Жанр: Электронное издание
ringmake
...ю... Он тут почву подготавливает, организацию сколотил.
Говорит, руководитель велел...
- Руководитель?!
- Да. Вы, Сергей Петрович, - уже более уверенно произнес Марий
Иванович.
Варфоломееву ничего не оставалось, как налить еще полстаканчика и
выпить. Давно же он не употреблял! Хорошо-то как, елки зеленые, послушаем,
пусть рассказывает, пусть сочиняет. Ему нету никакого дела до последствий,
и так интересно! Значит, он все-таки руководитель, он директор, быть
может, ха. Варфоломеев натужно рассмеялся.
- Доложите нам, Марий Иванович, - попросил настоятельно старика, а
сам подумал: не придет ли вместо Караулова Марта?
- А, - Чирвякин бессильно махнул рукой. - Бог с ним. Скажи мне одно:
ты знал?
- О чем? - как будто издевался Варфоломеев.
- Не мучай меня, скажи старику теперь. Неужели не знал, не
чувствовал, отчего так все получилось? Неужели там наверху, - Чирвякин
поднял поблекшие глаза, - все было известно?
Раздался звонок, веселый, нетерпеливый. Чирвякин весь как-то обмяк, и
лишь когда Варфоломеев сделал попытку встать, сказал:
- У него ключ, сам откроет.
Не ожидая приема, в полминуты на кухне появился Василий Караулов. Он
вначале попытался поздороваться за руку, прошел, не замечая Чирвякина, к
хозяину, дернулся, наконец оценил обстановку и принялся потирать
неиспользованную ладонь.
- С прибытием на нашу грешную землю.
Чирвякин все же привстал, как будто пытаясь освободить место, но
Караулов заботливо подскочил к нему, за плечи ласково усадил обратно.
- Сидите, сидите, Марий Иваныч, отдыхайте. - Он наклонился, повернул
пшеничную наклейкой к себе и цыкнул: - Ну, куда это годится, зачем же нам
суррогат употреблять, сейчас заменим, - и, не дожидаясь согласия, схватил
бутылку, исчез, а потом вернулся с дорогим пятизвездным коньяком. - Такой
момент, можно сказать, возвращение со звезд, чего же стесняться,
экономить.
Повернулся к буфету, открыл, - там, к удивлению хозяина, стоял
почетный хрустальный караул, - взял пару, приговаривая: "Ах, Марий
Иванович, ах, Марий Иванович, как же так?", обслужил и себе налил, но не
сел рядом, а замер в отдалении, чуть согнувшись, как официант.
- Что же, - Караулов сверкнул глазами, - за общее дело! - и тут же
выпил.
Варфоломеев мрачно глядел в стол, а Чирвякин поворачивал трясущуюся
голову то на одного, то на другого, наконец не выдержал, кряхтя,
приподнялся и разом осушил рюмку. Вдруг закачался, схватился за сердце и
чуть не повалился на пол. Вовремя его подхватил Караулов. Потом они вместе
с хозяином положили старика на диван, достали нитроглицерин и кое-как
скормили его ветхому существу.
- Ничего, ничего, - приговаривал Караулов, - старик еще крепенький,
еще вполне. Вон, гляди, глаза открыл. Ну, полежи, Марий Иванович, дорогой
ты наш человек. Ведь я тебя раньше не любил, а теперь ты мне как отец. Ну,
ну, выпей таблетку. Поспи тут пока.
Когда они вернулись на кухню, Караулов шепнул:
- Нужно торопиться, Сергей Петрович, старик плох. Хорошо, если месяц
протянет.
- Гм-м, - нетрезво отреагировал хозяин и добавил: - Пшел вон!
- Ту, ту, ту. Зачем же так? Это в вас папенька заговорил, Петр
Афанасич.
Варфоломеев качнулся и схватил Караулова за грудки. Ему не
понравилось, что этот человек употребляет имя отца. И еще, страшная мысль
прояснила сознание, он даже чуть вслух ее не произнес, но вовремя
остановился. На минуту рука ослабла, и тут же Караулов вырвался, на ходу
поправляя галстук.
- Фу, Сергей Петрович, нехорошо, костюм вот помяли. Вот так расплата,
вот так встреча друзей. Нет, лгу, не друзей, но все ж таки столько
пережито совместного, дорогого...
- Прохвост - про...
- Да, я, конечно, прохвост, - Караулов вдруг переменился. - Я,
конечно, прохвост. Да этот прохвост, пока вы там, извиняюсь, в Чермашню
летали, ночи не спал...
- Чермашню? - протянул Варфоломеев.
Караулов нагло ухмыльнулся.
- Да что мы будем считаться! Я-то никому не скажу, будьте покойны,
Сергей Петрович. Что там, в конце концов, городишко, городишко дрянь был.
Так, пунктик, даром что населенный, теперь же вон как вышло! А? А я ведь
подозревал, ну согласитесь, я первый признал вас, ибо сам видел - Бездна!
Там ведь и жизнь моя прошлая и будущая промелькнула. Такая силища, а?
Такой механизм! Вы ж только кнопочку нажали, а что произошло? Сколько
предметов преобразилось! Удовольствие. - Караулов потихоньку овладевал
ситуацией, а Варфоломеев все больше и больше жалел, что вытащил Васю из
клетки. - Так что время экспериментов прошло, пора и за дело браться.
- Хватит, я не желаю ни о чем с вами говорить.
- Э, нет, дорогой руководитель, поздно, поздно отмежевываться. -
Караулов захромал туда-сюда по кухне. - Куда ж вы без меня теперь? Вот,
хотя бы, где жить будете?
Варфоломеев заинтересовался.
- Да, да. Вы думаете, просто было квартирку-то отстоять за покойным
постояльцем?
- Как за покойным?
- Да вы что же думаете, вас в институте ждут не дождутся? Трагически
погиб, - после небольшой, но многозначительной паузы изрек Караулов, - при
выполнении служебного долга. Так и написали. Во время опытов оборонного
значения. Ну, там ребята толковые, не беспокойтесь, доведут задуманное, не
об этом думать надо...
- Но как же квартиру не отобрали? - искренне поразился хозяин.
Караулов расплылся и поправил депутатский значок.
- Настоял, ваш покорный слуга, решением райисполкома настоял на
учреждении музея-квартиры славного изобретателя. Вот пока только
экспонатов маловато. - Караулов, извиняясь, обнял окружающее пространство
руками. - Хозяин жил скромно.
Варфоломеев трезвел на глазах. Для ясности он еще выпил рюмку.
- Вот такие пироги. Нет теперь Сергеева, один вы и остались. Я только
удивляюсь, до чего удобно псевдоним иметь. Вы ж как бы и не он. Я и сам
уже подумываю, найти только не могу, мозги дырявые. Может, поможете, а? -
Караулов подождал. - Может, речкой какой назваться или полем, а лучше еще
- химическим сплавом, а?
- Зачем вам?
- Пригодится, обязательно пригодится. Вон даже Чирвякин, и тот имеет,
а я что, хуже? - Караулов почти обиделся. - Вы ж сами говорили,
конспирация. И то сказать, органы не дремлют, надо спешить. Может, завтра
и соберемся?
- Куда?
- Как куда, в столицу, конечно, в белокаменную. Конфетки-бараночки...
- оперным голосом затянул Караулов.
И здесь Варфоломеев с размаху ударил по столу, как это любил делать
Афанасич. С грохотом и звоном покатились хрустальные рюмки, бутылка,
правда, устояла, а вот Караулов с испугу уткнулся в буфет. В дверях
появился перепуганный Марий Иванович.
- Вон! - крикнул Варфоломеев, не замечая соседа.
- Ладно, ладно, сейчас уйду. - Караулов поднял с пола обломанную
хрустальную ножку. - Музейный инвентарь портите. Ну, я ж ничего, ладно,
спишем, - Караулов попятился задом, потом остановился и неожиданно, может
быть, впервые, перешел в наступление.
- Конечно, Караулов низкий человек, его можно и прохвостом назвать,
можно и ударить, чего там, не жалко, бейте. Это раньше он был нужен,
попользовались - теперь и выбросить можно. Только не рано ли? Может, еще
чем пригожусь? Ведь теперь вам, дорогой Сергей Петрович, не в космосе
гулять среди воображаемых проблем, теперь уж кончились фантазии,
реальность подступила, здесь уж и удавить-то могут, - Караулов сделал
паузу. - Здесь страна молчаливая, удавят, и никто не вздохнет, не охнет.
Только - шу, ветерок по степи, свезут во поле и там одного оставят. Ладно,
ладно, ухожу, только понять не могу - пьяный вы или вправду не понимаете?
Неужто еще сомневаетесь, от чего природа управляется, неужто не
догадались, что вся ваша распрекрасная наука единственно руководством
используется наподобие шестеренки, а шестеренки потому, что и вправду
существует такое устройство, механизм хитроумный, государством называется.
И не то даже, что вообще, в смысле устройства политических институтов, а
видите ли, вполне конкретно, ну вот как, например, велосипед. Нет, я не
намекаю на то, что вы, пардон, вроде как с велосипедом, здесь другое. Что
и говорить, хорошее изобретение, нужное, полезное, новое. Еще чуть,
глядишь, и вырвались бы наружу, к звездам, к большим объемам, стартанули
бы навсегда из отечественной системы к другим прочим мирам. Только не
вышло! Не вышло, обратно пришлось шмякнуться, потому как и там одно и то
же, потому как тянет обратно государственная сила, держит под натяжением,
мол, погуляй немножко, посмотри, отдохни, а потом и обратно в пенаты, в
глушь, к истокам и корням!
Варфоломеев наклонил голову, казалось, что ему тяжело. Караулов
напирал дальше.
- Я же тоже парил меж времен, щупал, на зубок пробовал, видел, видел,
как вы мимо пролетали, шептались, перешептывались, трубой в меня целились.
Кстати, - Караулов картинно хлопнул себя по лбу, - где мечтатель наш
провинциальный, просветитель болот? Достиг все-таки или почил, отмечтался?
Помню, помню, на боку было написано "Е.П.". Наверно, это самое Е.П.
встретил там? А? Ну, бог с ним, человек бесполезный, нам же другое
подавай, практическое, осязаемое, да помягче, побелее... - Здесь Караулов
все-таки превозмог себя и свернул в сторону. - Да что мне, больше всех
надо? Пусть, пусть страна катится под откос. Только, Сергей Петрович,
история ведь не простит. Нет, ну, положим, барельеф повесят, музеишко
какой-никакой, но ведь народ-то не пойдет. Все порастет быльем, силосом,
весь ваш подвиг космический. Так скажут: ну летал, странствовал на
государственные денежки, ну и что? А как же четвертый переворот? Как
великая реформация степных просторов? А?
Варфоломеев удивленно посмотрел на Караулова.
- Вспомнили? Вспомнили наконец! Дорогой мой руководитель, чего
стесняться, надо рычаги брать в свои руки, а после уж - твори, мечтай,
народ!
- Какие рычаги? - возмутился хозяин.
- Ну, ну, не прикидывайтесь, - Караулов полез к себе за пазуху,
пошарил там и вытащил на свет божий большой поржавевший ключ от амбарного
замка.
- Что это?
- Ключик-с, - сладко пропел народный депутат, - от тех самых
рычажков, коими государство-то и управляется.
Ключ завертелся на короткой толстой шее. Варфоломеев замотал головой.
- Не морочьте мне голову, шут.
- Нет уж, позвольте, - Караулов запрятал обратно ключ и погладил себя
по груди. - Мне не верите, так хоть у Чирвякина спросите! Марий Иванович,
что ж вы молчите, объясните руководителю, от чего этот самый ключик
происходит? Ну-ка, расскажите, смешной человек, как там рычаг сельского
хозяйства, рычаг промышленности?...
- Рычаг тяжелой промышленности, - поправил Чирвякин.
- Да, да, ее самой, - подхватил Караулов.
Варфоломеев строго посмотрел на соседа.
- Да, Сергей Петрович, я раньше не рассказывал, боялся. Извините,
трусил, но теперь уж все равно, все вверх тормашками, - Чирвякин
приостановился, набирая воздуху. - Видел, видел машину за кирпичной
зубчатой стеной, стоит зверем железным, малиновым звоном позвякивает.
Правда, давно это было, лет пятьдесят назад, может, теперь уж и нету
ничего в помине. А вот ключик хранил от двери дубовой, где механизм укрыт.
А при ней человек странный...
Чирвякин замялся, а Караулов тут же вставил:
- Наверное, и рычаг специального машиностроения имеется. Да, да,
вашего любимейшего. Все, все имеется, только нужно взять. - Караулов повел
руками, будто и вправду уже держался за что-то такое управляющее. - Вот
здесь-то ваш аппарат и пригодится. Ведь мы ж не в другую вселенную
полетим, здеся рядом, восемьсот верст. Чик, и перенесемся, минуя
оборонительные кордоны. Насчет стартовой площадки не сомневайтесь, я уже
людей подобрал, место расчистил, якобы для монумента, на самой горе, на
самой круче. Далеко оттуда видать, прицелиться можно!
Они сговорились свести меня с ума, подумал Варфоломеев. Все, все
осточертело, он не хотел ничего предпринимать, ему надоело действовать. Он
надеялся вернуться к нормальным условиям, успокоиться, одуматься, но тут
все не то, тут все исчезло. Ничего родного, никого. Никого, даже ее не
осталось.
- Ее, - прошептал в наступившей тишине хозяин.
Чирвякин с опаской стал оглядываться по сторонам, полагая, что соседу
плохо, а Караулов понимающе покачал головой и предупредительно заверил:
- Ее найдем, не сомневайтесь, - и подхватил под руку Чирвякина. -
Пойдем, Марий Иванович, руководству тоже отдыхать надо.
9
Сколько прошло лет? Пять, десять, сто? Он не знает, он потерял
чувство времени, как будто враз и навсегда исчезла четвертая мнимая
координата, и он больше не несется вдоль нее со скоростью электрического
сигнала. Все одно и то же: координаторная, старый двор, крепостная стена и
Бошка, вечный неизменный Бошка с вечным обещанием вылечить его покоем.
Часто ему кажется, что и эти неизменные атрибуты тоже фикция, мираж,
оптическое явление, преломление окружающего мира в толстом свинцовом
стекле, и он не человек с именем реки, а высохший палеонтологический
экспонат, желтый, сморщенный, испепеленный тысячами тысяч любопытных,
фанатически преданных, туристических взглядов.
Убийство Бошки! Какая чепуха, какой романтический наскок. Разве можно
убить мираж? Единственно, только если разбить стекло, освободиться из-под
прозрачного савана. Как тяжело быть живым после смерти! Нет, другое дело -
сгнить и раствориться для новых жизней, там, внизу, во мраке, под землей.
Как они посмели сделать из меня чучело, как это пошло, примитивно, старо!
Люди с плоскими мыслями, они не могут себе представить, что я вполне
человек, со страхами, с болячками, с тяжелой мысленной кашей. У меня тоже
есть желания!
Имярек спит, и ему снится страшный сон, будто он умер не вполне, а
его похоронили, но не в земле, как полагают гуманные традиции, а в
стеклянном ящике, и поставили в гранитном склепе, и показывают прохожим
для изъявления чувств. Сквозь сомкнутые веки он едва замечает их
жалостливые лица и пытается дать сигнал: мол, жив, жив. Освободите, или
убейте до конца. Он пытается моргнуть, двинуть пальцем - не получается. Не
видят, не замечают, не хотят даже догадаться, вытащить из тесного
стерилизованного объема. Ему в голову лезут спасительные мысли о
бактерицидном гниении. Небольшая щелка, одна-две бактерии для начала, а
дальше пусть жрут и размножаются, вот он я, ешьте. Или я несъедобный?
Вдруг мечты отступают, и над ним наклоняется высокий подтянутый
человек с маленькими хитрыми глазками. Имярек видит по глазам, что это не
просто любопытство, но глубокое, почти профессиональное исследование.
Кажется, его интересует не внешняя пожелтевшая оболочка, а что-то внутри.
Да, да, как будто человек пытается понять, кто перед ним - высохшая
бабочка или все-таки человек. Имярек напрягается изо всех сил, пытаясь
дать хоть какой-нибудь знак, хоть какую-нибудь весточку, мол, здесь я,
здесь, еще живехонький, только неподвижный. Поговори со мной, выясни
что-нибудь, я еще вполне, вполне могу пригодиться. Пожалей меня, умный
человек, освободи, если можешь. А ведь можешь, по глазам вижу - можешь.
Разберись, ведь ты много думал обо мне, переживал за меня, мучился надо
мной. Я теперь уже не тот, прости за прошлое, возьми меня отсюда, авось
пригожусь, даром что мозги выпотрошили, я еще ох как очень могу для
человечества послужить. Не получается, незнакомец не замечает малых
шевелений, отодвигается. Вот почти ушел - и вдруг поворачивается,
выдергивает с лацкана булавку и пытается нанизать на нее лежащее тело.
Имярек просыпается. Он с детства не любил коллекционеров, и теперь с
радостью вытирает со лба холодный пот. Вот счастье, - горько усмехается, -
проснуться и снова оказаться в бошкиной тюрьме. Есть чему порадоваться. Он
массирует затекшую шею, поправляет подушку повыше. Слышит, как внизу Бошка
упражняется с метлой, звонко постукивает подкованным сапогом на правой
хромой ноге. Артист. Прикидывается дворником. Он вечно кем-то
прикидывается, то усищи себе наклеит, то брови, - все ему сходит с рук.
Неужели там за стеной не найдется никого, чтоб проучил шута? Впрочем, был
один раз инцидент. Имярек вспоминает, как однажды в праздничный весенний
день в координаторную прибежал разъяренный Бошка. Такого еще не было.
Парик съехал на одно ухо, в глазах чуть не слезы, а во рту голубиное перо.
Что же произошло? - подумал тогда Имярек, - забастовка, бунт, а может,
вооруженное восстание? Обычно в такие праздничные дни Бошка был особенно
весел, разговорчив, даже позволял Имяреку почитать какую-нибудь
исключенную из дозволенного списка книгу. Казалось, что Бошка месяцами
ждет праздника. Да что казалось - безоговорочно и точно, праздничное
шествие действовало на Бошку лучше всяких лекарств. После очередной
манифестации он молодел лет на двадцать. И вдруг на тебе - обратный
эффект. Бошка затравленно вращал глазами, плевался и матерно вспоминал
кого-то из близких. Чем можно было обидеть диктатора? И тут Имярек
вспомнил старую каторжную легенду, почти анекдот, передававшийся из уст в
уста соратниками по партии. Бошка был начисто лишен чувства юмора, но был
умен настолько, что вполне понимал это обстоятельство, и от этого самым
страшным оскорблением считал смех по его адресу. Это выяснилось, когда
один из товарищей, теоретик и балагур, сочинил, будто Бошка заблудился
однажды в тайге и попал в медвежье логово. Медведь и спрашивает пришельца:
"Чем кончается "Критика готской программы?" Ответишь - отпущу". Бошка
испугался, наделал посреди берлоги здоровенную лужу, и бежать. А медведь с
криком - "Точкой кончается, точкой!" - вдогонку, да только ботинок с ноги
и стащил. От того, говорят, теперь Бошка и хромает. Очень Бошка не любил
этот анекдот, до того не любил, что автора одним из первых расстрелял. И
вот снова над ним надсмеялись. Значит, есть еще кому, значит, еще остались
неповрежденные умы, иначе откуда на голове у него склеванное место и
откуда в руках два листа нотных знаков на тихие и спокойные слова?
Прошло еще несколько дней. Варфоломеев заперся, телефон отключил и
только отпирал Чирвякину, с которым договорился об особом пароле: три
коротких звонка - значит, сосед. Однажды, правда, не выдержал и позвонил в
институт. К телефону подошел Зарудин.
- Але, кто говорит?
- Позовите, пожалуйста, товарища Сергеева, - зажав рукой нос,
попросил Варфоломеев.
В трубке часто задышали. Потом изменившимся нервным голосом
переспросили:
- Кто говорит?
- Капитан Трофимов из госбезопасности.
- Перезвоните в отдел кадров, - не сдавался бывший подчиненный.
Тогда Варфоломеев применил последнее средство.
- Позвоните, пожалуйста, Эс Пэ.
- Эс Пэ!... - чуть не вскрикнули на том конце. - Эс Пэ нету, умер...
Варфоломеев бросил трубку и больше уже никуда не звонил. Даже
Чирвякину несколько раз отказал, но потом сдался - есть ведь тоже что-то
надо. И вот наступил решительный момент. Еще прошлой осенью, не имея в
общем на то никаких оснований, он установил неизбежность сегодняшней
комбинации. Нет, конечно, он не мог знать, что это произойдет именно
теперь, в прозрачный июньский день, когда летняя жара вдруг схлынет под
раскаты грозовых разрядов и молодые каштановые аллеи отбросят троекратно
увеличенные тени по улице академика Курчатова. Но что это произойдет,
уверен был точно. Тому доказательством служило особое состояние,
незаметное для обыкновенного ума, но ох как хорошо известное всякому
истинному естествоиспытателю. В такие мгновения разум испытывает некое
странное парадоксальное состояние, спокойный восторг, в такие минуты, - а
их было немало в жизни Сергея Петровича, - человек уже становится равным
некоему божеству наподобие идеальных существ Пригожина.
Только-только жаркое июньское солнце набросилось на влажные равнины
левобережья, едва атмосферное электричество, гонимое ветром, отгрохотало в
сторону голосеевского леса, в квартиру Варфоломеева позвонили тремя
короткими сигналами. Хозяин перевернулся на другой бок. Пароль повторился,
но уже более настойчиво. Пришлось идти открывать.
На пороге стоял Чирвякин, за ним, чуть справа, одной ногой на
лестнице, капитан Трофимов, и еще пониже, отвернувшись в пол-оборота,
заглядывая в пролет, наклонилась чужая женщина. Оттуда, снизу, доносились
удаляющиеся шаги. Женщина повернулась к Трофимову. "Догоните его, он
забрал тетрадку", - едва расслышал хозяин. Капитан сорвался с места и
исчез. Тут же куда-то пропал Чирвякин, а может быть, он пропал позже, во
всяком случае Сергей Петрович совсем потерял его из виду.
- Входи.
Соня поправила прилипшую к шее мокрую прядь. Потрогала висок и снова
пригладила волосы. Потом скользнула взглядом по картонной табличке со
смешными карауловскими каракулями "Музей-квартира конструктора
С.П.Сергеева. Охраняется государством. Вход воспрещен".
Не дотрагиваясь до гостьи, Варфоломеев протолкнул ее мимо кухни, мимо
гостиной, мимо пустой комнаты, где перед стартом была свалена провизия.
Перед трюмо Соня остановилась.
- У вас есть расческа? Моя осталась в сумочке.
- Расческа, - повторил Варфоломеев. - Нет. Впрочем...
Он отодвинул ящичек трюмо, где лежала массажная щетка Марты, взял,
автоматически выдергивая волосы, и протянул Соне. Та улыбнулась и
принялась приводить себя в порядок. Чего угодно ожидал Варфоломеев, но не
такого прихода. Он растерялся. Как она спокойна, как неестественно
естественна! Он часто представлял их встречу, готовился, подыскивал слова,
возражения, заранее предполагая язвительный тон, насмешки, наконец,
горькие справедливые обвинения. Как тогда, у библиотеки. Это было бы
естественно, логично. В конце концов, и он чувствовал, как виноват, а
тут...
- У вас есть гитара? - спросила Соня.
- У меня все есть. - Теперь усмехнулся хозяин.
Соня улыбкой поддержала его и расположилась на диване, подогнув под
себя ноги; взяла тут же найденный инструмент, поскрипела высохшими
колками, вытерла пальчиками деку и запела:
Глядя на луч пурпурного заката,
Стояли мы на берегу Невы...
Вот существо, думал Варфоломеев, следуя душой за старинным текстом.
Вот и развязка всяческим сомнениям. Как она поет! Он бы сейчас закрыл
глаза, но не мог, не отпускали мраморные пальчики. Правая ладошка неумело
скользила вдоль струн, как часто бывает у самоучек, и аккорды получались с
шепотком. Но этот недостаток умело скрывался особым, нежным подходом к
делу, таким же редким, как истинный чистый талант. Да, он не ошибся, -
такое надоесть не может. Вот минутка, вот где время длиться начинает, и
просто как, безо всяких там особых приспособлений, без цельнометаллических
конструкций, чертежей и схем, само собой плывет, как хочет, через поток
пространств и времен, вперед, вперед, в неизвестное место. Впрочем, почему
неизвестное? Там давно ждут его и ее. Человек - романтическое существо,
ему хочется вечно побеждать для любви. Как хорошо, что он снова верит в
это. Ему, изобретателю чудо-аппарата, теперь уже летать по старинке, без
расчета и плана, но лишь по зову сердца.
Соня пела негромко, глядя куда-то за спину хозяину, а лицо было
спокойным и серьезным. Что будет дальше? - гадал Варфоломеев. Пусть поет
еще. Пусть не останавливается, там за последним стихом неизвестность, кто
его знает, с чем она пришла. Не дай бог, если что.
Романс внезапно прервался.
- Вы не слушаете.
- Нет, нет, наоборот... - он запнулся, обнаружив, что нервничает. -
Пой... Пойте дальше.
- Вы не слушаете, - не замечая оправданий, продолжала настаивать
Соня. - Вы не разбираете слов, а между тем все дело было в словах.
Впрочем, зачем я вам это говорю.
Соня хотела еще сказать что-то строгое, но остановилась. На губах
опять заиграла доброжелательная улыбка, она протянула руку и пошевелила
указательным пальчиком. Этот недвусмысленный жест окончательно сбил
хозяина с толку. Он поднялся и, преодолевая сопротивление инерции, тяжело
пошел навстречу. Так в невесомости под действием руки перемещается
чугунное тело посадочного бота, - промелькнуло не к месту в запутанной
голове шалопута.
- Идите сюда, волшебник. Я ведь вам нравлюсь, правда?
- Давно, - выдохнул хозяин.
- Можете поцеловать меня.
"Соня, Соня", - бестолково шептал Варфоломеев, целуя нечетные месяцы,
будто желая узнать, сколько дней в июле. Потом перешел к четным, потом
снова вернулся к началу года. Сейчас он уже не спешил и двигался медленно,
стараясь быть внимательным ко всему. Он видел, что ее рука потихоньку
пододвигается для удобства счета. Кожа ее стала жестче и имела теперь не
таинственный горьковатый привкус женщины, а сладковатый диетический вкус
детского питания. Странно. Он на мгновение открыл глаза, чтобы отыскать
пуговицу на рукаве. С укором подумал, как можно носить платье с длинными
рукавами в такую жару, потом вспомнил, что наверное она только что
приехала, и тут же ее оправдал. Что и говорить, он, такой щепетильный и
требовательный в других случаях, сегодня был настроен весьма либерально.
Он даже остановился на полпути, оторвался ненадолго, посмотреть ей в
глаза, молча признаться и получить взамен окончательно
...Поділитися у соцмережах
