Жанр: Электронное издание
RESCUE
...?
- Договорились, - медленно ответил мальчик.
- Вот и хорошо. Знаешь еще что... в машине у меня термос с кофе...
Он даже не успел закончить фразу. Мальчик вскочил и опрометью кинулся
вон - крик профессора догнал его уже в дверях:
- Стой!!
Мальчик обернулся, поскользнувшись на бумажной ленте:
- Что?
- К черту... - выдохнул профессор. - Вдруг страшно стало. Будь здесь.
Мало ли кто там еще... Будь здесь, - мальчик хотел что-то сказать, но
профессор поспешно добавил: - Да мне и пить-то, в сущности, нельзя.
Выльется. Лучше принеси автомат, возьми у кого-нибудь. Если не... трудно.
Стрелять я в случае чего смогу.
- Я тоже смогу, - жестко сказал мальчик, идя назад. Шелестели,
проминаясь, ленты под его ногами. Профессор чуть улыбнулся.
- Тогда принеси два.
С ненавистью, словно присохшие нечистоты, мальчик стряс с автомата
цепляющиеся за него отдельные руки. Порознь они шлепнулись в мягкие
вороха.
- Я послежу за дверью, пока ты работаешь, - сказал мальчик, нагибаясь
над другим автоматом.
- Хорошо. Потом поменяемся, - профессор опять скосил глаза на часы. -
Еще минут семь.
Помолчали. Мальчик пристроил автоматы на крупном обломке, за которым
можно было укрыться. С дробным шумом, особенно резким в тишине, раскатился
щебень. Профессор жевал губы, глаза его были полузакрыты. Потом чуть
тряхнул головой.
- А, нормально. Успеем.
Мальчик полулежал в своей засаде, опершись локтем на обломок, другую
руку уложив на приклад одного из автоматов и не сводя глаз со входа.
- Знаешь, - сказал профессор, с нежностью глядя ему в затылок, - я
так привык работать в спешке, что иначе да-авно уже не могу. Всегда кто-то
дергал - то враги, то друзья... А между семьями как разрывался!.. Всегда
было ощущение - есть два часа свободных, надо что-то слепить, потом ведь
буду занят. Главное, мне самому так казалось: наука, подумаешь, белиберда
какая, формулой больше, формулой меньше... а дело - там, где живым людям
что-то нужно. Поэтому, наверное, так и не сделал ничего глубокого. Всегда
хотел. Но так и не сделал, - с глухой, уже почти улетевшей горечью
повторил он. - Когда вдруг оказывалось, что я ничего не должен и никуда не
спешу, я мог только смотреть в потолок и думать: ах, как я устал... - Он
облизнул губы, кожа на них свисала белесыми сухими лохмотьями. Улыбнулся.
- Я это к тому, что осколок - как раз то, что мне надо, чтобы за четверть
часа качественно сделать двухдневную работу.
Мальчик распахнутыми глазами коротко оглянулся на него и снова
уставился в темный проем. Он очень боялся пропустить. Очень боялся
упустить момент, когда, нажав на спусковой крючок, сможет наконец сделать
что-то хорошее.
- Они же все равно все погибнут, - несмело сказал он.
- А вдруг нет? - ответил профессор.
Мальчик опять покосился на него. И опять отвел взгляд.
- Скажи, - жадно спросил он, стиснув приклад так, что на побелевших
пальцах проступили голубые вены. - Ты всегда чувствовал, что все чужое?
Всегда?
Профессор, глянув на часы, шевельнулся, попытавшись встать. Коротко
застонал и обмяк.
- Пожалуй, - ответил он, чуть задыхаясь. Опять напрягся и опять
обмяк. - Иногда... иногда забывал. Когда любил. Помоги мне взгромоздиться,
пожалуйста, - смущенно попросил он. - Я совсем прокис.
СЫН
Лимонно-желтая луна стояла в небе, набросив на пустыню исчезающе
тонкое покрывало прозрачного света, и мальчик не зажигал фар. Закусив
губу, он вел машину поверх промерзших теней, а когда делалось невмоготу,
останавливался и плакал.
Уже возле дома он все-таки не выдержал. Спрыгнул из кабины, увидел
темный контур знакомого строения, из которого, ничего еще не зная и не
чувствуя, вышел, казалось, так недавно, - и весь этот взорванный день,
весь сразу, снова встал дыбом в его сердце. Он рухнул как подкошенный;
судороги стыда и боли колотили его об заиндевелый песок, плотный, как
сухая кость. "Я плохой!!" - кричал он, захлебываясь слезами, и пытался
отбить руки об этот песок, но вместо смерзшегося наждака ладони
нескончаемо ощущали последнюю, замирающую дрожь тела того, кто дважды его
здесь спас, кого он подставил под удар и убил, подло бросившись наутек в
свой чудесный светлый мир.
Он затих, когда луна коснулась горизонта. Вытянулся, глядя в
расстрелянное звездами небо. Морозная ночь не издавала ни звука. Она все
проглотила. Ничего не менялось. Ничего не изменилось тогда, когда он
вспомнил. И ничего не изменилось теперь, когда он ожил.
Он повернул голову. Мороз пробирал. Но мальчик лежал и смотрел на
созвездие, которое здесь называли Корзиной Цветов. Он часто смотрел на
него по ночам. Слабенькая звездочка теплилась и мерцала там, почти теряясь
в страшном блеске плывущего неподалеку красного гиганта. И там же, чуть
выше, по нескольку раз в ночь пробегала юркая, как крыса, искра сателлита.
Теперь минуты могли, как жвачка, чавкать сколько угодно - сателлит не
появлялся.
Вот что изменилось. Все-таки что-то меняется.
Мальчик поднялся и, чуть пошатываясь, побрел к дому. С него осыпался
песок.
Он вошел и ощутил присутствие. Остановился у порога.
Зажег свечу.
Проступила комната. Расплющенный стол. Выбитое окно. Остатки книг,
собранные в развалинах и аккуратно расставленные вдоль уцелевших стен.
Девочка. Сжавшись, она сидела в углу и смотрела на него мерцающими
стеклами противогаза.
Секунду он вглядывался, как бы не узнавая. Потом подошел ближе.
Устало спросил:
- Откуда ты?
- Это ты кричал так страшно? - спросила она.
И тогда, ощутив вдруг, что ему, кроме нее, некому рассказать о том,
что ему открылось, о главном, которое он понял наконец, он проговорил:
- Я плохой.
Она помедлила, а потом проговорила едва слышно, не столько спрашивая,
сколько утверждая:
- Ты мне не рад?
Он задохнулся. Это снова было как удар. Она говорила о своем главном.
О том, о чем не с кем было говорить ей. О том, что заставило ее бросить
все, помогло неведомо как ускользнуть из бункера, гнало через пустыню,
двадцать километров через сумеречную ледяную пустыню, поперек крысиных
троп, мимо крысиных городов... О том, что, быть может, спасло ее на этом
пути. О том, благодаря чему он не был теперь один. Это было не его
главное, совсем другое главное, он даже не очень понимал, что это главное
собой представляет, - но он готов был пасть ниц перед ним и драться за
него.
И оттого он должен был уступить. Оттого, что он все это понимал, и
оттого, что все-таки был сильнее, - он ответил ей правду о ее главном,
оставив правду о своем главном для себя:
- Я тебе очень рад.
- Смотри, - насупившись, сказала она, будто предупреждая его о чем-то
неприятном. - У меня никого, кроме тебя, нет.
- У меня теперь тоже.
Она порывисто вздохнула внутри своей маски - узенькие плечи судорожно
поднялись и опустились.
- Вот, - сказала она. - Нет, так не могу. - И вдруг резко, обеими
руками, стянула с головы противогаз. По плечам рассыпались темные волосы.
Исподлобья глянула на мальчика робко и гордо.
- Ты с ума сошла... Тебе нельзя, здесь все излучает!
- Подумаешь! - совсем решившись, она швырнула противогаз, - тот мягко
шлепнул резиной о дерево где-то в темноте, - и глубоко, с удовольствием
почти демонстративным, но искренним, вдохнула морозный воздух. - Хочу,
чтоб ты меня видел, - призналась она. - И все равно меня днем должны были
убить.
- О чем ты? - тихо спросил он.
Она внимательно посмотрела ему в лицо.
- Ты стал другой. Совсем... совсем... - не смогла подобрать слова и
только опять порывисто вздохнула.
- Почему тебя должны были убить?
- Потому что я же должна была встать и пойти за тобой. Я хотела пойти
за тобой! Получилось же, что вроде как я тебя заманила. Надо было, чтоб
меня убили... Очень хотела встать. А сама реву и не могу подняться,
руки-ноги отнялись. Так страшно, когда стреляют.
- Да, - медленно проговорил он, - страшно.
- Ты тоже знаешь? - вскинулась она. - Страшнее этого ничего нет,
правда?
Есть, подумал он, но смолчал, глубоко дыша и сосредоточиваясь. Он уже
знал, что будет делать. И только очень тосковал, что опять может не
получиться. И хотя это было бы вполне естественным - он так устал за день,
он совершенно измотался, пытаясь спасти отца, - ему было плевать на все
объяснения поражения. Ему нужна была победа.
- Как хорошо, что ты тоже знаешь! Вообще, так хорошо знать что-то
вместе, да? Ты когда говорил сегодня в школе, я прямо чуть с ума не сошла.
Со мной никогда-никогда такого не было. Вдруг поняла, что ты так все мое
понимаешь, что... что без тебя меня и нет! - Она звенела, словно камень
свалился у нее с души, словно было неважным то, что она начала умирать и
каждый вдох убивает и убивает ее, - она отдавалась, открывалась ему,
рассказывала сны, рассказывала, какое мороженое больше всего любила до
войны, рассказывала про самых смешных из тетенькиных посетителей и сама
смеялась, вспоминая; а он слушал и набирался сил. А потом проговорил:
- Ну что, малыш. Хорошо. Давай попробуем.
Она с готовностью умолкла, завороженно глядя на него. Длинное пламя
свечи стояло в ее глазах. Он придвинулся к ней вплотную, сел поудобнее.
Положил ладони ей на голову с двух сторон. Губы ее приоткрылись; веки,
вздрагивая, медленно упали.
- Давай попробуем, - повторил он, и она самозабвенно кивнула в его
ладонях.
- Попытайся расслабиться. Почти уснуть. - Она вскинула на него
удивленный взгляд. Он пристально смотрел ей в глаза. - Уйди в себя.
Глубоко-глубоко. - Веки ее опустились снова, тяжело и безвольно. - Вот
сюда, где мои ладони. Ощути. Слева. Маленький шарик. Над ухом, внутри. В
голове. Упругий пушистый мячик. Ощути его. Он такой нежный. Потрогай его
мысленно. Пальчиками потрогай.
Ее пальцы слабо шевельнулись, точно ощупывая приснившуюся горошину.
- Постучись в него тихо-тихо. Приласкай. Умеешь ласкать? Умеешь.
Учись. Скажи: мячик-мячик, откройся. Скажи ему. Он поймет. Он хороший,
добрый мячик. Там, внутри, он очень горячий. Там вспышка и много сил.
Скажи ему ласково. Скажи тихо: мячик, откройся, пожалуйста, мне очень
нужно. Очень. Очень. Очень, очень нужно. Захоти и попроси. Тихонечко:
мячик-мячик...
С изумленным, восторженным, почти болезненным вскриком девочка
прянула, выпав из его устало повисших рук. Он откинулся на стену спиной и
затылком. Часто дыша, трепеща, девочка стояла перед ним на коленях.
- Удалось... - совсем обессиленно проговорил он. - Надо же... Как мы
похожи. Как мы все-таки похожи...
- Что ты сделал? Так горячо внутри... и хорошо, ясно... Пульс даже в
пальцах слышно...
- Поднял фильтрацию.
- Что?
Он помолчал, вяло прикидывая, как объяснить. Сказал:
- Теперь ты - как я.
Обеими ладошками она захлопнула себе рот, а потом схватила его руку и
прильнула к ней губами.
- Совсем-совсем?
Он не ответил.
- Ты кто?
Он не ответил. Его знобило. Он сидел с закрытыми глазами, коротко и
тяжело дыша, распластавшись по стене спиной и плечами. Тогда она снова
уткнулась в его ладонь и перепугалась, поняв, какой эта ладонь стала
теперь немощной и холодной. Некоторое время она дышала на его пальцы,
робко и беззвучно пытаясь их согреть. Минут через десять его дыхание стало
глубже и реже. Она спросила едва слышно:
- Ты спишь?
- Нет, - ответил он безжизненно. - Просто очень устал. Прости, малыш.
- Поспи.
- Очень устал. Не уснуть.
Она прыснула и тут же, словно извиняясь, опять прижала его ладонь к
губам. Потом все же пояснила:
- Я, например, когда устала, засыпаю буквально пока ложусь.
Он усмехнулся. Рука его постепенно отогревалась.
- Я люблю спать, - призналась она. - Сны так люблю... Тебе снятся
сны?
- Конечно.
- Про что?
- Про Землю.
- Про что? - не поняла она.
Он не ответил. Она подождала, потом вздохнула:
- Как странно все...
Он встрепенулся. Жадно полыхнув на нее глазами, спросил
скороговоркой:
- Все - будто чужое, да? Не такое, как должно?!
Она опять вздохнула и пожала плечами.
- Да нет... не знаю. Какое есть.
Он сник.
- Я не то сказала? - испугалась она. Он не ответил. - Ты обиделся?
- Нет, что ты.
- Ты не обижайся на меня, пожалуйста. Я и так все время боюсь, - она
запнулась. - Знаешь, мне так хорошо никогда не было. Будто снова с мамой,
с папой - только еще смелее. Но такое чувство, что карабкаюсь уже
высоко-высоко, и сил нет держаться, и отпустить нельзя, потому что если
упадешь - разобьешься насмерть... Понимаешь?
Она была как на ладони перед ним. Он покивал, чуть улыбаясь: конечно,
понимаю. Ласково и молча погладил ее по голове.
- Ты добрый... У меня просто слезы наворачиваются, как я чувствую,
какой ты добрый. Ты еще кому-нибудь откроешь шарик?
Он сгорбился.
- Не знаю, малыш. Не знаю, что делать. Спасти от радиации и мора? Но
до войны не было ни того, ни другого - и что с того? Позвать звездолеты?
Мы помогать любим... Но вы-то что станете делать? Пять миллиардов вас
было!!
Затаив дыхание, она ждала, что он скажет еще. Он молчал. Тогда она
попросила несмело:
- Тетеньке открой, пожалуйста. Она тоже добрая.
Он засмеялся неприятным, беззвучным горьким смехом, и сейчас же у нее
болезненно вырвалось:
- Опять не то?..
- По знакомству, да? - зло спросил он.
- Господи, ну что теперь-то? Ты прямо весь в каких-то... в больных
гвоздях. Не знаешь, где зацепишь. У тетеньки, - добавила она возмущенно, -
таких капризных мужчин ни разу не было!
Он долго смотрел на нее с отстраненным изумлением, словно увидел в
первый раз. Затем холодно отчеканил:
- Все достойны спасения! Понимаешь? Все!
Осадил себя. Снова откинулся спиной на стену.
- Прости, малыш. Ты лучше не заводи меня.
Она перевела дух. Ей показалось, что сейчас он ее ударит.
- Буду заводить, - с отчаянной храбростью сказала она. - А ты говори
все-все. И я тебе.
Он помедлил, испытующе глядя ей в глаза. Она кивнула несколько раз,
не пряча взгляда.
- Я... считал себя лучше вас, - сказал он, стараясь говорить спокойно
и мерно. - Но оказалось, что не подличал и не врал только потому, что мне
ничего не надо было. А когда понадобилось - ого! Значит, если бы нуждался,
как вы, то подличал и врал бы, как вы? А ведь... ведь... триста лет
коммунизма у меня за спиной! Три века! Это, что ли, ничего не значит?!
Значит!! Значит, отдельный человек ни в чем не виноват! Просто на краю
люди сходят с ума! Это как боль, как туман. Невозможно побороть!! - он
вдруг понял, что кричит, и снова попытался овладеть собой. Вздохнул
медленно. - Люди такие разные... сложные... ты не представляешь. А на краю
людьми остаются только те, кто махнул на себя рукой. На краю остаются
только святые и мерзавцы. Одни махнули рукой на себя и стали святыми.
Другие махнули рукой на все, кроме себя, - и стали мерзавцами. А
остальные... то ли случая выбирать не представилось, то ли махнули на все
вообще... они никем не стали. И суть одна - беспомощность... Нет, надо
увести людей с края.
- Так ты нас уведешь? - зачарованно выдохнула она, наконец дождавшись
этих слов.
Стало тихо. Удивительно тихо. Ночь, как громадная вода, неслышно
текла над детскими головами.
- Просто не знаю, - пробормотал мальчик. - Просто не знаю, как
подступиться.
У нее опять слезы горячо наполнили гортань и переносье - такое
страдальческое лицо сделалось у него.
- Но ведь он же смог... - глухо сказал мальчик.
Она хотела спросить, кто смог и что, но он резко поднялся и -
взметнулась сзади, отставая, рубашка - подошел к вышибленному в звездную
ночь окну. Стоячее пламя над огарком вздрогнуло и заплескалось.
Рубашку-то извозил - страх, подумала девочка. Давно стирать пора, да
прокипятить бы с порошком... Прокипятишь тут, как же.
- Свеча догорает, - негромко сказала она.
Интересно, он бы обрадовался, если б я выстирала? Наверное, нет.
Наверное, даже бы не заметил. Наверное, его вообще ничем обыкновенным не
обрадуешь. Ой, мамочки...
Опершись ладонями на подоконник, мальчик смотрел в мерцающую пустыню.
- Во всяком случае, не убегу, - сказал он.
ЭПИЛОГ. УТРО
Прямая и тонкая, как камышинка, она потянулась, запустив пальцы в
волосы на затылке, и, медленно переступив, окунулась в алое сияние,
стоявшее в окне.
- Как хорошо, - умиротворенно произнесла она, подставляя свету лицо с
зажмуренными глазами. - Солнышко... Солнышко красное, и давно же я тебя не
видала... - она приоткрыла глаза, и лицо ее вздрогнуло и смерзлось.
Секунду она все еще смотрела в окно, потом, присев, стремительно
обернулась: - Они все пришли.
Их было без малого шесть тысяч. А год назад было без малого пять
миллиардов. Все они в меру сил и разумения жили, заботились о себе,
заботились о своих близких, исполняли то, чему их научили. И наконец убили
друг друга. Ни для чего. Убили - и впервые почувствовали, что что-то
неладно. Но продолжали в меру сил и разумения жить и убивать друг друга.
Потому что были вещами друг для друга. Потому что за восемь тысяч лет так
и не научились организовывать себя иначе как принуждая и убивая. Друг -
друга.
И наконец в равной мере ощутили тупик. В равной мере познали
безнадежность. Министры, и шахтеры, и стражники. Такие разные. Такие
одинаковые. Такие немногочисленные. Все они теперь стояли здесь.
- Уведи их.
- Здесь некуда идти, - мальчика била дрожь.
- Уведи их, пожалуйста. Ты такой умный. Такой сильный.
- Здесь ваше место! - бешено выкрикнул он и стиснул кулаки. - И
гибель, и спасение! Здесь!!
- Ну, просто поведи куда-нибудь!
- Ты думаешь, тяжелой дорогой можно искупить то, что совести нет?
Перетащиться на сто километров в сторону и прикинуться обновленными?
- Не знаю. Это слова. Сначала надо уйти, - она опять прижала его
ладонь к губам, к щеке. - Хоть куда-нибудь! Как ты не понимаешь? Хоть
куда-нибудь отсюда! Ну обмани их. Только не отнимай надежду.
- А если б я обманул тебя?
Она отчаянно тряхнула головой.
- Подумаешь!
Он дико, свирепо зыркнул на нее из-под свесившихся на лоб волос.
- Да что вы за люди!! Только бы бегать взад-вперед! Спасение - это не
суета! Это - работа! Послушай. Ваши ученые давно доказали, что нужно
создать строй, который уведет людей с края. Мало того - нужно успеть его
создать! Так хоть палец о палец бы кто стукнул! Конечно! Каждому кажется,
что вокруг все плохо, но сам-то он - ого! Какой надо! Каждому хочется,
чтобы вокруг все изменилось, но сам он - остался прежним. Оставшись
прежними, вам не выжить, поймите наконец!
Она бессильно выронила его ладонь и упавшим голосом выговорила:
- Ты все-таки злой.
Он остолбенел. Воздух тяжелой медузой заткнул гортань.
- Ты нас ненавидишь! - с отчаянием и ненавистью закричала она. - Ты
нас за людей-то не держишь даже!
И сама испугалась. Зажала рот себе ладонями, затравленно, беспомощно
глядя на мальчика.
- Лучше бы мне сгореть сразу, как Александр, чем биться здесь головой
о стену, - тихо сказал мальчик. Неловко помялся еще, потом двинулся к
выходу - с нарастающим ужасом девочка провожала его взглядом.
Оставшись одна, она несколько секунд стояла неподвижно, исступленно
кусая ладонь. Затем вылетела вслед. И снова по громадной, продрогшей,
безликой толпе прокатилась волна. И укатилась. Так они стояли: шесть тысяч
в противогазах, комбинезонах, шлемах, балахонах, автоматах - и напротив
двое детей с открытыми лицами и глазами.
Гигантский алый пузырь солнца всплывал все выше над грядой туманных
курганов.
И мальчик сказал еще одно главное:
- Мне вас очень жалко.
Опять прошел вздох. Но девочка уловила скользкий серый отблик посреди
человеческой каши. Не успев даже крикнуть, она прыгнула вперед, заслоняя
мальчика, - и ее плечо, как раз на уровне его сердца, расплеснулось,
словно на миг стало жидким. С изумлением всхлипнув, она косо упала на
песок.
Толпа дрогнула иначе. Необъятно и всевластно, как подземный толчок.
Кто-то истошно крикнул, тут и там ударили и сразу захлебнулись короткие
очереди. И снова все замерло. И в этой стылой тишине девочка, сидящая на
песке, засмеялась и ликующе крикнула:
- Совсем не страшно!
Толпа раздалась, сдержанно и немного тщеславно показав исковерканные
трупы в армейском.
- Видите! - отчаянно крикнул мальчик. - А ведь мы - еще не спасение.
Мы просто не врем! Когда спасение придет - вам снова захочется стрелять. -
В стоячем морозном воздухе простые слова наливались медью, летели далеко и
чеканно. - Это ведь так легко! Повзрывать все мосты через пропасть, а
потом развести руками - пропасть, некуда идти!
Он перевел дыхание - горло заклокотало слезами. Негромко спросил:
- Вы правда хотите спастись?
Плотный, розово мерцающий пар медленно уплыл в зеленое небо.
Девочка попыталась подняться; мальчик легко взял ее на руки. Она
заглянула ему в глаза и повторила:
- Совсем не страшно.
И улыбнулась побелевшими от боли губами.
Поділитися у соцмережах
