Жанр: Электронное издание
PULLCORD
...иться в Питер. Он тут сидит, а Она,
может, ждет. Сил нет сидеть! Он сидел.
Он достал блокнот, время скоротать, но тут же спрятал. Ему уже
случалось писать в подпитии. Казалось, он наконец-то создает нечто
настоящее. Непохожее. Свое. Наутро он заколеровал все ровным изумрудным
цветом.
Правда, потом напустил желтовато-зеленого туману, в котором смутно
угадывались не то скалы, не то оплавленные руины. Задумчиво водя кистью,
родил в нижнем углу фаэтонца Иайу с синими глазами на пол-лица, сухими,
твердо отсверкивающими, будто кристаллическими. Гениальные глаза летели
вперед, на зрителя, а маленькое, как у узника Освенцима, лицо и узкие
плечи с золотой герцогской цепочкой отставали бог знает на сколько
парсеков... Он писал так, как видела душа, а не как велела заданная тема
или, того хуже, образец... Дима вспомнил, как на копийной практике
смалевывал "Гэсэр-хан", и почувствовал, что пора еще выпить. Любимая
картина надолго ему опротивела.
За столом никого не было, кроме Евы, бессильно уронившей голову в
ладони. Бронзовые кудри пенились по обнаженным плечам и по скатерти, а
одна прядь даже залетела в фужер, на дне которого рубиново поблескивало
вино. Дима взял этот фужер - прядь мокро проползла по стеклу и пала,
пришлепнувшись к засыпанной крошкой скатерти. Ева не шевелилась.
В школьные времена Ева нравилась Диме. Но она курировала половину
парней класса, о чем Дима поначалу и не подозревал, с одинаковой легкостью
оделяя лаской на темной, затхлой лестнице и отличников, и двоечников, и не
делала для Димы исключения. Надо же, они с Лидкой еще дружат...
Все плясали. Ромка - подальше от свечи, и из темноты раздавались
болотные звуки. Зато Шут развлекался со своей Гаянэ, как юный пионер,
громко смеясь, не виляя задом, и что-то рассказывал, жестикулируя и почти
не придерживая партнершу. Это Лидка держалась так, будто Шут был
спасательным кругом, а она тонула. С завистливой тоской глядя на них. Дима
медленно допил вино и поставил фужер на прежнее место.
Ева встрепенулась. Подняла гордую голову на лебединой шее и
уставилась на Диму почти Иайиными по размерам глазами. Только они
отставали от лица, в атаку перли сочные, черные во мраке губы, чистый лоб,
щеки розанчиком.
- Жажда замучила? - спросила она с неожиданной нежностью.
- Да нет...
Она улыбнулась.
- Я здорово хамила?
- Когда?
- Когда ты рассказывал.
- Да нет... сносно.
- Поначалу как-то смешно было, а потом захватило. И, знаешь, так
понравилось... Сердишься?
- Да нет... - Дима растерянно усмехнулся. Чего это она?
- Как давно не виделись, - мечтательно произнесла она, глядя на Диму
с детскостью во взоре. Он нерешительно кивнул. Ее ресницы широко и
замедленно колыхнулись. Она взяла Димин фужер, потянулась за вторым на
другой край стола. Не дотянулась. Засмеялась хмельным смешком, привстала и
потянулась вновь, подставил Диминому взору обтянутые тонким платьем
ягодицы. Достала еще фужер. Наполнила оба.
- На брудершафт выпьем, - проговорила она просительно.
Дима чуть удивленно кивнул.
- Если хочешь...
- А ты не хочешь? - с болью произнесла она.
- Хочу, только...
- Что?
Дима подумал.
- Не здесь.
Она серебристо засмеялась.
- Да.
Дима встал. Не разлить бы... Чего это она? Сердце билось как-то чаще.
Ева грациозна поднялась, глядя на Диму взахлеб. Двинулась вперед, неся
вино, как факел: пронзила танцующих, приостановилась у двери и обернулась,
сахарно блеснув улыбкой. Дима миновал едва различимых Ромку и Таню, догнал
Еву. Они вышли. Ева снова затворила дверь, приглушив музыку и отрезав
свет: глаза совсем ослепли. На ощупь они сплели руки, улыбнулись в темноту
и стали пить.
Сердце било набат.
- Целоваться будем? - донесся из тьмы робкий голос.
- Смотри сама, - хрипло ответил он.
Тогда она перехватила фужер в левую руку, а правой сноровисто обняла
его за шею и потянула к себе. Он наклонился, она встала на цыпочки и стала
сосать его губы. Дима, чувствуя, что мир вокруг обесценивается и
пропадает, обнял ее свободной рукой - она запрокинулась, зубы твердо
коснулись ее зубов.
Дима отстранился первым. Ева уткнулась лицом ему в шею, тихо
поцеловала кадык, потом углубление между ключицами. Он зарылся в ее
ароматные волосы. Все отлетело, кроме этого аромата, кроме ощущения тепла
и покорности под рукой и подбородком.
- Как тогда, - едва слышно произнесла она и стала гладить его
затылок. - Ты уехал... Я звоню, а мне говорят - он в Ленинграде. Я даже
написать хотела, только постеснялась, боялась, не поверишь. Ты вспоминал?
- Да, - выдохнул он, не ведая, что лжет.
Она - действительно? Из всех запомнила только его - так, что теперь
сама все говорит и... делает? А я еще не хотел ехать сюда, вспомнил он. У
него напряглись руки - как мешал этот поганый фужер!
- Я отнесу бокалы, - попросила она. Он кивнул и передал ей свой. Она
открыла дверь, впустив шум и мерцающий свет, упруго пошла к столу, едва не
задев танцующего Ромку. Она же просто красавица, едва не сходя с ума,
думал Дима. А она уже спешила обратно, улыбаясь издалека, показывая
освобожденные руки; он зачарованно следил. Она подошла.
- Может, потанцуем?
- Я как раз хотел...
Она вывела его в комнату, и началась игра, называемая танцам, - они
медленно переступали с ноги на ногу, терлись друг о друга, обнимались, он
тянулся к ее губам, она пряталась. Но он не хотел играть, как все. Он не
играл.
- Не отворачивайся.
- Почему? - спросила она удивленно.
Вопрос был идиотский, и она, видимо, поняв это, тут же подставилась.
Губы ее были упругими и скользкими. Его правая рука стекла по ее спине,
пошла ниже, достигла края платья и нырнула под него, прильнув к атласной
коже.
Губы разомкнулись.
- За это ты тогда схлопотал, - жарко выдохнула она ему в шею.
- Что ты медлишь? - прошептал он.
Она поцеловала его подбородок, потом опять подставила рот.
- Нет байки вредоноснее на свете, чем враки о Ромео и Джульетте, -
раздался над самым ухом голос Шута. Дима ошарашенно вздернул голову -
темная тощая тень проплыла мимо.
- Кыш, - сказал Дима ей вслед, и в этот момент кто-то толкнул его
локтем в бок. Дима обернулся и опять рявкнул: Кыш!
- Ай-яй-яй, охальники, - ухмыляясь, сказал танцующим Ромка, снова
сделал выпад локтем и попал Еве в бок.
- Отстань! - крикнула она с остервенением. Дима потянул ее к себе,
она покорно и обещающе обмякла.
- Пошли отсюда, - попросил он.
- Куда уж тут...
Кончилась песня, и Ева изящно выскользнула:
- Подожди.
И удалилась к столу, где трубили общий сбор, открывая очередную
партию бутылок. Дима остался посреди комнаты со слегка разведенными руками
и пустыней в голове. Над пустыней бушевал самум; песок ревел, рубил лицо,
слепил и заглушал все вокруг.
- Друг мой, как вы непосредственны, - донесся сквозь гул и плач ветра
печальный голос. Кто-то взял Диму за локоть.
Дима обернулся.
- А?
Шут подтолкнул его к креслу и ухнул на него сам.
- Ромка, ейный хахаль, вишь, на Татьяне завис, так должна ж она
продемонстрировать, что ей плевать...
Дима сел на подлокотник.
- Что? - спросил он после паузы.
Ева оживленно тараторила с Татьяной и Светкой, Ромка вертелся рядом.
Магнитофон взорвался новой мелодией.
- Сейчас вернется, - голос Димы срывался.
- Нет, не думаю.
Ромка лихо шаркнул лапкой и пригласил. Ева отмахнулась.
- Не пошла! - возбужденно выкрикнул Дима.
- Естественно. Нельзя же сразу, право слово...
- Ну да... Нет... А как же?
- Слишком много доверия к двуногим прямостоящим, - изрек Шут. -
Только мазохисты, Дымок, любят кого-то, кроме себя. Лидка вот никого,
кроме себя, не любит. Потому и со мной: удобно, легко. Я ее тщетными
мольбами о сопереживании не утомляю, душу не распахиваю и ей не даю - ей и
хорошо. Делаем, что хотим. Каждый сам по себе.
Ева пила, похохатывая, и не оборачивалась даже. Дима перевел взгляд
на Лидку. Лидка смирно сидела, уложив подбородок на сцепленные ладони. Она
ждала. Она любила. Дима круто мотнул головой.
- Тебе Бог послал ее, а ты!..
- Ой, ой, ой, - с оттяжечкой сказал Шут.
- Я бы с нее Афродиту писал, - бабахнул Дима. - Закат. Веспер горит,
и клочья пены, рвущиеся на ветру... Ветер, понимаешь? И волосы - черным
пламенем в зенит...
- У нее короткая стрижка, - Шут, ухмыляясь, с любопытством
вглядывался Диме в лицо. Дима очнулся.
- Что? А... - он устало вздохнул. - Неважно...
- Все чушь, - с нежностью сказал Шут. - Это пройдет. Веспер и все
прочее. Скажи лучше, как ты Афродиту тут сбацаешь? - Шут погладил свое
тощее брюхо, обтянутое модными штанами. - Ведь на худсовете тебе порнуху
пришьют. Или, верный соцреализму, изобразишь действительность в ее
революционном развитии и зашпаклюешь все пеной?
Ева смеялась.
- Ладно, - сказал Шут. Кряхтя, он встал и пробормотал рассеянно:
- На дрожку пойти...
- Шут, - спросил Дима, - а почему ты цитируешь всегда?
Шут усмехнулся грустно.
- Для конспирации, - сказал он, поразмыслив. - Так больше
возможностей говорить от души. Авторитет. Дескать, с меня взятки гладки -
это не я вас матом крою, а Шекспир, Ростан, Стругацкие, Бо Цзюйи...
- Я так и думал, - сказал Дима.
Диме постелили на веранде, на продавленном диване - подушка без
наволочки, вместо одеяла старое пальто. Диме не спалось, но он честно
лежал, закрыв глаза, и думал: во что бы то ни стало надо уехать дневным.
Шут, проводив остальных до электрички, назад шел не спеша. Миновал старую
церковь, туманно серебрящимся пятном парившую в небе, свернул в переулок -
четкий, патрульный стук шагов по асфальту, ритмично ломавший ночную тишь,
сменился глухим голосом земли, у крыльца остановился.
Звезды пылали. Воздух ласкал. Не хотелось уходить из чистоты и
тишины. Веспер...
Димка, Димка, как ты мямлишь... Надо говорить так:
"Я - грохот, в котором оседает драгоценный золотой песок. Его - мало,
но он - золотой. Я кричу под этими звездами, далекими просто, и далекими
невообразимо, я рву горло в вопле, от которого у меня вылезают глаза и
лопаются сосуды, и не надеюсь заглушить хохота, но если кто-то засмеется
неуверенно, удивленно оглянется на других: да что ж здесь смешного?.. если
отверзнется наконец неведомая железа и выплеснет гормон совести в кровь, и
понявший свое уродство тем самым избавится от него - я буду спасен, и
жизнь моя обретет смысл."
Вот так ты должен был сказать. А ты говорил: э-э, бэ-э, мэ-мэ-мэ-э...
Шут ошибался. Дима не думал о золотом песке. Дима думал о Ней. Иногда
о Еве. Иногда - еще о ком-то. Он был влюблен, влюблен почти во всех. Шут
говорил не за него - за себя. Но грохотом быть у Шута не получилось.
- Звезды, - сказал Шут тихо и просительно. - Пошлите ему собрата.
Он простер длинные темные руки к сияющему туману, к великому костру,
щедро рассыпавшему угли на весь небосвод, и вдруг подумал, как
претенциозно выглядит со стороны. Это была мысль из тех, что исподволь
сломили его несколько лет назад, и назло ей он вытянулся в струну и стоял
так долго-долго.
Он тонул в распахивающемся пространстве. Божественный трепет ниспадал
оттуда. Звезды беззвучно мерцали, неуловимо тек через мир Млечный Путь.
Наедине с небом Шут не был столь одинок, сколь среди всех этих. Он знал:
оттуда тоже смотрят. Эй, меднокожие с Эпсилона Тукана, у вас девчонки тоже
нашивают красные сердечки на юбки внизу живота? Оффа алли кор?
В кухне погасла лампа - тихо и плавно, как во сне. Исчез желтоватый
отсвет на листьях яблонь. Лидка ждала. Когда кто-то ждет, покоя уже нет.
Легче пойти, чем стоять и думать лишь о том, что уже надо идти и что за
каждую секунду промедления - виноват. Шут пошел.
Было душно и смрадно, как в бардаке, - сигаретный дым, алкоголь,
объедки. Пустые бутылки Лидка сгребла в угол, грязную посуду вынесла на
кухню - и уже лежала; когда Шут приблизился, она с наивной кокетливостью
подтянула одеяло к подбородку и улыбнулась.
- Проводил?
- Естественно, уже катят... Я сволочь?
- Что? - Лидка перестала улыбаться.
- Нет, скажи. Только честно. Я сволочь?
На ее лице мелькнуло беспокойство.
- Временами, как все... - она вновь улыбнулась растерянно и
участливо.
Впрочем, это видел только я. Шуту казалось: она прячется за глупую
улыбку, которая когда-то казалась ему нежной, лишь оттого, что ей нечего
сказать. Но мне было легче, у меня были приборы. Контакты захлестывало ее
отчаянным, преданным непониманием.
- Скажи: что ты обо мне думаешь?
- Я люблю тебя, - сразу ответила она.
Он безнадежно ссутулился и проговорил устало:
- Ради всего святого. Монтрезор...
- Ну какой же я Трезор? - она надула губы. - Я же девочка, значит, уж
по крайности Трезора... Ма шер Трезора. Так?
- Что?
- Ну... почему мужского рода-то? - она покраснела, сообразив, что
опять сказала не то и попала пальцем в небо.
- А... - Шут слабо улыбнулся. - Логично. Только это не собачья кличка
в данном контексте, а имя. У По есть рассказ. Там говорят: ради всего
святого. Монтрезор. Тебе надо было ответить: да, ради всего святого. И
замуровать меня в стену.
- О! - воскликнула она, выпрыгивая из-под одеяла. - Это по мне, это я
с удовольствием!
Она стала замуровывать его подушкой, наваливаясь и прижимаясь. Он
нехотя отбивался. Она успокоилась, села поверх сбитого одеяла, подушка на
коленях, на подушке руки.
- И устала же я, - сообщила она. - Хорошо, что день рождения только
раз в году.
- Да, - ответил Шут, глядя мимо нее.
- А какую сказку нам Димочка рассказал замечательную, правда? -
искательно спросила она, пытаясь заглянуть ему в глаза.
- Чудит, - вяло пробормотал Шут.
Она вздохнула.
- Странно. Он такой добрый, а ты такой злой.
- Примитивные категории, лебедь моя белая. Однобокие.
- Ничего не однобокие! Как Трезор. У, злюка! - она изобразила, как
рычит Трезор. - Р-р-р! Хочешь, объясню, чего ты рычишь?
- Не очень, но валяй.
- Не можешь простить себе, что не гений, - сказала она с детской
радостью отгадки. - Как это, мол, в двадцать четыре года я только
аспирант, а не академик?
Он наконец взглянул на нее. С ненавистью.
- Половина всех бед человеческих оттого, что вы слишком легко
прощаете себе негениальность! - заорал он, будто сам не был человеком. -
Что там мыкаться с гениальностью, право слово... Государственной изменой
попахивает! Вот скажи, Трезора... скажи. Неужто тебе не хочется быть
гением?
Стало тихо. Потом Лидка улыбнулась.
- Как здорово, - произнесла она. - Одинокая фамилия. Трезор и
Трезора, его половина...
Он громко, бешено дышал.
- Замуж мне за тебя хочется, - сказала она.
Он опустил глаза. Бесполезно. Каждый о своем.
- У нас выпить не осталось? - спросил он.
- Я припрятала для тебя "ркацетушки", - ответила она. - Вон, уже
открыла.
Он поднес бутылку ко рту.
- Ну, зачем, Коленька? Вот же граненый друг стоит.
Он налил в стакан из бутылки, потом перелил из стакана в себя. Налил
еще. Спросил:
- Будешь?
- Нет-нет, - поспешно отказалась она. - Ты, если хочешь...
пожалуйста.
Он отпил, уже не чувствуя никакого удовольствия. И вдруг, держа
стакан у лица, горько сказал:
- Пред кем весь мир лежал в пыли - торчит затычкою в щели!..
- Это ты, что ли? - спросила Лидка.
- Конечно, я.
- В какой же это ты щели торчишь? В Москве, вроде...
- Я тебе покажу, - пообещал Шут. - Лягу вот сейчас - и покажу.
Она захлопала ресницами, потом покраснела и отвернулась к стене.
- Дур-рак... Шут гороховый... - ее голос дрожал от обиды.
Шут поджал губы. Положил ладони Лидке на затылок.
- Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи... Ну прости, -
легко сказал он. - Я просто хам неблаговоспитанный, прав Дымок. Прощаешь?
Лидка беспомощно улыбнулась в подушку.
- Как, наверно, Димочку хорошо любить, - мечтательно проговорила она.
- Послушай, молодая женщина, - медленно сказал Шут. - Скажи. Как на
духу. Почему вы всегда любите тех, кто вас не любит?
Стало очень тихо. Казалось, Лидка даже дышать перестала. Потом она
снова села, повернулась к нему. Спросила еле слышно:
- Ты меня совсем не любишь?
Он не ответил. Она подождала, потом перевела дух и вдруг храбро
улыбнулась.
- Ты не думай, я про замуж просто так сказала. Твоей любовницей я
тоже хочу быть. Очень.
Он не ответил. Глядел на ее мерцающее в слабом свете плечо.
- Только ты не гони меня, пока я сама не устану, - попросила она.
- Да?! - взъярился Шут. - А если я за это время к тебе привыкну?
Она легонько засмеялась.
- Тогда ты меня не отпустишь. Возьмешь за ошейник и скажешь строго
так: Трезора, место! И я завиляю хвостом.
И волосы - черным пламенем в зенит...
У нее короткая стрижка.
- Черта с два, - сказал Шут. - Захочешь сбежать - никакие команды не
помогут. Я знаю наверное: чем лучше я к тебе буду относиться, чем больше
буду заботиться о тебе и переживать за тебя, чем больше буду тебе
благодарен - тем менее ценен буду... В тот день, когда я скажу: я люблю
тебя, Лида... - он сделал несколько нервных, клюющих глотков из стакана,
потом откашлялся. - Именно в тот день ты мне ответишь: подлец, ты всю
молодость мне исковеркал, видеть тебя больше не могу!
Она подождала секунду, потом плавно протянула к нему руку и провела
ладонью по его щеке. Будто завороженная. Ее пальцы дрожали.
- Тогда не люби меня, любимый, - тихо сказала она. - Если только так
можешь быть во мне уверен - не люби. Я не устану долго-долго.
Он смотрел на нее с ужасом и восхищением. И не знал, что сказать. Ему
хотелось упасть перед ней на колени. Горло перехватило от нежности,
которую нельзя, ни в коем случае нельзя было показать. Ведь, скорее всего,
Лидка врала.
- Эхнатончик, - сказала она после долгой паузы, - что ты сегодня
такой молчаливенький?
В это время Дима все-таки заснул. Ему снился вокзал.
Вокзал был набит людьми. Плотные реки тел текли медленно,
затрудненно, перехлестываясь и перепросачиваясь; и, как положено рекам,
несли и вертели угловатые валуны - чемоданы, баулы, рюкзаки. Дима юлил,
прижав локти, время от времени прикрываясь портфелем. Он спешил. Это был
уже не сон.
В начале его перрона расположилась на груде рюкзаков группа девиц в
измочаленных джинсах и относительно белых водолазках с одинаковой
нагрудной надписью "Лайонесс". Надписи были сделаны по-английски,
шариковыми ручками, старательно. Посреди девиц, водрузив правую ногу на
рюкзак, торчал хлипкий лысый бородач лет тридцати, с гитарой, в темных
очках и стройотрядовской робе и однообразно тюкал по струнам. Девицы
заунывно тянули:
...А кому эт надо, а кому эт нужно..
А някому ня надо, а някому ня нужно...
Их огибали, едва не падая на рельсы. Дима тоже обошел, девицы
безразлично скользнули по нему взглядами. Дима поддал в их сторону смятый
пыльный стаканчик из-под мороженого. Стаканчик угодил меж лопаток одной из
певуний, та медленно обернулась, не переставая рассеянно ныть: "Прилепили
хвостик..."
Бригадир поезда был толстый дядька с красным лицом. Он смотрел на
Диму пустым взглядом, все время на что-то отвлекался, и Диме раз за разом
приходилось прокручивать вранье от начала до конца. Чем дальше, тем тошней
становилось - Дима терпеть не мог врать. Суть вранья была такова:
имеющийся у него билет его не устраивает, ибо ехать надо не послезавтра, а
сегодня - мама болеет. Несчастное лицо. На текущий день билетов уже нет.
Опять несчастное лицо. В кассе посоветовали обратиться к вам. Во взгляде -
легкая, робкая надежда.
Наконец бригадир почесал в затылке.
- Где билет-то? - спросил он с тяжким вздохом.
Дима извлек. Бригадир протянул пухлую мягкую розовую руку. Дима
вложил билет во влажные пальцы. Бригадир, буквально засыпая, мельком
посмотрел на просвет.
- Сдай, а потом подскакивай, пожалуй, в пятый...
- Есть!
Бригадир отер ладонью пот.
Дима, помахивая портфельчиком, полетел обратно. Душа его пела, все
устраивалось. Он успеет сегодня позвонить. Он машинально лавировал в
толпе, не глядя, миновал завывающих девиц, и вдруг ему в спину ударилось
нечто. Он удивленно обернулся. У ног его лежал ком из нескольких
папиросных пачек. Давешняя девица, невнятно продолжая петь, ухмылялась ему
и показывала язык. Дима побежал дальше.
У касс толпа была особенно густой и распаренной. Дима набрал побольше
воздуха и крикнул с пафосом:
- Дорогие товарищи! Друзья!
К нему обернулись, как к психу, надеясь хоть немного развлечься.
- Кто хочет послезавтра в Ленинград, прошу!
Ну, вот, думал Дима, в лавировку несясь обратно. Теперь вовсе без
билета.
Львицы, завидев его, даже перестали петь. Они загоготали все хором.
Дима приветливо сделал им ручкой, в ответ его подруга послала ему
воздушный поцелуй. Лысый бородач смотрел ревниво.
Бригадир действительно был в пятом, в тамбуре. Проводник, разбитной
мужичишка средних лет, что-то ему оживленно рассказывал, делая руками
движения, будто открывает бутылки одну за другой, и приговаривая при этом
что-то вроде: "уяк! уяк! уяк!" Бригадир осоловело слушал, как слушал и
Диму - глядя потным взглядом куда-то в сторону. Дима пригладил волосы и с
видом честного пассажира шагнул в тамбур. Бригадир не пошевелился даже,
даже зрачки не дрогнули - только руку протянул. Дима вложил в нее, совсем
уже взопревшую, вырученные за билет деньги. "А они - ни в какую!" - сказал
проводник. Бригадир опустил руку с деньгами в карман брюк. Потом вынул ее
уже без денег и отер пот. Проводник теперь делал движения, будто разливал.
Звук тоже сменился. "Плюк-плюк-плюк!" - рассказывал проводник. "Посади", -
сказал бригадир. "А чего сажать? Вон - одно свободное. Так вот я и говорю:
плюк-плюк-плюк!.."
Дима вошел в вагон - там, как по заказу, отчетливо виднелось
единственное свободное место - рядом с аккуратной, миниатюрной старушкой,
уже углубленной в какое-то чтение. Дима двинулся к этому креслу, и тут пол
мягко колыхнулся; перрон с идущими и прощально машущими людьми едва
заметно, затем все быстрее и быстрее поплыл назад. Перегон начался.
Все. Теперь все. Дима сделал, что мог, вчерашний вечер стал, наконец,
отодвигаться в прошлое. Еще стыдно было перед Ней, но это ненадолго. Дима
чувствовал. Вперед наука, говорил он себе, чтобы окончательно успокоиться.
Господи, как противно! Ничего. Сегодня я Ее увижу. Он затрепетал, поняв,
что это так. Поезд довезет. Телефон дозвонится. Метро догремит, уверен.
Спокоен и уверен. Это не сказка, не сон, не пустая мечта в час тоски -
сегодня он Ее увидит.
Москва убегала. Дима откинулся на горячую спинку кресла, прикрыл
глаза. Опять екнуло сердце - увижу. Позвоню и скажу... что скажу? Скажу,
здравствуй. Он повторил Ее телефонный номер - медленно, сердцем целуя
цифры; уже сегодня. Не завтра, как было вчера, а сегодня. При мысли о
вчерашнем дне опять запылали щеки и уши. Он с ненавистью посмотрел на свою
ладонь и в который раз стал ожесточенно вытирать ее о брюки. Хотелось о
стены биться от стыда. Никому больше не верю, только Ей. Люблю. Он понял,
что думает это серьезно. Почему нет? Люблю.
Сердце колотилось о ребра, как колеса о рельсы. Нет, так нельзя, семь
часов еще, подумал Дима. Я спячу. Он нагнулся к портфелю за книгой и краем
глаза увидел черные брюки, остановившиеся рядом. Поднял голову - бригадир
улыбался добро и устало, как майор Пронин. Он махнул подбородком в сторону
тамбура, и сам двинулся туда. Дима встал - о господи!
В тамбуре никого не было, но уже воняло папиросным дымом.
- Вот что, друг, - сказал бригадир и вытер пот. - Ты, - он поднял
короткую руку к люку в потолке, - посидишь там с полчаса. Контроль...
- Вот те раз, - обеспокоился Дима. - А выпустить не забудете?
- Говорю - полчасика.
- Лады, - нерешительно пробормотал Дима. Бригадир вяло просиял -
чувствовалось, эта процедура ему приелась.
- И прекрасненько. Сейчас лесенку припру... И еще сосед у тебя будет.
Это... напарник.
- Это кто же?
- Да малец...
Бригадир ушел. Дима прислонился плечом к стенке, недоверчиво глядя на
люк вверху. Странно, сколько же там места? Вроде бы нисколько. Куда он
исчез-то? Дима разволновался. А если контроль уже?.. Лязгнула дверь, и
Дима в панике обернулся. Бригадир нес короткую приставную лестницу, за ним
двигался парнишка лет восемнадцати - длинная шея, угловатый, крепкий.
Бригадир поставил лестницу, влез, поковырял большим ключом в замочной
скважине люка, и тот отвалился, повис. Бригадир тяжко спрыгнул и стал
отдуваться, протирая загривок, лоб и щеки.
- Поехали, - задыхаясь, сказал он.
В темной пазухе пахло гарью и смазкой, в горле сразу запершило. Дима
хотел сесть и ударился затылком. Пришлось скорчиться, спрятав голову меж
колен. Полчасика... Вспомнилось, как в детстве, желая сделать отцу
сюрприз, он пытался спрятаться в ящике письменного стола.
- Пиджаки снимите, - заботливо вспомнил бригадир, - у меня повисят.
Дима, извиваясь, ухитрился снять пиджак и бросил его бригадиру на
руки. А ведь там все мои деньги, с опозданием сообразил он, но смолчал:
неловко было просить бросить ему сюда его кошелек, получилось бы, что он
не доверяет бригадиру. Подозрительно принюхиваясь, снизу уже лез напарник.
- Чего тут? - он таращил глаза со света, стараясь сразу оглядеться.
- Кр-расотуха, - сдавленно ответил Дима. Напарник хмыкнул, стал
размещаться. Люк закрылся, и наступила полная тьма. Я перешел на
инфракрасное изображение - мне важны были лица.
- Успели, - облегченно пробормотал Дим
...Поділитися у соцмережах
