Жанр: Электронное издание
MONKEY
...т,
не сегодня, но заговорят, и я этим утешаюсь. Всю жизнь посвящу я
выполнению моей великой миссии.
С деланным равнодушием я постепенно приближаюсь к моей бывшей клетке,
кося на нее глазом. Но я не вижу протянутых мне навстречу сквозь решетку
рук Новы, не слышу ее радостных криков, которыми она последнее время меня
приветствовала. Тяжелое предчувствие овладевает мной. Я больше не в силах
сдерживаться. Я бросаюсь вперед... Клетка пуста...
Резким тоном, от которого вздрагивают все пленники, я зову кого-нибудь
из сторожей. Прибегает Занам. Ему не очень-то нравится быть у меня под
началом, но Зира строго приказала исполнять все мои указания.
- Где Нова? - спрашиваю я строго.
Он угрюмо отвечает, что ему об этом ничего не известно. Однажды ее
увели, не дав ему никаких объяснений. Я настаиваю, но безрезультатно. К
счастью, наконец входит Зира, явившаяся для очередного обхода. Она
замечает меня перед пустой клеткой и догадывается о моем состоянии. Но
что-то ее смущает, и сначала она заводит речь о другом:
- Только что вернулся Корнелий. Он хотел бы тебя видеть.
Но мне в этот момент наплевать на Корнелия, на всех шимпанзе, горилл,
орангутангов и прочих чудовищ, населяющих небо и землю. Я показываю
пальцем на клетку и спрашиваю:
- Где Нова?
- Она нездорова, - отвечает самка-шимпанзе. - Ее перевели в специальное
отделение.
Она делает мне знак и увлекает за собой, подальше от сторожа.
- Мне пришлось обещать дирекции, что я сохраню это в тайне, - говорит
Зира. - Но я думаю, что ты должен знать.
- Она больна?
- Ничего страшного. Но само по себе это событие достаточно значительно,
чтобы обеспокоить наши власти. Нова понесла.
- Нова... что?
- Я хочу сказать: она беременна, - поправляется Зира, с интересом
наблюдая за мной.
6
Я стоял, остолбенев от изумления, не в силах еще осознать всех
последствий этого события. Сначала меня захлестнула волна всевозможных
мелочей и больше всего встревожил вопрос: почему мне до сих пор ничего не
сообщили? Зира не дала мне времени выразить возмущение.
- Я сама заметила это всего два месяца назад, по возвращении из
путешествия. Гориллы ничего не поняли. Я позвонила Корнелию, а он, в свою
очередь, имел длинный разговор с директором-администратором. Они сошлись
на том, что лучше все сохранить в тайне. В курсе дела только я да они
двое. Нову поместили в отдельную клетку, и я сама за ней ухаживаю.
Я воспринял скрытность Корнелия как предательство и почувствовал, что
Зире тоже неловко. Мне казалось, что за моей спиной затевается что-то
недоброе.
- Не волнуйся, - попыталась меня успокоить Зира, - с ней хорошо
обращаются, у нее все есть - я за этим слежу. Еще никто никогда так не
оберегал беременную самку человека.
Под ее насмешливым взглядом я опустил глаза, как провинившийся
школьник. Зира старалась сохранить иронический тон, однако я чувствовал,
что она взволнована. Разумеется, мне было известно, что моя физическая
близость с Новой стала Зире неприятна с того самого момента, когда она
угадала во мне разумное существо, но сейчас в ее взгляде я увидел не
брезгливость, а нечто иное. Она была явно обеспокоена. Видимо,
таинственность, окружившая Нову, не предвещала мне ничего хорошего. Я
догадывался, что Зира сказала мне далеко не все: очевидно, Большой Совет
тоже был в курсе дела и наверняка по этому поводу уже созывали совещания
на самом высоком уровне.
- Когда Нова должна родить? - спросил я.
- Через три-четыре месяца.
И тут вся трагикомичность ситуации внезапно предстала передо мной. Я
стану отцом в системе Бетельгейзе! У меня будет ребенок на планете Сороре,
рожденный женщиной, к которой я ощущаю непреодолимое физическое влечение,
порою жалость, но не более, и у которой мозг животного. Наверное, ни одно
разумное существо во всей вселенной еще не попадало в подобное положение!
Мне хотелось одновременно и плакать и смеяться.
- Зира, я должен ее видеть!
Она ответила мне досадливой гримаской.
- Я знала, что ты этого захочешь. Я уже говорила с Корнелием, и, думаю,
он возражать не станет. Сейчас он ждет тебя в своем кабинете.
- Корнелий меня предал, обманул!
- Ты не имеешь права так говорить. Корнелий разрывается между любовью к
науке и долгом перед обезьяньим родом. Ты должен понять, что беременность
Новы внушает ему самые серьезные опасения.
Пока я шел за Зирой по коридорам института, тревога моя все возрастала.
Я догадывался, о чем думали ученые Сороры: их страшила возможность
возникновения новой расы, которая... Черт побери! И вдруг я понял, каким
образом смогу осуществить возложенную на меня провидением миссию!
Корнелий встретил меня весьма любезно, однако не сумел преодолеть
возникшую между нами натянутость. Временами он исподтишка смотрел на меня
почти с ужасом. Я изо всех сил старался не приступать сразу к теме,
которая волновала меня больше всего. Для начала я спросил его, как он
долетел и как закончились раскопки города в пустыне.
- Результаты поразительные! - оживился он. - Теперь у меня в руках
самые неопровержимые доказательства!
Его маленькие умные глазки оживились и заблестели. Он не мог не
похвастаться своим успехом. Зира сказала правду: Корнелий действительно
разрывался между любовью к науке и долгом обезьяны. Но в тот момент со
мной говорил ученый, одержимый исследователь, для которого превыше всего
торжество его гипотезы, торжество истины.
- Мы нашли скелеты, - продолжал он. - Не один скелет, а множество, и
расположенных таким образом, что это, вне всяких сомнений, может быть
только кладбищем. Такая находка убедит самых тупоголовых. Однако наши
орангутанги, разумеется, не хотят видеть ничего, кроме странного стечения
обстоятельств.
- И что это за скелеты?
- Скелеты не обезьяньи.
- Понятно.
Мы посмотрели друг другу в глаза. Энтузиазм Корнелия сразу поостыл, и
он продолжал уже медленнее, взвешивая слова:
- Не стану скрывать: вы угадали - это человеческие скелеты.
Зира явно была уже в курсе дела, потому что не выказала ни малейшего
удивления. Мы снова встретились с Корнелием взглядами. Я ждал. Наконец он
решился взять быка за рога.
- Теперь я уверен, - не без горечи признал Корнелий, - что некогда на
нашей планете существовала человеческая раса, наделенная способностью
мыслить, раса людей, подобных вам и другим людям Земли, затем она
деградировала, и наши люди превратились в животных... К тому же по
возвращении я нашел здесь новые доказательства своей правоты.
- Новые доказательства?
- Да. Их раздобыл заведующий энцефалического отделения, молодой
шимпанзе с большим будущим. То, чего он добился, почти гениально... Не
следует думать, - продолжал Корнелий с горькой иронией, - что обезьяны
всегда были только подражателями. Мы внесли немало замечательных новшеств
во все отрасли науки и особенно больших успехов добились в изучении
мозговой деятельности. Если мне удастся, я когда-нибудь познакомлю вас с
результатами. Уверен, вы будете поражены.
У меня создавалось такое впечатление, что он сам пытался убедить себя в
гениальности обезьян, а потому говорил с излишней горячностью. Но ведь я
никогда и не пытался его уязвить в этом отношении. Каких-нибудь два месяца
назад Корнелий сам жаловался на отсутствие у обезьян созидательных
способностей. А сейчас он с комичной гордостью вещал:
- Поверьте мне, настанет день, когда мы превзойдем людей во всех
отношениях и во всех областях. Не случайно же мы стали наследниками
человеческой культуры, - случайность здесь ни при чем. Это произошло в
результате нормального хода эволюции. Эра мыслящего разумного человека
прошла, и на смену ему явилось более совершенное существо, которому было
предначертано сохранить основные достижения людей, усвоить их цивилизацию
за долгий период кажущегося застоя, чтобы затем достичь новых вершин
развития.
Такая постановка вопроса была для меня внове. Я мог бы ответить
Корнелию, что многие мыслители Земли предчувствовали и предсказывали
появление высшего существа, которое когда-нибудь наследует людям, однако
ни один ученый, философ или поэт не представлял себе этого сверхчеловека в
образе обезьяны. Но мне не хотелось спорить о таких пустяках. Главное
заключалось в том, что мысль нашла себе иное воплощение в живом существе,
а что это было за существо - не суть важно, не так ли? Меня сейчас
занимало другое, поэтому я перевел разговор на Нову и ее состояние.
Корнелий не сказал мне ничего нового, но попытался меня утешить:
- Не волнуйтесь так! Надеюсь, все обойдется. Наверное, это будет
обыкновенный ребенок, такой же, как все человеческие детеныши на Сороре.
- А я надеюсь, что нет. Я уверен: ребенок будет говорить!
Мне было трудно подавить свое возмущение, и я не сдержался. Зира
нахмурилась, чтобы заставить меня умолкнуть.
- Я бы на вашем месте ему этого не желал, - помрачнев, заметил
Корнелий. - Это не в его и не в ваших интересах.
И более дружеским тоном добавил:
- Если он заговорит, не знаю, смогу ли я впредь защищать вас, как это
делал до сих пор. Вы, очевидно, не отдаете себе отчета, как встревожился
Большой Совет. Я получил строжайший приказ сохранить это рождение в тайне.
Если власти узнают, что вы в курсе дела, я буду немедленно уволен, и Зира
тоже, и вы останетесь один на один с...
- С врагами?
Корнелий отвел глаза. Значит, я понял правильно: меня рассматривали как
потенциальную угрозу для обезьяньей расы. И все же мне было радостно, что
в лице Корнелия у меня есть если не друг, то, во всяком случае, верный
союзник. Видимо, Зира защищала меня гораздо упорнее и красноречивее, чем я
думал, а Корнелий не посмеет пойти против нее ни в чем. Вот и сейчас он
позволил мне навестить Нову, разумеется тайком.
Зира привела меня в маленький изолированный домик, ключи от которого
были только у нее. Мы вошли в небольшую комнату. В ней стояли три клетки,
две были пусты. Третью клетку занимала Нова. Она услышала, как мы входили,
и каким-то шестым чувством ощутила мое присутствие, потому что, еще не
видя нас, вскочила и протянула мне навстречу руки сквозь решетку. Я
протянул к ней руки, потерся лицом о ее лицо. Зира презрительно пожала
плечами, однако дала мне ключ от клетки, а сама отправилась посторожить в
коридор. Какое доброе сердце у этой самки-шимпанзе! Какая другая женщина
могла бы проявить такую чуткость! Зира догадалась, что нам с Новой нужно
многое сказать друг другу, и оставила нас одних.
Многое сказать друг другу? Увы, я опять забыл о том, что собой
представляла Нова. Я вбежал к ней в клетку, обнял ее, заговорил с ней, как
если бы она могла меня понять, как я заговорил бы с Зирой.
Неужели она ничего не понимала? Неужели у нее не было даже предчувствия
той великой миссии, которая выпала на нашу долю и за которую она отныне
ответственна так же, как и я?
Я растянулся рядом с Новой на соломе, чтобы осторожно ощупать зреющий
плод нашей странной, необычной любви. Мне показалось, что беременность
пробудила в Нове чувство собственного достоинства, придала ей
индивидуальность, которой у нее раньше не было. Когда я прикоснулся рукой
к ее животу, Нова затрепетала. Да, взгляд ее стал напряженнее,
осмысленнее, я не ошибся. И вдруг она с трудом, по слогам произнесла мое
имя. Значит, Нова не забыла мои уроки! Меня захлестнула горячая волна
радости. Но тут же глаза Новы потускнели, она повернулась ко мне спиной и
принялась уплетать принесенные мною фрукты.
Вскоре вернулась Зира: нам пора было прощаться. Я ушел вместе с нею.
Видимо, почувствовав мое отчаяние, Зира решила проводить меня до моей
квартиры. И здесь, у себя дома, я разревелся, как маленький.
- О Зира, Зира! - всхлипывал я.
Она успокаивала меня и утешала, словно мать дитя, а я жаловался ей и
говорил, говорил без утайки, изливая перед ней все мысли и чувства,
которых Нова не могла ни понять, ни оценить.
О восхитительная шимпанзе! Благодаря Зире я последнее время мог
довольно часто видеться с Новой тайком от институтского начальства. Целыми
часами я просиживал рядом с ней, жадно ловя в ее взгляде малейшие
проблески мысли, и так, в ожидании рождения ребенка, проходила неделя за
неделей.
Однажды Корнелий все же решился показать мне энцефалическое отделение,
о котором рассказывал чудеса. Заранее извинившись, что не сможет меня
сопровождать из-за неотложной работы, он познакомил меня с заведующим
отделением, тем самым гениальным молодым шимпанзе. Звали его Гелий.
- Я вернусь через час, - сказал Корнелий, - чтобы показать вам самый
выдающийся из наших экспериментов, тот, который предоставил нам новые
доказательства, - помните, я вам о них говорил? А пока познакомьтесь с
классическими опытами. Думаю, они вас заинтересуют.
С этим он нас покинул, и Гелий повел меня за собой. Мы проникли в
большой зал с двумя рядами клеток, похожий на все аналогичные помещения
института. Но едва я вошел, меня поразил стоявший там резкий аптечный
запах, напоминавший запах хлороформа. Как оказалось, это было
действительно какое-то анестезирующее средство. Мой гид объяснил мне, что
теперь все операции проводятся под наркозом. Эту деталь он подчеркнул
несколько раз, считая ее доказательством высокого развития обезьяньей
цивилизации, стремящейся избавить от излишних страданий любых подопытных
животных, даже людей. Дескать, я могу быть спокоен!
Но я чувствовал себя не очень-то спокойно. И уж совсем разволновался,
когда в заключение своей речи Гелий признал, что из этого гуманного
правила все же делают исключения, чтобы изучить как раз механизм страдания
и локализовать нервные болевые центры. Однако такие опыты мне в тот день
демонстрировать не собирались.
Подобное вступление не могло не обострить мою чувствительность:
все-таки я человек! Мне сразу вспомнилось, как Зира настойчиво
отговаривала меня от посещения этого отделения, куда она сама заходила
только в случае крайней необходимости. И я уже хотел повернуть назад под
каким-нибудь благовидным предлогом, но Гелий отрезал мне путь к
отступлению.
- Если хотите, вы можете присутствовать при операции, - предложил он. -
Тогда вы сами убедитесь, что подопытный не испытывает боли. Не хотите? В
таком случае, я покажу вам результаты экспериментов.
И, миновав закрытую комнату, откуда шел лекарственный запах, Гелий
увлек меня к клеткам. В первой из них я увидел юношу, довольно красивого,
но поразительно худого. Он полулежал на своей подстилке. Перед ним, прямо
у него под носом, стояла миска со сладкой кашицей, любимым лакомством
людей Сороры. Юноша тупо смотрел на еду, не делая ни одного движения.
- Смотрите, - сказал заведующий отделением, - этот человек голоден: он
не ел двадцать четыре часа. И тем не менее он никак не реагирует на свою
любимую пищу. Это результат удаления части лобной мозговой доли. Операция
сделана несколько месяцев тому назад, и с тех пор он находится в том же
состоянии. Его приходится питать искусственно. Видите, какой он
истощенный?
Гелий сделал знак горилле-служителю, который вошел в клетку и сунул
юношу носом в миску. Подопытный тотчас начал лакать похлебку.
- Ну, это обычный случай, - продолжал Гелий. - А вот более интересные.
У каждого из подопытных были повреждены разные участки коры головного
мозга.
Мы проходили мимо клеток, где сидели мужчины и женщины различного
возраста. Таблички на дверях каждой клетки сообщали подробно и с массой
технических деталей, какого рода операции подвергся подопытный.
- Некоторые участки коры ведают безусловными рефлексами, другие -
условными. Вот, например, этот случай...
У этого "случая", как сообщала табличка, удалили целый участок мозга из
затылочной области. Теперь он не воспринимал ни формы предметов, ни
расстояния до них, что он и продемонстрировал серией беспорядочных
движений, когда к нему приблизился служитель. Он не мог переступить через
палку, брошенную у него на пути. Протянутый несчастному плод внушал ему
опасение, и он в страхе пытался бежать. Он не мог даже уцепиться за
решетку и нелепо хватал пальцами пустоту.
- А вот еще один, - продолжал шимпанзе, подмигивая, - раньше это было
замечательное животное. Нам удалось научить его удивительным трюкам. Он
знал свое имя и до какой-то степени выполнял простейшие команды. Он решал
во время опытов довольно сложные задачи и умел даже пользоваться
примитивными инструментами. А сегодня он забыл абсолютно все. Он не знает
своего имени. Он ничего не умеет делать. Он стал самым глупым из наших
подопытных. А почему? Над ним была проведена тончайшая операция: удаление
височных долей.
От всех этих ужасов к горлу подкатывала тошнота, и я почти не слушал
пояснений гримасничающего шимпанзе. Передо мной в клетках лежали и сидели
люди, одни парализованные частично или полностью, другие искусственно
лишенные слуха или зрения. Я увидел молодую женщину, у которой, по словам
Гелия, был очень сильно развит материнский инстинкт; теперь же он был
совершенно подавлен благодаря операции на основании полушарий (cortex
corvical). Она злобно и грубо отталкивала своего малыша всякий раз, когда
он пытался к ней подползти. Для меня это было уже слишком! Я подумал о
Нове, о том, что и она скоро сделается матерью, и кулаки мои сжались от
ярости. К счастью, Гелий повел меня в другой зал, и я успел по дороге
овладеть собой.
- Здесь, - сказал мне ученый-шимпанзе с таинственным видом, - мы
занимаемся экспериментами посложнее. На этой стадии скальпель уступает
место более тонкому инструменту. Речь идет о раздражении различных
участков головного мозга электрическим током. Нам удалось добиться
поразительных результатов. Скажите, а у вас на Земле ставят такие опыты?
- Да, на обезьянах! - вскричал я в бешенстве.
Шимпанзе нисколько не обиделся.
- Ну, разумеется, разумеется, - проговорил он с улыбкой. - Тем не менее
я не думаю, чтобы вы добились таких же успехов, как мы, - я имею в виду
эксперимент, который доктор Корнелий хочет вам продемонстрировать лично. А
пока продолжим знакомство с обычными опытами.
Он потащил меня дальше мимо клеток, в которых обезьяны-врачи
оперировали людей. Здесь подопытные лежали на своего рода столах.
Трепанация черепа обнажала те или иные участки мозга. Пока одна
обезьяна-анестезиолог следила за подачей наркоза, другая прикладывала к
пульсирующему мозгу электроды.
- Видите, здесь мы тоже применяем обезболивание, - заметил Гелий. -
Правда, анестезия дается неглубокая, чтобы не исказить результатов, однако
объект не чувствует никакой боли.
В зависимости от того, к какому участку коры прикасались электроды,
подопытные производили различные движения, причем, как правило, на
раздражение реагировала какая-либо одна часть тела. Первый мужчина при
каждом разряде электрического тока сгибал левую ногу и тотчас разгибал ее,
когда ток прерывался. Второй точно так же сгибал и разгибал руку в локте.
Третий под воздействием тока производил вращательные движения всей рукой в
плечевом суставе. Немного дальше обезьяны изучали функции нервного центра,
управляющего мускулами челюстей. Когда включали ток, подопытный, совсем
еще молодой парнишка, принимался жевать, и жевал неустанно, свирепо, со
скрежетом зубовным и жуткими гримасами, в то время как тело его оставалось
совершенно неподвижным.
- Понаблюдайте, что происходит, если увеличивать продолжительность
воздействия электротоком, - предложил мне Гелий. - Сейчас вы увидите такой
эксперимент, доведенный до логического завершения.
На сей раз объектом эксперимента оказалась красивая девушка,
напоминавшая отдельными чертами Нову. Вокруг ее обнаженного тела суетилось
несколько врачей-обезьян, самцов и самок, в белых халатах. Самка-шимпанзе
с вдумчивой мордой приладила электрод и включила ток. У девушки сейчас же
зашевелились пальцы левой руки. Но шимпанзе не выключила ток, как в
обычном эксперименте, - опыт продолжался. И вот движения пальцев
ускорились, стали лихорадочными. Затем дрогнула и зашевелилась вся кисть.
Еще через мгновение движение распространилось до локтя, до плеча и начало
разливаться вверх, захватывая мускулы лица, и вниз по телу на бедро, икру,
пятку, вплоть до пальцев ноги. Через десять минут вся левая сторона
несчастной девушки содрогалась от конвульсивных, все учащающихся и все
более сильных спазмов. На это было страшно смотреть!
- Мы называем это эффектом цепной реакции, - спокойно пояснил Гелий. -
Он достаточно хорошо изучен и обычно завершается конвульсиями, какие
бывают при эпилептических припадках. Но это странная эпилепсия,
захватывающая только одну половину тела, хотя симптомы...
- Прекратите! - закричал я, не в силах более сдерживаться.
Обезьяны подскочили от неожиданности и с неодобрением уставились на
меня. К счастью, в этот момент вошел Корнелий.
- Я понимаю, понимаю, - проговорил он, дружески похлопывая меня по
плечу. - Эти эксперименты, пока не привыкнешь, производят довольно сильное
впечатление. Но подумайте о том, что именно благодаря им наша медицина,
особенно хирургия, неизмеримо продвинулась вперед всего за каких-нибудь
двадцать пять лет!
Но меня этот довод нисколько не убедил, точно так же, как воспоминание
о подобных опытах, которые я видел в одной из наших земных лабораторий,
хотя там они проводились на шимпанзе. Корнелий пожал плечами и увлек меня
в узкий коридор, сообщавшийся с залом поменьше. На пороге он остановился и
сказал мне торжественным тоном:
- Здесь вы увидите нечто поразительное и совершенно новое. В это
помещение имеют доступ лишь три лица: Гелий, который лично занимается
опытами и уже добился огромных успехов, я сам и один служитель-горилла,
выбранный нами с величайшей осторожностью. Он немой. Мне он предан душой и
телом, и к тому же он круглый дурак. Надеюсь, вы понимаете, какое значение
мы придаем тому, чтобы о нашей работе никто не знал. Но-вас я с нею
познакомлю, потому что вы, я уверен, будете молчать. Ибо это в ваших же
интересах.
Я вошел за Корнелием в маленький зал и сначала не заметил там ничего
особенного, что могло бы оправдать подобную таинственность. Аппаратура
походила на ту, что мы уже видели в других помещениях: те же генераторы,
трансформаторы, электроды. И здесь было всего двое подопытных - мужчина и
женщина. Они лежали на двух поставленных параллельно кушетках, привязанные
ремнями. Когда мы вошли, они встретили нас взглядами, поразившими меня
своей необычайной пристальностью.
Служитель-горилла приветствовал нас невнятным ворчанием. Гелий
обменялся с ним несколькими фразами на языке глухонемых. Это было
редкостное зрелище: горилла и шимпанзе, объясняющиеся на пальцах! Не знаю
почему, оно мне показалось настолько нелепым и диким, что я едва не
расхохотался.
- Все в порядке, - сказал Гелий. - Они спокойны. Можно сразу приступать
к опыту.
- Господи, в чем, наконец, дело? - взмолился я.
- Я предпочитаю, чтобы для вас это было сюрпризом, - усмехнувшись,
ответил Корнелий.
Служитель-горилла ввел обоим подопытным наркоз и, когда они спокойно
уснули, начал включать различную аппаратуру. Гелий приблизился к мужчине,
осторожно размотал повязку у него на голове и, выбрав на черепе
определенную точку, подвел к ней электрод. Мужчина продолжал лежать
абсолютно неподвижно. Я вопросительно взглянул на Корнелия, и в этот миг
произошло чудо.
Мужчина заговорил. Его голос прозвучал в маленьком операционном зале
так внезапно, что я подскочил на месте. Нет, это не было галлюцинацией: он
говорил громко, заглушая жужжание генератора. Он говорил на обезьяньем
языке, как земной человек или как обезьяна планеты Сорора.
На лицах обоих ученых вспыхнуло выражение торжества. Они смотрели на
меня, наслаждаясь моим изумлением, и в глазах их плясали искорки гордости
и самодовольства. Я чуть не вскрикнул от неожиданности, но они заранее
сделали мне знак молчать и слушать. То, что говорил мужчина, было
бессвязно и лишено всякого смысла. Должно быть, он очень долго находился в
институте, потому что теперь он без конца повторял обрывки фраз, которые
обычно произносят служители или ученые. Вскоре Корнелий приказал
прекратить эксперимент.
- От этого мы ничего больше не добьемся, - сказал он. - Но вы видели,
вернее слышали, главное: он говорит!
- Потрясающе! - пробормотал я.
- Ну, вы еще ничего не видели, - заметил Гелий. - Он говорит как
автомат или как попугай. Зато от этой самки мы добились гораздо большего.
Он указал на женщину, которая мирно спала.
- Гораздо большего?
- Да, от нее мы получаем в тысячу раз больше, - подтвердил Корнелий,
столь же взволнованный, как и его коллега. - Слушайте меня внимательно.
Эта женщина тоже говорит, и вы ее услышите. Но она не повторяет фраз,
заученных в плену. Ее слова имеют исключительное значение. С помощью
поистине гениальной комбинации электрохимических воздействий на мозг этой
подопытной Гелию удалось пробудить в ней не только индивидуальную, но и
временную память. В ее устах под воздействием электрического тока оживают
воспоминания самых отдаленных пред
...Закладка в соц.сетях
