Жанр: Электронное издание
MIDWICH
...евался. Зрелище маленькой леди, восставшей
против толпы с топором в руках, как-то не укладывалось в его голове.
- Уж очень сильное средство они применили, - напомнил он ей мягко.
- Я знаю, но, когда вы молоды и напуганы, очень легко показаться
более жестоким, чем вы есть на самом деле. Помню, когда я была ребенком,
случалось так, что несправедливость заставляла меня внутренне кипеть. Если
бы у меня были силы поступить так, как хотелось, это было бы ужасно,
говорю вам, просто ужасно!
- К сожалению, - указал он, - у Детей есть такая сила, и вы должны
согласиться, что применять ее они не имеют права.
- Да, - сказала она, - но все будет иначе, когда они подрастут и
поймут. Я уверена! Больше они не будут! Люди кругом говорят, что их надо
выслать отсюда, но вы же так не сделаете, правда, не сделаете? Они же не
злые! Так получилось просто потому, что они испугались! Они раньше не были
такими! Если они останутся здесь, мы сможем научить их любви и мягкости,
сможем доказать, что люди не хотят им вреда...
Она заглядывала ему в глаза, заламывала руки, слезы готовы были
хлынуть в любую минуту.
Бернард ответил ей ничего не выражающим взглядом, поражаясь
преданности, позволившей оценить шестерых убитых и много тяжело раненных
как результат ребячьей шалости. Он почти ощущал, как в ее мозгу возникает
видение обожаемой тонкой фигурки с золотыми глазами, загораживающей весь
остальной мир. Она никогда не проклянет, никогда не перестанет любить,
никогда не поймет... Это ведь единственное удивительное, волшебное событие
за всю ее бесцветную жизнь. Сердце Бернарда обливалось кровью от жалости к
мисс Лэмб.
Он смог лишь объяснить ей, что решение находится вне его компетенции,
и заверить, стараясь при этом не пробуждать несбыточных надежд, что все,
сказанное ею, он включит в свой доклад. Затем он как можно вежливее
распрощался и ушел, чувствуя спиной ее встревоженный, укоризненный взгляд.
Деревушка, по улице которой он сейчас проходил, выглядела сонной и
притихшей. Надо полагать, думал он, чувство протеста на установление
Детьми блокады весьма сильно, но те немногие жители, которых он видел, за
исключением нескольких беседующих пар, явно занимались сугубо личными
делами. Единственный полисмен, патрулировавший сквер, зевал от скуки.
Первый урок, преподанный Детьми и заключавшийся в том, что собираться
толпой опасно, очевидно, был усвоен прочно. Это был серьезный шаг к
диктатуре - неудивительно, что русским так не понравился ход дел в
Гижинске.
Пройдя ярдов двадцать по Хикхэм-лейн, Бернард набрел на двух Детей.
Они сидели на обочине и смотрели на небо куда-то в западном направлении с
таким вниманием, что даже не заметили, как он подошел.
Бернард остановился, посмотрел в ту сторону, куда были направлены их
взгляды, и тут же услышал звук реактивного самолета. Самолет был хорошо
виден - серебристый абрис на синем летнем небе, где-то на высоте пяти
тысяч футов.
В тот самый момент, когда Бернард его увидел, под ним возникло
несколько черных точек. Затем появились белые купола парашютов - пять
штук, которые плавно спускались вниз. Самолет же продолжал лететь дальше.
Бернард перевел взгляд на Детей как раз в то мгновение, когда они
обменивались довольными улыбками. Он опять взглянул вверх на самолет и на
пять медленно опускающихся куполов. Он не очень разбирался в самолетах, но
был уверен, что это легкий бомбардировщик дальнего радиуса действия,
обычно имеющий на борту экипаж из пяти человек. Он снова посмотрел на
Детей, и тут они его заметили.
Все трое некоторое время рассматривали друг друга, а бомбардировщик
продолжал гудеть где-то над головой.
- Это была, - заговорил Бернард, - очень дорогая машина. Кое-кто
сильно рассердится, когда узнает, что с ней случилось.
- Это предупреждение. Но им, вероятно, предстоит потерять еще
несколько машин, прежде чем они поймут, в чем тут дело, - сказал мальчик.
- Вероятно. В ваши способности поверить не так-то легко. - Он
помолчал, продолжая наблюдать за Детьми. - Вам не нравится, когда они над
вами летают, верно?
- Да, - согласился мальчик.
Бернард понимающе кивнул.
- Это я могу понять. Но скажите мне, почему вы всегда в качестве
предупреждения прибегаете к столь сильным мерам? Разве вы не могли
развернуть его обратно?
- Но ведь мы могли и заставить его рухнуть вниз, - ответила девочка.
- Думаю, да. Мы должны быть признательны, что вы так не поступили. Но
ведь нужный эффект был бы достигнут и в случае, если бы вы повернули его
назад. Так? Почему же вы столь жестоки?
- Так эффективнее. Нам пришлось бы завернуть множество самолетов,
прежде чем поверили бы, что это делаем мы. А если они будут терять самолет
каждый раз, когда тот пролетает над нами, им придется отреагировать, -
объяснил мальчик.
- Понятно... Предполагаю, что та же аргументация годится и для
событий прошлой ночи? Если бы вы просто отослали толпу прочь,
предупреждение выглядело бы не таким эффективным? - предположил Бернард.
- А вы думаете иначе? - спросил мальчик.
- Мне кажется, все зависит от того, как это сделано. Уверен, что не
было нужды заставлять их сражаться между робой с такой яростью. Я хочу
сказать, что если смотреть на вещи практически, то с политической точки
зрения неразумно делать каждый раз лишний шаг, который только усиливает
неприязнь и ненависть к вам.
- Ну и страх тоже, - указал мальчик.
- О, так вы хотите нагнать на нас страху? Зачем?
- Только затем, чтобы вы оставили нас в покое, - ответил ребенок. -
Это ведь лишь перемирие, а не конец. - Его золотые глаза были обращены на
Бернарда, а взгляд - тверд и серьезен. - Рано или поздно, но вы попробуете
нас убить. Как бы мы себя ни вели, вы все равно захотите стереть нас с
лица Земли. Наши позиции могут быть укреплены лишь в том случае, если мы
перехватим инициативу.
Мальчик говорил спокойно, но его слова с легкостью пробивали броню
роли, разыгрываемой сейчас Бернардом. Каким-то внутренним оком он различал
в словах мальчика, казавшегося шестнадцатилетним, голос совершенно
взрослого человека.
- На минуту, - рассказывал нам позже Бернард, - это меня ошеломило.
Никогда в жизни я еще не был так близок к панике, как в это мгновение.
Комбинация из взрослого и ребенка казалась мне исполненной устрашающего
смысла, угрожающего самому фундаменту установившегося порядка вещей...
Сейчас это кажется мелочью, но тогда было откровением и, клянусь Богом,
привело меня в ужас. Внезапно я прозрел - вся их двойственность
заключалась в том, что индивидуально это были дети, коллективно -
взрослые. Они говорили со мной, _п_р_и_н_о_р_а_в_л_и_в_а_я_с_ь_ к моему
уровню.
Бернарду потребовалось время, чтобы взять себя в руки. Когда ему это
удалось, он вспомнил сцену с начальником полиции, которая тоже ужаснула
его, но в каком-то ином, гораздо более элементарном плане. Он внимательно
всмотрелся в мальчика.
- Ты Эрик? - спросил он.
- Нет. Иногда я бываю Джозефом. Но сейчас я - мы все. Нам нужно
поговорить с вами.
Бернард уже полностью овладел собой. Он не торопясь присел на обочину
с детьми и заговорил с нарочитой серьезностью.
- Обвинения в намерении убить вас кажутся мне преувеличением, -
сказал он. - Разумеется, если вы будете продолжать так, как начали себя
вести в последние дни, мы возненавидим вас и отомстим вам или, вернее
сказать, нам придется защищать себя от вас. Однако, если вы измените свое
поведение, - что ж, тогда посмотрим. Неужели вы так сильно ненавидите нас?
Если нет, тогда какой-нибудь modus vivendi, я уверен, вполне возможен.
Он посмотрел на мальчика, все еще питая слабую надежду, что с ним
надо разговаривать попроще, как обычно говорят с детьми. Но тот быстро
развеял иллюзии Бернарда. Он покачал головой и ответил:
- Вы рассуждаете не на том уровне. Тут нет вопроса о любви или
ненависти. Они тут вообще ни при чем. И переговорами этот вопрос тоже не
решается. Тут дело в биологической необходимости. Вы не можете себе
позволить не убить нас, так как, если вы этого не сделаете, вы обречены...
- Он сделал паузу, как бы давая Бернарду время оценить значение этих слов,
а затем продолжил: - У проблемы есть еще и политическая сторона, требующая
немедленного решения, причем последнее должно приниматься на базе логики.
Уже сейчас ваши политики, которые знают о нашем существовании, вероятно,
обсуждают вопрос, не принять ли им решение по русскому образцу.
- О, значит, вам известно о русских?!
- Да, конечно. Пока Дети в Гижинске были живы, нам не приходилось
бояться за себя, но, когда они погибли, возникли два следствия: во-первых,
был нарушен баланс сил, а во-вторых, пришло понимание, что русские не
пошли бы на нарушение этого баланса, если бы не были абсолютно уверены в
том, что колония Детей сулит не выгоды, а одни убытки.
Биологическую необходимость отрицать невозможно. Русские подчинились
ей, исходя из политических мотивов, как наверняка захотите сделать и вы.
Эскимосы подчинились ей, исходя из примитивного инстинкта. Результат тот
же.
Вам, однако, будет труднее. Русским, когда они решили, что Дети
Гижинска не пригодны для использования в разрабатываемом проекте, найти
правильное решение было легко. В России ведь человек существует лишь для
службы государству. Стоит ему поставить себя выше интересов государства -
он уже предатель, а обязанность общества - защищать себя от предателей,
будь то индивидуум или группа людей. Следовательно, в этом случае
биологический долг и политический долг совпадают. И если неизбежно, чтобы
какое-то число ни в чем не повинных, но случайно вовлеченных в это дело
людей, погибло, что ж, ничего не поделаешь: их обязанность - умереть ради
государства.
Но вам эта проблема представляется куда менее ясной. Не только
потому, что ваше стремление выжить обросло множеством условностей, но у
вас еще распространена весьма неудобная для вас же идея, что государство
существует, чтобы служить людям, создавшим его. Поэтому вашу совесть будет
грызть мысль, что у нас тоже есть "права".
Первый, самый острый момент опасности для нас прошел. Он возник,
когда вы впервые услышали о русской акции в отношении Детей. Решительный
человек мог бы быстро организовать "несчастный случай" и в Мидвиче. Вас
устраивала возможность скрытно содержать нас здесь, а нас устраивала
возможность быть спрятанными, так что организовать "несчастный случай"
можно было без особых затруднений. Теперь, однако, уже поздно. Люди,
которые лежат в больнице Трайна, надо думать, рассказывают о пас. Прошлая
ночь вообще должна была вызвать массу слухов, распространившихся по всей
округе. Шансов создать видимость "несчастного случая" больше нет. Так как
же вы намерены поступить, чтобы ликвидировать нас?
Бернард покачал головой.
- Послушайте, - сказал он, - попробуйте представить себе, что мы
способны рассматривать ситуацию с более цивилизованных позиций - вы же
все-таки находитесь в стране, которая известна своей способностью находить
компромиссные решения. Я не убежден, что вы поступаете правильно, когда с
легкостью отметаете возможность соглашения. История научила Великобританию
быть более терпимой по отношению к меньшинствам, чем другие страны...
На этот раз ответ последовал от девочки.
- Это не вопрос цивилизованности, - сказала она. - В сущности, дело
очень простое. Если мы существуем - мы подчиняем вас, это ясно и
неизбежно. Согласитесь ли вы на положение людей второго сорта и станете ли
без борьбы на путь, ведущий к вымиранию? Я не думаю, что вы настроены
столь декадентски, что примете такой вариант. А тогда - политически -
вопрос стоит так: может ли любое государство, как бы оно ни было терпимо,
позволить существовать непрерывно наращивающему мощь меньшинству,
контролировать действия которого оно не в состоянии? Ответ очевиден: не
может.
Тогда как же вы поступите? Можно предположить, что мы будем в
безопасности на время, пока ведутся ваши собственные дебаты. Самые
примитивные из вас - ваши массы - будут руководствоваться своими темными
инстинктами, пример которых мы уже видели прошлой ночью, и начнут
охотиться на нас с целью уничтожить. Ваши более либеральные, ответственно
мыслящие и религиозные круги будут встревожены этической стороной
проблемы. Против применения любых жестких мер выступят ваши истинные
идеалисты, а за ними потянутся ваши псевдоидеалисты. У вас ведь хватает
людей, рассматривающих идеалы как своего рода премию вроде страховки,
готовых переложить на плечи потомков и рабство, и нужду только ради того,
чтобы самим предстать у райских врат с репутацией несгибаемых защитников
высоких принципов.
Потом еще есть ваше консервативное правительство, тупо
сопротивляющееся, когда его подталкивают к рассмотрению жестких мер,
направленных против нас. И есть еще "левые", которые воспользуются шансом
нажить партийный капитал и спровоцировать отставку правительства. Они
будут защищать наши права, как права угнетенного меньшинства, как права
детей и т.д. Их лидеры будут пылать праведным гневом, выступая в нашу
защиту. Они без всякого референдума заявят, что представляют собой
Справедливость, Сострадание и Большое Сердце Народа. Потом-то кое-кто из
них поймет всю серьезность проблемы, поймет, что если они начнут
форсировать проведение новых выборов, то может произойти раскол между
проводниками официальной партийной политики Большого Народного Сердца и
рядовыми членами партии, чей страх перед нами превратит их во фракцию
трусов. Тогда вопли насчет абстрактной справедливости и попыток заткнуть
рты ее поборникам заметно поутихнут...
- Судя по всему, ты не слишком уважаешь наши общественные институты,
- прервал ее Бернард.
Девочка пожала плечами:
- Как безраздельно доминирующий вид планеты вы могли позволить себе
потерять чувство реальности и забавляться абстракциями, - ответила она. -
Пока все эти люди будут ожесточенно препираться, до многих из них дойдет,
что проблема взаимодействия с гораздо более развитым биологическим видом
отнюдь не так проста и что она становится со временем все более сложной.
Тогда неизбежно возникнут попытки расправиться с нами. Однако прошлой
ночью мы уже показали, что случится с солдатами, если вы бросите их против
нас. Если вы пошлете самолеты, они разобьются. Ладно, тогда вы вспомните,
как это сделали русские, об артиллерии и управляемых ракетах, чья
электроника нам неподвластна. Но если вы примените их, вы убьете не только
нас. Вам придется уничтожить всех жителей Мидвича. Так что даже на
обдумывание этой акции вам потребуется немало времени, а если она будет
осуществлена, то какое правительство в этой стране сумеет пережить
массовое убийство безвинных, даже если оно будет оправдано ссылками на
высокую социальную окупаемость этого мероприятия? Партия, которая
санкционировала бы такое дело, не только стала бы политическим трупом, но,
даже если бы действия по ликвидации опасности оказались успешными, ее
лидеров линчевали бы на месте во имя справедливости и искупления.
Она умолкла, и тогда снова заговорил мальчик.
- Детали могут не совпадать, но что-то в этом роде неизбежно будет
происходить по мере того, как информация об угрозе, вызванной нашим
существованием, начнет становиться всеобщим достоянием. Возможна даже
такая курьезная ситуация, когда обе ваши партии станут бороться между
собой за то, чтобы потерпеть поражение на выборах, лишь бы не формировать
правительство, которому придется принимать меры против нас. - Он замолчал,
долгим взглядом окидывая лежащий перед ним мирный сельский пейзаж, и
добавил: - Это реальное положение вещей. Ни ваши, ни наши желания здесь
роли не играют, хотя можно, пожалуй, сказать, что обеим сторонам даровано
лишь одно стремление - выжить. Мы все, как видите, игрушки в руках жизни.
Стремление выжить сделало вас многочисленными, но умственно недоразвитыми;
оно же сделало нас могучими в умственном отношении, но слабыми физически.
Теперь мы стоим друг против друга и нам не дано знать, чем все это
завершится. Жестокая ситуация для обеих сторон, но очень, очень древняя.
Жестокость так же стара, как сама жизнь.
Да, есть робкие признаки смягчения жестокости - юмор и сострадание.
Они-то, пожалуй, и есть важнейшие изобретения человеческого гения, но
корни их пока очень слабы, хотя и обещают многое. - Он опять помолчал и
улыбнулся. - Это мысль Зиллейби - нашего первого учителя, - заметил он как
бы в скобках. - Стремление выжить, однако, куда сильнее этих чувств, так
что кровавые игры вряд ли отменяются...
Тем не менее, нам кажется возможным, по меньшей мере, отсрочить
наступление острой стадии нашего конфликта. Об этом мы и хотим с вами
поговорить...
20. УЛЬТИМАТУМ
- Это, - заявил с упреком Зиллейби золотоглазой девочке, усевшейся на
ветке дерева, росшего рядом с тропинкой, - это есть не что иное, как
неоправданное ограничение моего права на передвижение. Вы прекрасно
знаете, что я в это время постоянно гуляю и так же постоянно возвращаюсь
домой пить чай. Тиранию можно легко превратить в дурную привычку. Кроме
того, у вас в качестве заложника остается моя жена.
Девочка, видимо, обдумала сказанное и сунула за щеку большой леденец.
- Ладно, мистер Зиллейби, - кивнула она.
Зиллейби сделал шаг вперед. На этот раз ничто не помешало ему
переступить невидимый барьер, который только что задержал нас.
- Благодарю вас, милая, - проговорил он, вежливо склоняя голову. -
Идемте, Гейфорд.
Мы двинулись в лес, оставив часового сидеть над тропой, лениво болтая
ногами и наслаждаясь леденцом.
- Одним из интереснейших аспектов этой истории можно считать вопрос
разграничения между коллективом и индивидуальностью, - заметил Зиллейби. -
В определении этой границы мне далеко продвинуться не удалось. Наслаждение
девочки леденцом носит бесспорно индивидуальный характер, вряд ли это
удовольствие она разделяет с остальными. Данное нам разрешение переступить
через барьер - явно коллективное решение, равно как и сам приказ, который
нас остановил. И поскольку этот разум коллективен, то как быть с
впечатлениями, которые он получает? Например, чувствуют ли все Дети вкус
леденца, который сосет девочка? Вероятно, нет. И тем не менее, все они
должны знать о существовании леденца, а может быть, даже и об особенностях
его вкуса! Аналогичная проблема возникает, когда я показываю им свои
фильмы или читаю лекции. В теории, если в аудитории находятся двое -
мальчик и девочка, - все остальные разделяют с ними полученный опыт. На
этом основана разработанная для них организация обучения. Но на практике,
когда я прихожу в Грейндж, зал всегда бывает полон.
Насколько я понимаю, когда я кручу фильм в присутствии двух
представителей противоположных полов, все остальные также воспринимают
его, но можно предположить, что при передаче часть ощущений,
воспринимаемых зрением, теряется, а поэтому они предпочитают видеть все
собственными глазами. Очень трудно побудить их рассказывать об этих
способностях, но, кажется, индивидуальное восприятие картины передается
остальным все же лучше, чем индивидуальные ощущения от сосания леденца.
Все это вызывает, естественно, целый ряд вопросов...
- Могу себе представить, но все эти вопросы, так сказать,
аспирантского уровня. Что до меня, то для начала мне хотелось бы выяснить
причину их пребывания на Земле.
- О, - отозвался Зиллейби, - полагаю, что эта причина стара как мир.
Ведь то же самое касается и нашего пребывания тут.
- Не могу согласиться. Мы же возникли здесь, на Земле, а вот откуда
тут появились Дети - неясно.
- Уж не собираетесь ли вы принимать теории за бесспорные факты,
дорогой друг? Широко бытует _п_р_е_д_с_т_а_в_л_е_н_и_е_, что мы зародились
тут, и чтобы поддержать это представление, сделано
п_р_е_д_п_о_л_о_ж_е_н_и_е_, будто когда-то существовал некто, кто был
нашим прародителем и одновременно прародителем человекообразных обезьян,
то есть тот, кого наши деды называли "исчезнувшим звеном". Но ведь нет
сколько-нибудь надежного доказательства, что подобный некто существовал в
действительности. А что касается "исчезнувшего звена", то, Господи Боже
мой, представление, о котором я говорил, фактически состоит из одних
исчезнувших звеньев, прошу извинить меня за плохой каламбур!
Можете вы, например, объяснить разнообразие человеческих рас с точки
зрения существования этого единственного звана? Я, как бы ни напрягался,
не могу. Не могу я представить и на более позднем этапе кочующее существо,
которое порождает генетические линии, обладающие столь устойчивыми и
отчетливыми расовыми признаками. На островах это еще могло произойти, но
на континентах - никогда. На первый взгляд какое-то воздействие мог иметь
климат, но тут же в голову приходит мысль, что монголоидные черты
одинаковы от экватора до северного полюса. Подумайте так же о бесчисленных
промежуточных типах, которые должны были бы существовать, а также о
ничтожно малом количестве обнаруженных ископаемых останков. Подумайте о
числе поколений, которое нам пришлось бы отсчитать, чтобы проследить
белокожих, чернокожих, краснокожих и желтокожих к их общему предку, и вы
придете к выводу, что там, где должны были бы остаться неисчислимые
палеонтологические свидетельства этого процесса, оставленные многими
миллионами наших "развивающихся" предков, имеется почему-то только
огромное "белое пятно". Господи, да об истории развития рептилий мы знаем
больше, чем об истории развития человека! Много-много лет назад мы уже
составили полное эволюционное генеалогическое древо лошади. Если бы
подобное было возможно для отражения эволюции человека, это было бы
сделано уже давно. А что у нас есть? Всего лишь несколько - поразительно
мало - разрозненных кусочков! Никто не знает, где и как они ложатся в
общую картину эволюции человека, по той простой причине, что никакой общей
картины и нет, а есть лишь одно _п_р_е_д_п_о_л_о_ж_е_н_и_е_. Эти кусочки
так же чужды нам, как мы - Детям.
В течение часа или около того я внимал разглагольствованиям по поводу
обрывистой и гуманной филогении человечества, каковую Зиллейби закончил
извинением за примитивность изложения предмета, который никак не может
быть уложен в ту полудюжину предложений, кои он только что попытался мне
сформулировать.
- Надеюсь, - закончил он, - вы все же усвоили, что широко
распространенное представление имеет куда больше лакун, чем твердо
установленных фактов.
- Но если отбросить его, то что же останется? - спросил я.
- Не знаю, - сознался Зиллейби. - Но я отказываюсь принимать на веру
плохую теорию только потому, что лучшей нет, и не считаю, что отсутствие
доказательств - надежный аргумент для отрицания какой-либо другой теории,
от кого бы это отрицание ни исходило. В результате я не расцениваю
появление Детей как нечто более удивительное, чем существование
разнообразных человеческих рас, которые, на мой взгляд, возникли уже
полностью сформировавшимися или, во всяком случае, без четкой истории
своего происхождения.
Столь жиденький вывод был настолько не характерен для Зиллейби, что я
заподозрил наличие у него собственной теории.
Зиллейби покачал головой.
- Нет, - заскромничал он. Потом добавил: - Конечно, человек не может
не думать... Боюсь только, что получается нечто совсем уж бездоказательное
и далеко не всегда приемлемое даже для самого мыслителя. Например, для
такого заядлого рационалиста, как я, крайне тревожно обнаружить вдруг, что
ты начинаешь думать о существовании некой высшей силы, распоряжающейся у
нас на Земле. Когда я размышляю о нашем шарике, мне начинает казаться, что
в нем все более отчетливо проступают черты какого-то очень плохо
организованного испытательного полигона. В общем, места, где то и дело на
свободу выпускаются новые генетические линии, чтобы посмотреть, как будут
они себя вести в нашем развале и беспределе. Наверно, наблюдение за тем,
как подопытные существа реагируют на заданные им параметры, должно очень
развлекать Наблюдателя. Он изучает, удалось ли ему на этот раз произвести
на свет безупречного-разрывателя-на-части или же у него получился
очередной разрываемый-на-кусочки. Он любуется прогрессом более ранних
моделей и видит, что они весьма преуспели в превращении жизни в кромешный
ад для других обитателей планеты. Ах, я же говорю вам, что размышления
никогда не укрепляют базу для оптимизма. Вы со мной согласны?
- Как мужчина мужчине, скажу вам, Зиллейби; что вы не только много
болтаете, но еще и несете при этом уйму чепухи, которой иногда умудряетесь
придать видимость здравого смысла. Случается, это здорово сбивает
слушателя.
Зиллейби обиделся.
- Мой дорогой друг, но я же всегда говорю разумно. В социальном
смысле это и есть мой главный недостаток. Надо же уметь различать форму и
21. ЗИЛЛЕЙБИ - МАКЕДОНЯНИН
- Дорогая, - сказал Зиллейби, глядя через обеденный стол на жену, -
если ты случайно выберешься этим утром в Трайн, может, ты купишь
...Поділитися у соцмережах
