Жанр: Электронное издание
Kuyaviya
...сердца!
Она прямо смотрела ему в лицо.
— Сердце меня и предает, — ответила она. — Ты мой враг. Но я, в
отличие от тебя, могу признаться... могу сказать правду.
— Какую?
— Мне нравится, — ответила просто, — когда ты меня целуешь. Меня
еще никто не целовал. И не обнимал, если не считать братьев.
Он сгорбился: братья — это прежде всего артане. А они придут за
сестрой и не оставят здесь камня на камне. Можно не сомневаться, у них
хватит сил и решимости. Люди, которые смели могущественные армии
Тулея, смели даже черные башни магов там, на равнине, сметут и
оставшиеся в горах. А его Черныш хорош для рейдов, но не для схватки с
целым войском.
— Но если представится возможность... — сказал он и умолк, не мог
выговорить дальше.
— ... то я убегу, — договорила она.
— Если сниму цепи, поклянешься, что не убежишь?
— Нет.
— Почему? — спросил он, но голос звучал безнадежно, ответ Иггельд
знал.
— Я — артанка, — ответила Блестка. — А для нас родная земля не то
что для куявов. Мы в войне, а ты — мой враг.
Некоторое время они смотрели друг другу в глаза. Взгляды сказали
больше, чем оба могли бы словами.
— Хорошо бы, — выговорил он с трудом, — очутиться нам и
дальнем-дальнем краю. В такой стране, где не слыхали даже о Куявии или
Артании.
— Мы здесь, — возразила она. — Мы воюем. Я у тебя в плену. Ты
волен делать со мной все, что захочешь.
Он опустил руки.
— Да.
— Так делай же, — сказала она просто.
Он покачал головой.
— Думаешь, только у артан есть гордость?
— Что ты имеешь в виду?
— То, — сказал он с нажимом, — что я никогда не возьму силой
женщину, которую полюблю.
Он ушел, прежде чем она поняла, что он сказал, и прежде, чем
успела ответить то, что хотела.
Она старалась всегда и везде лицо держать бесстрастным, только
глаза видели и замечали все. Здесь либо жили полные уроды, что не
держат в доме оружия, либо все оно спрятано в комнате хозяина. Артане
справедливо считали, что оружие на стене — лучшее украшение, и потому
развешивали его везде и всюду.
Хотя бы нож найти, подумала она в тоске. Конечно, лучше всего —
артанский топор, что рубит и железо, как сырую глину. Тогда бы никто
не смог остановить ее на пути к свободе... или к славе. Железная цепь
и эти оковы, на которые так надеется ее поработитель, на самом деле не
настолько, не настолько, как он и остальные в этом доме думают...
Правда, она может исхитриться изорвать одеяло, получатся ленты.
Если связать все, то легко спуститься через окно, что в коридоре. Там
всего один страж, но с ним справиться легко, он всего лишь куяв.
Женщины с удивлением говорили между собой, что молодого хозяина
терзает какая-то хворь, исхудал, спал с лица, вчера накричал на
Апоницу, люди стараются не попадаться ему, раздражен, зашибет. Раньше
он всегда завтракал вместе со всеми, а сейчас уходит утром тайком,
словно вор, целый день носится где-то, а возвращается поздно ночью,
весь в побитых доспехах, в крови...
Поздно ночью, подумала она мрачно. Это чтобы со мной не
встречаться. И уходит рано утром потому же. Что ж, враг мой, я тоже не
уступлю тебе ни капли своей гордости. Если надеешься, что я что-то
скажу, начну оправдываться или хотя бы объясняться, ты тоже станешь
доказывать, в чем я не права, и таким образом к чему-то придем, но я
не скажу ни слова. Здесь — враги.
В груди было холодно и пусто. Здесь враги, напомнила она себе. Я
должна искать возможность бежать. Если надо, убью любого, кто встанет
на дороге. Любого.
Иггельд ударил кулаком по спине Черныша, тот довольно хрюкнул и
закрыл глаза. Боль не ощущалась, ударил снова, посильнее. Что за
бешеная артанка и что он за дурак, не придумал ничего умнее, чем
заковать в оковы? Сейчас поздно отменять, будет выглядеть еще глупее.
Да и как-то обезопасить себя и других все равно надо.
Он чесал и мыл Черныша, а перед глазами стояло ее лицо. Глаза
чистые, открытые, вопрошающие. Честные, что удивительно для женщины.
Все куявки рано учатся хитрить, скрывать свои чувства, говорить только
то, что нужно говорить. Это называется хорошим воспитанием, это
позволяет уживаться в обществе самым разным людям. Артанка же говорит
то, что думает. Она не врала, когда просто и честно сказала, что ей
нравится, когда он ее обнимает. Но это ничего не значит, они — враги,
а у артан долг и честь на первом месте, а любовь и личные желания —
потом, потом...
Черныш повернул голову и заботливо лизнул хозяина в лицо. В
глазах дракона Иггельд со стыдом увидел странное понимание и
сочувствие. Наверное, пахнет тревогой и смятением, словно он потерпел
поражение, а чувствительный дракон утешает, как может. Иггельд вяло
отмахнулся, вытер лицо рукавом. Артанка есть артанка, ни разу не
всплакнула, не пожаловалась. С каким достоинством носит тяжелые оковы!
Словно не рабыня, а тцарица, попавшая в плен к тупым и диким варварам.
И даже звон цепей подчеркивает не ее унижение, а его грубость,
дикость, варварство. Невозможно представить, что она попросит их
снять. Вообще невозможно представить, что она вообще о чем-то
попросит.
Дракон взвизгнул, Иггельд торопливо похлопал по чешуйчатой шее.
— Прости, оцарапал... Задумался.
Черныш смотрел укоризненно, Иггельд погладил по морде, снова впал
в глубокую задумчивость, пока руки машинально скребли и чистили.
Дракон снова взвизгнул. Иггельд сказал:
— Прости... ах ты, поросенок! Прикидываешься? Тебя и топором не
поцарапаешь!
Черныш, довольный хитростью, лизнул ему пальцы. С этой женщиной,
сказал себе Иггельд, в его мир вошло нечто, из-за чего весь мир
поблек, перестал казаться таким уж прекрасным. Сейчас он казался себе
не умнее Черныша, что обожает проноситься над стадами скота или
табунами диких коней, реветь над ними грозно, распугивать и бросаться
на отбившихся от большинства.
— Иди, — сказал он потерянным голосом, — гуляй...
Черныш в изумлении смотрел вслед родимому папочке, настолько
растерянному, что даже щетку забыл у него на темени. На всякий случай
качнул башкой, щетка свалилась на землю, но Иггельд не заметил, шел
как слепой к дому, походка неверная, будто его тащат на аркане, а он
еще и сопротивляется, старается увильнуть. Черныш вздохнул, пошел
потихоньку следом. Под лапой громко хрустнул камешек, Черныш застыл в
страхе, сейчас папочка повернется, накричит, прогонит, но тот шел все
той же странной походкой, не обернулся, и Черныш понял, что дело
совсем плохо.
Он прокрался к дому и, встав на задние лапы, начал заглядывать во
все окна.
Дверь скрипнула, отворилась. Блестка вздрогнула, в коридоре
Иггельд, бледный, сильно исхудавший, с растрепанными волосами. Не
сводя с нее взгляда, перешагнул порог, закрыл за собой на ощупь дверь.
Ей стало тревожно, и, скрывая страх, спросила надменно:
— А кто рассказывал, что куявы всегда стучат в дверь?
Он покачал головой, голос хриплый, сорванный, похожий на скрип
несмазанных колес:
— Я уже не знаю, куяв ли я...
— Куяв, — заверила она, — еще какой куяв! Самый настоящий.
Пьяный, наглый, грязный свиноед.
Он подошел к ней странными деревянными шагами. Она отступала,
пока под колени не уперся край ложа. Иггельд подошел вплотную, в
глазах страдание, сердце ее дрогнуло, а он сказал торопливо, все тем
же осипшим голосом:
— Я не пьян, с того дня не брал в рот ни капли... Я вообще не пью
вина, в тот раз уж так получилось... как-то само... не знаю, я,
конечно, вел себя по-скотски... Но тебе это не нравится, и я больше к
вину не прикасался. Сейчас я пьян без вина...
Она спросила настороженно:
— Белены объелся? Или ядовитых грибов?
— Я вижу тебя, — ответил он горько, — мне этого достаточно...
— Я тебе так отравляю жизнь? — спросила она как можно радостнее,
хотя в груди растекалась жалость, он в самом деле исхудал, веки
распухли и покраснели, глаза ввалились. — Как здорово!
Он смотрел в лицо, в глаза, кадык нервно дернулся, потом еще и
еще, словно не мог протолкнуть ком в горле. Она вздрогнула, когда он
медленно поднял руки и взял ее за плечи, но не стряхнула, смотрела ему
в глаза. Он даже не отводил взгляда, и она не отвела, так глаза в
глаза смотрели некоторое время, потом он тихо и как-то ,робко нажал на
ее плечи. Блестка села, в его движении не было принуждения, скорее —
просьба, очень жалобная просьба сильного человека, который не привык
просить, но не может и приказывать.
Он опустился рядом, не делая попыток ее обнять, не посягая на ее
свободу, на ее честь и достоинство, ни на что не посягая, ничего не
требуя, ни на что не надеясь.
— Я слышал, — сказал он, — что человек, властвуя над другими,
утрачивает собственную свободу... Я, дурак, попытался держать в своей
власти тебя!
Блестка ответила как можно равнодушнее, как истину, известную
каждому ребенку:
— Тот, кто держит цепь, не свободнее того, кто ее носит. Чтобы
быть рабом, надо всего лишь считать себя им... или чувствовать. Я же —
пленница!
Он сказал усталым голосом:
— Артанка... да, артанка до кончиков ногтей.
— А ты куяв, — напомнила она.
Он помотал головой, в глазах мука.
— Ты не могла бы хоть сейчас об этом забыть?
— О чем?
— Что ты артанка, а я куяв? Не всегда же мы воевали!
— Но сейчас воюем, — напомнила она.
— Мы не воюем, — сказал он тихо. — Я с тобой не воюю. Я не могу с
тобой воевать... А если и... воевал, то я... сдаюсь. Ты победила.
Голос его вздрагивал, прерывался, в нем звучала боль. Блестка
застыла, жалость шевельнулась в груди и тут же, не ощутив
сопротивления, заполонила ее всю до кончиков ушей. Она повернулась к
нему, потянулась всем телом. Он вздрогнул, глаза расширились, не
поверил, но тут же порывисто обнял, обхватил, прижал к груди и только
потом, после долгой тревожной паузы, когда два сердца бились часто и
громко, так же робко прикоснулся губами к ее темени, черные волосы все
еще пахнут дикой степью, грохотом копыт, в черноте ее волос искорки
звезд, раздвинулись, превратились в призрачные сверкающие шары, он
ощутил, что падает, погружается в них...
Умопомрачение длилось мгновение, он опомнился в тот миг, когда
опустился с артанкой в руках на ложе. Она не вырывалась, дышала
спокойно и умиротворенно, и он, страшась спугнуть ту волшебность, что
посетила обоих, лежал неподвижно, держа ее в объятиях, чувствуя ее
тепло, наслаждаясь ее дыханием, запахом ее кожи, волос, чувствуя, как
часто стучит ее сердце... как будто его собственное не старается
выскочить из груди!..
Она чувствовала, как его руки, словно сами по себе, отдельно от
его неподвижного тела, подтягивают ее к себе и жар его тела становится
невыносимым. Глаза его, серые, совсем не рыбьи, а цвета стального
клинка, расширились, заняли полмира. Блестка в страхе, что случится
непоправимое, что все испортит, отвернулась, и его раскаленные губы
провели горящую полосу по ее сразу вспыхнувшей огнем щеке.
Ей не хватало воздуха, она дышала все чаще, грудь вздымалась
порывисто, толчками. Пытаясь отстраниться, она уперлась в его грудь
руками, но голова закружилась, и она сама уцепилась за него, как
вьюнок за крепкое деревцо.
Они лежали, крепко обхватив друг друга, одной рукой он
придерживал ее за спину, другой — затылок, словно ребенка, у которого
отвалится слишком тяжелая голова. Жар разливался по всему телу,
Блестка медленно подняла голову, лицо до этого прятала у него на
груди, их губы встретились раньше, чем взгляды, и, несмотря на жар,
новое пламя вспыхнуло, обожгло. Блестка чувствовала, как ладонь на
затылке прижимает ее голову все крепче, пальцы зарылись в волосы, а
сама она ощущала с нежностью и рвущейся наружу радостью его
нетерпение, его усиливающийся натиск, и руки без ее ведома сами
предательски обхватили его за шею. Она прижалась к нему, продлевая
поцелуй, сливаясь в поцелуе, она чувствовала, как он взял ее губы в
свои, смакует, наслаждается, не может оторваться.
В какой-то момент его руки скользнули по ее бедрам, прижали. Она
разорвала поцелуй, спрятала лицо у него на груди снова, но жар в теле
и трепетное чувство, что все она делает правильно, прижали ее к нему
еще крепче, сердце едва не выскакивало из груди, она прошептала:
— Иггельд...
Голос ее был задыхающийся, она сама его не узнала, а он смотрел в
ее огромные глаза этого странного волшебного цвета, в горле стоял ком,
он готов был заплакать от избытка чувств, схватил в обе ладони ее
лицо, жадно начал целовать глаза, щеки, нос, сказал жарко:
— Я не могу без тебя...
— Иггельд!
— Я умру без тебя...
Они снова сомкнули губы, и оба на этот раз чувствовали, чем все
кончится. Разум захлестнула волна горячей крови, сильные мужские руки
скользили по ее телу. От его ладоней воспламенялась спина, ягодицы,
грудь, в голове стоял звон. Она медленно погружалась в безумно-сладкую
пьянящую бездну, ее руки обвили его шею и уже не отпускали.
Почти не ощутила, как исчезли ее оковы, рубашка, а затем и
кожаные штаны, зато когда его горячие губы коснулись ее груди, волна
пламени прокатилась по телу, заставила выгнуть спину, прижимая грудь к
его губам. Она услышала свой беспомощный стон, Иггельд, видимо из
страха все испортить, разрушить, как уже случалось, не спешил
наброситься, как должны делать мужчины, он продолжал целовать ее
груди, захватывал губами розовые соски, что уже съежились и
приподнялись, похожие на недозрелые ягоды землянички. Она крепко
держала его обеими руками за шею, поцеловала так же жадно, как целовал
он, ее тонкие пальцы погрузились в его густые светлые волосы. Она
услышала свой слабый задыхающийся голос, их тела слились, она
чувствовала боль, восторг, наслаждение, страх и странное облегчение,
словно наконец-то исполнила то, к чему шла всю жизнь, что должна
сделать, что завещано всеми отцами, дедами, прадедами и всеми-всеми
безымянными предками.
Ее тело все еще вздрагивало, медленно затихая, она чувствовала на
щеке обжигающее дыхание, он дышал часто, с хрипами, потом тяжесть на
ее теле исчезла, он медленно повалился на бок, но ее из рук не
выпустил, так и лежали, медленно восстанавливая дыхание.
Она проснулась первой и долго смотрела на него, спящего. Красив,
силен, прекрасно сложен, но сейчас она чувствовала, что из-за
внешности всего лишь обратила на него внимание, но если бы не оказался
таким, таким... она не могла подыскать точное слово, то так и остался
бы всего лишь красивым врагом.
Спи, любимый, произнесла она мысленно. Тебе еще тяжелее, чем мне.
Я могу сослаться, что я — пленница, у меня нет своей воли, а тебе
увильнуть от ответа ни перед другими, ни перед собой не удастся.
Очень медленно спустила ноги на пол. На миг показалось, что он
наблюдает за ней из-под приспущенных век, прислушалась, но он дышит
ровно, глубоко, на щеке играет румянец глубокого сна. Она оделась, как
можно тише прошла к двери.
Дверь оказалась запертой. Она толкнула сильнее, дубовая створка,
которую можно вышибить только тараном, не поддалась. Оглянувшись, не
обратила внимания, что Иггельд в самом деле проснулся и смотрит на
нее, машинально посмотрела на окна, хотя знала, что не протиснется в
эти узкие бойницы.
К тому же перекрытые так железными прутьями, что не пролезет даже
кошка.
— Артанка, — донесся голос от постели. Она резко обернулась.
Иггельд приподнялся, лицо мертвенно-бледное, но в глазах тьма. — Я все
понимаю... но я не последний дурак. Двери надежно заперты. А в
коридоре двое стражей.
Она сказала беспомощно:
— Я всего лишь намеревалась...
— Что?
Она заколебалась, сейчас при свете дня все выглядело совсем иначе
или могло выглядеть, и ответить так, как она хотела... хотела, но не
могла, язык уже не поворачивается. То ли виной беспощадный солнечный
свет в окно, то ли утренний свежий прохладный воздух, но она ответила
после паузы:
— Ну, идти заниматься тем, чем и занималась. Как обычно, шить
одежду, вышивать. Помогу Пребране печь хлеб...
Он покачал головой.
— Не ври мне. Мы оба знаем, что ты не упустишь случая убежать.
Она в молчании наблюдала, как он вскочил и быстро оделся. Руки
его дрожали, лицо дергалось, он делал много ненужных движений, чистый
куяв, что не знает сдержанного достоинства артанина. Когда он натянул
сапоги, став ростом еще выше, голос дрогнул, а глаза стали глазами
побитой собаки:
— Ты можешь хоть теперь сказать свое имя?
Она медленно покачала головой:
— Теперь — нет. Ты упустил...
Он вздохнул, лицо стало страдальческое, виноватое, но сказал как
можно тверже:
— Да? Я чувствую, что делаю многое не так, как должен бы... А как
должен? Не знаю. Но пока могу сказать только одно...
Он запнулся, показалось, что в его лицо бросилась краска. Она
спросила мертвым голосом:
— Что?
Он сглотнул ком в горле, указал на тяжелые оковы на подоконнике.
Она проследила взглядом за его рукой. Сильнейшее разочарование
нахлынуло, затопило с головой. В глазах потемнело, едва услышала его
звенящий, как комариный писк, голос:
— Какое бы безумие нас ни посетило, но мы — куяв и артанка. Наши
страны воюют.
— Да, — услышала свой голос. — Да.
— Я не могу тебя потерять. Не могу.
— Да, — ответила она. — Я поняла... куяв.
Тьма постепенно рассеялась. В ушах слышался затихающий звон. У
постели стоял Иггельд, он выпрямлялся, крупный и массивный, но все
равно вид у него оставался жалкий. Возможно, ожидал услышать что-то
другое, после ее слов глаза погасли, сгорбился, взял оковы и, встав
перед нею на колени, защелкнул на лодыжках.
— У меня к тебе просьба, — сказала она.
Он оживился, она увидела в его глазах радостное ожидание, впервые
гордая артанка обратилась к нему с просьбой.
— Говори!
— Не приходи ко мне больше, — промолвила она.
Он дернулся, побледнел.
— Почему?
— Просто не приходи, — повторила она. — Здесь много женщин, что
будут тебе рады... Я — нет.
— Артанка, — сказал он с мукой, — я понимаю, тебя оскорбляют и
унижают эти оковы. Но что я могу сделать, скажи? Я не могу тебя
потерять, ведь ты поклялась, что сбежишь при первой же возможности. А
как ты умеешь убегать, я уже знаю. Потому тебя и стерегут здесь так,
как стерегли бы дикого горного великана. Разве у меня есть другая
возможность помешать тебе бежать? Есть? Тогда скажи, я сразу же ею
воспользуюсь!
Он умолк, будто ждал, что она вот так и скажет, как заставить ее
остаться. А ведь мог бы, подумала она с нахлынувшим безразличием.
Всего лишь попросив ее остаться. И она бы предала Артанию, предала
братьев, предала все, во что верила и чем жила. Предала бы и осталась.
— Позволь, — сказала она, — я пойду к другим... рабам. В твоем
хозяйстве много работы.
Он стиснул челюсти так, что затрещало в висках, задержал воздух,
потом сказал изменившимся голосом:
— Делай что хочешь.
Она повернулась, холодная, гордая и безразличная, он суетливо
забежал вперед, вставил ключ в дверь и открыл им засов с той стороны.
Блестка не двигалась, тогда он распахнул перед нею дверь, она вышла с
тем достоинством дочери тцара, при котором он снова ощутил себя
услужливым челядином.
Глава 14
Весь день она работала на кухне, потом принесли ворох одежды,
пришлось штопать, чинить, накладывать заплаты. Она исколола пальцы
иголкой, а когда день закончился, слуги ушли в общую комнату. Женщины
остались, а Сбыслав пошел за нею следом, хмурый и посапывающий на
каждой ступеньке.
Когда проходили мимо ее чулана, Блестка распахнула дверь, вошла и
с наслаждением опустилась на постель. Сбыслав сердито крикнул из
проема распахнутой двери:
— Ты куда? Хозяин велел тебя к нему.
— Я не изволю, — отрезала Блестка.
— Так он изволит! — заорал Сбыслав.
Он сделал шаг в ее комнату и с силой ухватил ее за плечо. Блестку
развернуло, она не ждала такого от обычно медлительного и всегда
спокойного Сбыслава, но тут же ударила его в живот. Он охнул и
согнулся, она ухватила его за волосы, приподняла, прошипела люто:
— Какой рукой ты меня схватил, раб?
— Что... что... — пролепетал он.
— Какой рукой ты меня коснулся? — повторила она раздельно.
— Вот... этой... — прошептал он, глаза его с ужасом смотрели в ее
искаженное яростью лицо.
Она ухватила его за правую руку, сломала в локте и, подтащив
воющего в ужасе Сбыслава к двери, вышвырнула сильным пинком. Ее всю
трясло, она вернулась к постели и рухнула навзничь. Накопленная ярость
и горечь разочарования обрушились на дурака-слугу, что подвернулся под
руку, но ярость еще не ушла, кипела, пришлось стиснуть губы и терпеть,
терпеть, чтобы не бросаться с голыми кулаками на стены.
Долгое время ничего не происходило, потом в коридоре раздались
быстрые тяжелые шаги, дверь распахнулась с таким напором, что
треснулась о стену. Иггельд стоял в проеме огромный, разгневанный, с
развевающимися волосами. Глаза горели бешенством, но Блестка
разглядела в них и тревогу.
— Что случилось? — прорычал он.
— Ничего, — ответила она сухо.
— Я просил проводить тебя ко мне...
— Не проводить, — уточнила она, — а привести.
— Привести, — согласился он неохотно. — Но... а как иначе? Ладно,
я пришел сам. Позволь, я сниму эти оковы... Как они натерли тебе ноги!
— Незачем, — ответила она как можно суше.
— Почему?
— Все кончено, Иггельд. То, что случилось, это было ошибкой. Мы
должны об этом забыть.
Он отшатнулся. На его красивом мужественном лице отразилась
мальчишечья обида.
— Как я смогу такое забыть?
— Уж постарайся, — ответила она мертвым голосом. — Если ты снова
захочешь... ну, в тебе взыграют страсти, то теперь придется меня
просто насиловать.
— Артанка!
В его глазах неподдельный ужас. Не понимает, подумала она с
горечью. Как же мужчины просты, как не понимают даже таких ясных
вещей! Не уйду я от тебя, дурак, не уйду. И не надо требовать от меня
слова, это же видно по моему лицу, по моим глазам. А ты не поверишь
даже моему слову, это видно, ну что за дурак...
— Насиловать, — повторила она с нажимом. — Женщина, которую
приводят в цепях...
— Но я сам буду становиться перед тобой на колени! И сам снимать.
— А утром надевать, — напомнила она. — Нет, Иггельд, боги на одну
ночь помутили наш разум, но только на одну ночь.
Он сказал хмуро, с безнадежностью и обреченностью в голосе:
— У меня — не на одну.
Она произнесла тем же твердым голосом, умоляя богов дать ей силы,
чтобы он не увидел, что она чувствует на самом деле:
— Нет, Иггельд. Ты сам провел между нами границу. Я не стану
ходить через нее туда и обратно. Я останусь на своей стороне.
Под его смуглой кожей задвигались желваки. Она ждала, что он
скажет, что в его владениях нет границ, здесь все принадлежит ему.
Тогда она напомнит ему, что существует еще и внутренний мир, где между
ними когда-то проходила граница, а потом незаметно исчезла... пока он
снова не провел ее — грубо, зримо, глубоко, он помолчал, произнес
глухим голосом:
— Я страшусь тебя потерять. Ты значишь для меня слишком много.
— Ты мог бы не терять меня.
Он посмотрел в ее глаза, лицо его исказилось в муке.
— Я тебе не верю.
— Как я могу доказать?
Он беспомощным жестом развел руки в стороны.
— Боюсь, никак. Потому я и держу тебя в цепях. Но я могу снять
цепи, тогда тебя будут запирать на весь день в комнате, где прочные
стены, а на окнах крепкие решетки.
Он умолк в нерешительности, она продолжила с горькой усмешкой:
— А ночью меня будут под конвоем пятерых дюжих стражников водить
к тебе в спальню? Тебе самому не смешно? Или хотя бы не стыдно?
Он сказал хриплым голосом:
— С тобой я потерял не только стыд, но и честь, и достоинство...
Она удержала на языке привычную колкость, что у куявов нет ни
чести, ни стыда, ни достоинства — у Иггельда всего этого в избытке,
только у него все это дикое, самородное, не отшлифованное воспитанием,
обществом себе подобных. Его честь даже выше, чем у большинства артан,
ему приходится жить среди бесчестных людей, в то время как артане...
нет, об этом сейчас нельзя думать, перед нею грубый и никчемный враг,
у которого душа хоть и есть, но не крупнее, чем у полевой мыши. Мелкие
трепыхания есть, но что-то большое вместить не может...
И все-таки, подумала она тоскливо, я его люблю.
— А я — не потеряла, — ответила она.
Он ушел, как побитый пес, а она, едва захлопнулась дверь, упала
лицом в постель и залилась горькими слезами. Выплакалась так, что
подушка взмокла, утром чувствовала, как опухли глаза. Сперва вообще
собиралась не ходить в нижний зал к женщинам, потом решила, что это
будет как поражение, лучше показать ему, что все уже пережила и
похоронила, с обеда уже сидела и со спицами в руках слушала милую
болтовню этих простеньких существ. Когда Иггельд явился к ужину, она
видела его отчетливо. С ним обедал Ратша, этот выглядел веселым и
бодрым, несколько раз посмотрел в ее сторону, а когда встретились
взглядами, подмигнул. Блестка сделала каменное лицо и больше в сторону
их стола не смотрела.
После этого Иггельд исчез на пару дней, и она ощутила, как в
сердце вошла ледяная игла. Даже за работой она беззвучно молила богов
пожалеть наездника на черном драконе, а ночью упрашивала
Мать-хранительницу защитить этого куява, после чего зарывалась лицом в
подушку и долго рыдала, так как сохранить жизнь куяву-воину
...Закладка в соц.сетях
