Жанр: Электронное издание
Goldgate
...кнуть не успеешь.
- Ничего, авось за час-другой не потопит. Ну, прошу, - он распахнул
дверь, - наша кают-компания!
Молодой парень, развалясь сидевший во главе стола, вскочил и вытянулся,
торопливо что-то дожевывая.
- Все готово, Никита Евсеевич, - невнятно отрапортовал он, кивнув на
накрытый стол.
- Вижу, - сказал Евсеич, - а ты, значит, уже строганинкой закусываешь?
- Дык...
- Ладно. Иди пока в машину, Михеича сменишь на час-другой.
- Смотри там, не трогай ничего, - добавил механик.
Парень выскочил из кают-компании, забухал сапогами, скатываясь по трапу.
- Молодой, глаз да глаз за ним, - проворчал Евсеич, - помощник механика
списался осенью - ребенок родился, говорит: к дому поближе устроюсь. Мы ж всю
навигацию вокруг Новой Земли крутимся.
В каюте было тепло. Сняв шинель, Назаров помог освободиться от пальто Ладе.
Евсеич рассадил всех, командуя по праву старшего. Как-то так получилось, что
Лада оказалась рядом с Назаровым. Евсеич, естественно, сидел во главе стола,
рядом механик и, возле двери Кривокрасов. Капитан ухватил стоявшую на столе
литровую бутыль с зеленоватой жидкостью.
- Наша, фирменная, - похвастал он, - на целебной водоросли настоена.
- Минутку, - остановил его Кривокрасов, - надо бы старшего инспектора
позвать, а то не по-русски как-то получается.
- Ну, так сбегай, позови, - недовольно сказал Евсеич, - только быстро -
семеро одного не ждут.
Михаил поднялся на палубу. Дымка рассеялась, облака, гонимые свежим ветром,
поредели, и в просветах показалось непривычно бледное солнце. Освещая море в
просветы туч, оно сделало его пятнистым. Там, куда падали солнечные лучи вода
казалась зеленой, как уральский малахит, с прозрачными сверкающими гребнями, в
тени облаков волны были серыми, неприветливо-холодными. Дверь в каюту была
закрыта, Кривокрасов без стука отворил ее и резко остановился: в каюте витал
запах коньяка и табачного дыма, Шамшулов, стоя на коленях, копался в его
чемоданчике.
- А я это..., того..., - пробормотал старший инспектор, - доверяй, но
проверяй, - он нервно хихикнул. - Едем далеко, от земли отрезаны будем. Как в
песне: зимовать в дале-о-ко море посылала нас страна, - попытался он спеть
дребезжащим тенорком.
- Ах ты, крыса, - чувствуя, что бешенство захлестывает его, Михаил
шагнул в каюту и прикрыл за собой дверь.
- Но-но, - Шамшулов отскочил к иллюминатору и Кривокрасов увидел зажатый
в его руке "Вальтер", - стой, где стоишь, сержант. Откуда у тебя не табельное
оружие?
- Не твое дело.
- А если я лейтенанту доложу? - криво улыбнулся инспектор. - Давай так:
я молчу про пистолет, а ты мне освещаешь, кто чем дышит, кто с кем о чем
говорит. Мы ж одно дело делаем, Миша, - в голосе Шамшулова прозвучали задушевные
нотки, - лейтенант, скажу тебе по секрету, сам вроде как ссыльный. Уж я-то знаю.
Вот и считай: личный состав в лагере разложился от безделья, зеки - сам
понимаешь, чуждый нам элемент. Раздавят нас поодиночке, Миша.
- У меня встречное предложение: ты сейчас кладешь пистолет на стол,
приносишь извинения и тогда, может быть, я забуду о твоих словах.
Лицо инспектора исказилось от злости, глаза сузились.
- Не ту сторону выбираете, товарищ Кривокрасов, - сказал он, покачивая
оружием.
- Клади ствол и выметайся.
- Ну, как знаешь, - процедил Шамшулов.
Бросив "Вальтер" на столик он бочком выбрался из каюты.
- Стой. Там в кают-компании все собрались, тебя только ждали.
- Зачем?
- Моряки угощают. С тобой за одним столом сидеть противно, да выносить
сор из избы не хочется. Но если что замечу - пеняй на себя.
Кривокрасов убрал вещи в чемодан, положив пистолет на самое дно, и вернулся в
кают-компанию.
Евсеич встретил их приветственным взмахом руки.
- Ну, наконец-то. За смертью тебя посылать. У всех налито?
- У всех, у всех, - пробурчал механик.
- Ну, тогда, - Евсеич поднялся из-за стола, - за...
- За товарища Сталина, - провозгласил Шамшулов, вставая с места.
Лада замерла, глядя в тарелку, механик, пробурчав что-то, залпом опрокинул
рюмку. Назаров поднялся, чокнулся рюмками с инспектором и, глядя ему в глаза,
медленно выпил настойку. Пожевав губами, Евсеич кивнул.
- Ну, будем здоровы.
На столе преобладали блюда из рыбы: золотился копченый палтус, лежала прозрачной
горкой в миске строганина из нельмы, заливное из трески подрагивало в большом
противне. Евсеич, утерев усы, предложил всем отведать салат из водорослей на
капустном рассоле.
- Это значит, косят ее, водоросль, как траву и сушат на камнях, ага. Так
после целый год хранить можно. А понадобилась - рассолу добавил: хошь из-под
капустки, а хошь из-под огурцов и вот те нате, будьте любезны. Витаминов -
больше чем в цитрусе, точно говорю. Предки наши, поморы, которые далеко ходили,
завсегда старались ее с собой брать - от цинги первое средство.
- А это что такое? - Шамшулов, потянув носом, подтащил к себе блюдо с
жареным мясом. Прожевав, одобрительно кивнул, - неплохо живете, товарищи моряки
- свинина, понимаешь.
- Моржатина, - поправил его Михеич, - где ж тут свиней разводить. Да и
некогда.
- Тьфу, мерзость, - скривился инспектор.
- Это вы напрасно, товарищ Шамшулов, - сказал Назаров, - хотя, поживете
месяц на Новой Земле, привыкнете. Там, кроме моржового и тюленьего мяса другого
нет. Правда, есть еще олени в тундре, но охота запрещена.
- Край света, - пробурчал Шамшулов.
Лада обмакнула полоску строганины в соус, пожевала и, проглотив, задышала часто
открытым ртом. На глазах у девушки выступили слезы. Назаров спешно налил ей
стакан воды из чайника. Евсеич, посмеиваясь в усы, погрозил пальцем.
- Что, соус острый? Сам делал. Он у нельмы вкус не отобьет, а бодрости
добавит. Ну, Михеич, чего сидишь, как у праздника? Наливай.
Выпили по второй. По кораблю разнесся звон судового колокола. Кривокрасов
откусил копченого палтуса, жалея, что нет пива. Шамшулов, развалившись,
оглядывал всех сонными глазами - крепкая настойка вдобавок к коньяку, выпитому в
одиночку в каюте, ударила в голову.
- Никита Евсеевич, а что это ты про Норвегию рассказывал? - спросил
Кривокрасов, - что, ходил туда?
- О-о, сколько раз. До революции, конечно, - покосившись на Шамшулова,
добавил старик. - Да, ходил туда, ходил, а раз встретил любовь свою.
- Расскажите, Никита Евсеевич, - попросила Лада.
Старик стал не спеша набивать трубку, как бы вспоминая давние годы.
- Вот, значит, в одна тыща седьмом году, как сейчас помню. Привез я муку
в Киркинес, ага. На рыбу у норвегов торговать. Это куда выгоднее было, чем
самим-то ловить. Вот, пристал, значит. Смотрю, а дружка-то моего, Оле-Гуннара,
нет. А поджидает меня на пирсе баба какая-то..., женщина, стало быть, -
поправился он, взглянув на Ладу. - И говорит: Гуннар, мол, загулял, третий день
из кабака вытащить не можем, а я вдова его брата, Гудрун. Давай, говорит, со
мной торговать. А мне-то еще лучше, думаю, объеду бабу на кривой козе...
- Это по-каковски ты с ней разговаривал-то? - ковыряясь в зубах спичкой,
спросил Шамшулов.
- А черт его знает. Не по-русски, это точно. Может, по ихнему. Но,
понимали друг друга, и ладно. Вот начинаем торговаться. Она мне: как твоя мукка,
как твоя группа? То есть: мука есть, крупа есть? А я отвечаю: да, моя харь этта,
давай по шип ком - есть, говорю, все, заходи на корабль. Она, стало быть,
заходит, предлагает сайду, пикшу, палтуса. Я ей - пуд, на пуд. Она смеется, зубы
белые, волос белый, в золото отдает. А сама такая крепкая, ладная. Блаведрю
пакорна, этта гротта дорогли, продатли биллиар. Дорого, значит, давай дешевле. Я
дураком прикидываюсь: не понимаю, что говоришь - как спрек? Моя нет форшта.
Дорогая мука в этом году - грота дорогли мукка по Рюслань ден орь. А сам так и
любуюсь на нее. Она головой качает: твоя нет санферди спрек, прощай, рюсьман.
Врешь, говорит, прощай, русский и, вроде, как уходить собирается. Тут я
опомнился, за руку ее хватаю, ладно, говорю, бери дешевле - биллиар. Ну. Ударили
с ней по рукам. Я ей муку на телегу погрузить помог. Смотрю, а она тоже, вроде
как, интерес ко мне проявляет. Ну, доехали с ней до дома ее, чайку попили. Цай
дрикки. Так и остался у ней на три дня. А чего мне - холостой был. И после в
каждый приезд как продам муку, сразу к ней. Гуннар смеется: женись, говорит,
вместе рыбу ловить станем, да с русскими торговать. Шесть лет вот так мы с ней.
Даже не поругались ни разу. А потом война, будь она неладна. А в пятнадцатом
году немецкие подлодки возле Норвегии пошаливать стали. Я сам раз едва ушел - из
пушки стреляли, паразиты. Потом революция и все. Потерял я свою Гудрун.
Евсеич выколотил трубку в пустую консервную банку, и принялся набивать снова.
- Это что же, - сказал Шамшулов, - почти, что родственники за границей?
Да еще мукой спекулировал, а?
В кают-компании повисло тягостное молчание. Кривокрасов закусил губу.
- Когда это было-то, - пробурчал Гордей Михеевич, - уж тридцать лет
прошло.
- А за всякие-разные дела с заграницей срока давности нет, - поводил
пальцем у него перед носом старший инспектор.
- Товарищ Шамшулов, - Назаров поднялся с места, - пойдем-ка, подышим на
палубе. Разговор к тебе есть.
- Пойдем, товарищ лейтенант, - Шамшулов с готовностью встал из-за стола,
набросил на плечи шинель и, пошатываясь, вышел за ним.
Евсеич, хмыкнув, посмотрел им вслед, покачал головой, но промолчал. Лада
положила ладонь ему на руку.
- Давайте я помогу вам здесь прибрать.
- Еще чего не хватало, - возмутился старик, - ты, красавица, пассажирка,
а не матрос. И слава богу: женщина в команде - не приведи господь! Венька
уберет, заодно и закусит. Он только что смениться должен был. Гордей, - позвал
он механика, - как из Губы выйдем, полным ходом пойдем. Машина в порядке?
- Полным, не полным, а больше десяти узлов не даст наш "Самсон". Тебе
что: вынь, да положь ему полный ход, а отвечать мне.
- Так иди в машину, чего расселся?
- Сам знаю, - проворчал Михеич, поднимаясь.
Оставшись втроем, посидели еще немного. Кривокрасов с капитаном выпили еще по
рюмочке. Потом Лада почувствовала, что глаза слипаются - сказалась бессонная
ночь и, извинившись, ушла в свою каюту.
- Хорошая девка, - сказал Евсеич, когда за ней закрылась дверь, - вы уж
там ее не обижайте.
- Не обидим, - пообещал Михаил.
- Я смотрю, Сашке она по сердцу пришлась. Ты-то не ревнуешь?
- Не по мне она, - усмехнулся Кривокрасов, - хороша Маша, да не наша.
- И то правильно, найдешь себе еще, какие твои годы, - одобрил старик. -
Нет хуже, когда мужики из-за бабы грызутся.
Делать на корабле было нечего. После обеда все разошлись, кто куда. Евсеич
заставил палубных матросов что-то красить на корме, Шамшулов после разговора с
Назаровым в кают-компанию не вернулся, ушел в каюту. Лейтенант с Кривокрасовым
спустились в трюм - во время стоянки Евсеич загрузил товары для поселков на
Новой земле и Назаров пошел отобрать то, что приготовлено было для лагеря. Лада
подремала в каюте, но качка мешала заснуть и она зашла в рубку. Вениамина уже
сменили, и за штурвалом стоял заспанный мужик в ватнике. Зевая во весь рот, он
равнодушно покосился на девушку, спросившую разрешение взять бушлат.
- Бери, раз Евсеич разрешил, мне то чего.
Лада прошла поближе к носу корабля. Ветер гнал рваные тучи, волны бежали
навстречу "Самсону", словно старались остановить его. Море казалось темным, но,
перегнувшись через борт, Лада обнаружила, что вода очень прозрачная. Если
корабль на несколько минут освещало солнце, то можно было видеть, как его лучи
пронзают воду, постепенно угасая на глубине. Пахло йодом и солью. "Самсон" шел
ввиду берега, слева до горизонта была сплошная водная гладь, усеянная белыми
барашками, а справа низкий берег, кое-где поросший чахлыми деревьями и
кустарником. Дюны, покрытые редкой травой, казались застывшими штормовыми
волнами, море лениво облизывало пляжи с белым, как снег песком. Дальше темнел
сосновый лес, изредка проплывала мимо деревня с темными бревенчатыми избами, с
мостками над водой, с вытащенными на берег лодками. Избы казались угрюмыми,
словно привыкли к зимним холодам и не верили в приход весны.
- Что, любуешься? - незаметно подошедший Евсеич встал рядом, - старинные
поморские деревни. Отсюда и за рыбкой ходили, и торговать к норвегам, и до
Карского моря добирались. На таких баркасах ходили, что сейчас сказать кому - и
не поверят. Ничего не боялись: ни моря, ни стужи. Зверя били, земли открывали. В
своей постели редко кто из поморов помирал - море забирало.
- Я думала, здесь скалы, а тут берег плоский, сосны. Как под Москвой,
только, конечно, побольше, повыше.
- Скалы с Терского берега, красавица. Вот когда Горлом пойдем, это
пролив между Белым морем и Баренцевым, покажу скалы. Но ты не думай, не так уж у
нас и холодно зимой. Конечно, может пообвык я. На Новой Земле не в пример
студенее. А тут море нас греет. Он пока остынет - тепло земле отдает. Сильных
морозов, почитай, до февраля не бывает. Зато и весна поздняя - пока море
согреется. Бывает и в июне лед под берегом стоит, припай. Поглубже-то на берег
леса темные, озера встречаются. Летом, к августу, такая красота - иной раз дух
захватывает. Только комарья да гнуса прямо пропасть. Житья не дают, кровососы.
Справа по борту, метрах в тридцати от корабля вынырнуло из воды что-то круглое.
Евсеич показал чубуком трубки.
- Во, видишь? Тюлень. Далеко заплыл. Они обычно на скалах сидят. На
Моржовце их видимо-невидимо. Аж берег шевелится. Вон, гляди, белухи.
Небольшое стадо белух пересекло курс, направляясь в сторону моря. Изредка над
поверхностью показывалась почти белая спина животного, казавшегося под водой
бирюзовой.
- Не любят их рыбаки, - проворчал старик, - рыбы жрут не сосчитать. Хуже
только касатки.
На палубе показался механик, окликнул капитана. Евсеич поинтересовался, как
машина. Они отошли в сторону, чтобы, как поняла Лада не смущать ее
специфическими выражениями. По долетавшим словам, выходило, что если до вечера
машину не наладят, то Евсеич лично ее разберет и покидает за борт, а ближайшей
деревне даст дармоедам коленом под зад, наймет мужиков, поставит парус и толку
будет намного больше. Механик, гулко стукая кулаком в грудь, клялся, что к
вечеру все будет работать как часы, и если "Самсон" не полетит над волнами, "аки
альбатрос", то механик с сего дня будет вместо спирта потреблять мазут в тех же
количествах. На том и порешили. Михеич скрылся в машине, а капитан, покрасневший
после спора, покосился на Ладу и ушел в рубку. Как поняла девушка, пришло время
"марсофлотского" чая.
Вечером, как и обещал Евсеич, Двинская Губа осталась за кормой, и корабль лег на
новый курс, входя в Горло. Пассажиры вышли из кают, даже Шамшулов, трезвый и
мрачный, присоединился ко всем. Ветер развеял облака, блеклое солнце скатилось к
западу. Слева, сквозь вечернюю дымку, можно было различить высокие скалистые
берега Терского берега. "Самсон" прибавил ход - это ощущалось по дрожи палубы
под ногами, короткие волны бились в борта.
Назаров принес оленью парку и заставил Ладу одеть ее. Избегая встречаться с ней
глазами, он встал рядом.
- А какое лето на Новой Земле, товарищ лейтенант Государственной
Безопасности? - спросила она, кутаясь в олений мех.
- Прежде всего, зовите меня Александром Владимировичем. Договорились?
- Договорились.
- Я на Новой Земле всего два месяца, Лада Алексеевна. Лета еще не видел,
но зимы уже хлебнул. Надо вам сказать - с непривычки там ох как непросто.
- А прежний начальник?
Назаров сделал паузу, поискал по карманам папиросы. Лада поняла, что он
подбирает слова, не желая то ли пугать ее, то ли просто обдумывает, как
преподнести ей неприятные известия.
- Прежний начальник погиб, - наконец сказал он, - трагический случай.
Назаров мельком взглянул на девушку, проверяя впечатление от своих слов и вдруг
у нее в голове пронеслись образы. Она словно видела все глазами Назарова.
Скалистый берег, борт "Самсона" возле кромки льда, какие-то люди готовят
упряжку. Перед глазами мелькают лапы запряженных лаек, колышутся пушистые
хвосты, ледяной ветер, колючий снег в лицо. Вот сквозь метель проступает вышка,
ворота, примыкающий к ней забор из колючей проволоки. Барак, виноватые лица
солдат. Холодное помещение, в щели дощатых стен намело снег, на земляном полу
чья-то порванная одежда, заскорузлая, покрытая коричневой коркой. Это кровь...
Вкрадчивый голос, лицо, глаза в круглых очках, седые волосы. "Все зависит от
вашей позиции, товарищ лейтенант. Мы готовы сотрудничать". Снова окровавленная
одежда, что-то торчит из нее, белея среди обрывков одежды. Коленный сустав и
голень с обрывками кожи и сухожилий...
- Что с вами, Лада Алексеевна, - Назаров с тревогой заглянул ей в лицо.
- Его убил зверь, - прошептала девушка, глядя на него расширившимися
глазами, - да?
Лейтенант приоткрыл рот, папироса прилипла к нижней губе. Несколько мгновений
они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Взгляд Лады будто проникал в
сознание Назарова, перебирая мысли, искал нужные ответы и получал их независимо
от желания лейтенанта. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки, тряхнул
головой, отгоняя наваждение.
- Кто вам сказал?
- Никто, - тихо ответила она, - я словно увидела все это: берег, нарты,
собаки бегут. Потом лагерь и обрывки одежды. Это его?
Назаров закусил папиросу до боли в зубах. Чертовщина какая-то. Эта девушка такая
же, как и те, что ждут ее приезда в лагере. "Бестиарий". Лучше не думать об
этом.
- Да, вы правы, - сказал он, - начальника лагеря разорвал белый медведь.
Это случается. Иногда они подходят очень близко.
Резкие пронзительные крики чаек вдруг показались Ладе предвестником несчастья.
Странно, этот человек, к мыслям которого она сейчас прикоснулась, был ей
небезразличен, несмотря на то, что, по сути, он являлся ее тюремщиком. В его
власти ее дальнейшая судьба, сама жизнь, но Лада не ощущала беспокойства по
этому поводу. Что-то подсказывало ей, что Назаров с самой первой встречи
относится к ней совсем по-другому, нежели к попутчикам, или оставшимся в лагере
заключенным. Мимолетное чувство нежности, желания защитить ее проскользнуло в
его мыслях, словно далекая зарница в хмурый ненастный вечер.
- Ну, молодежь, налюбовались? - занятые разговором, они и не заметили,
как подошел Евсеич, - закат у нас до-олгий, а ночь короткая. Звезд можете и не
увидеть. А потом, как к северу подымемся, так ночи и вовсе не станет. Вот, как
Канин Нос пройдем, так и все - круглые сутки белый день. Да. Ты-то, Сашок,
знаешь уже, а ты привыкай, красавица. Перекусить никто не желает? - он повысил
голос, оглядел пассажиров, - а то прошу в кают-компанию.
На ужин была жареная треска, салат из водорослей, моржатина. Выпили по рюмке
настойки. За столом царила тишина, даже словоохотливый Евсеич был на удивление
молчалив.
Когда все стали выбираться из-за стола, он, закурив трубку, сказал:
- Ну, значит так - вместе нам, стало быть, суток пять, а то и поболее,
жить. Так, что порядок такой: завтрак в восемь, обед в два, ужин - в семь
по-местному. Попрошу не опаздывать, ждать не будем. Тут у нас не курорт. Гордей,
как машина?
- Порядок, - пробурчал механик.
- Значит, так и будет: через неделю сойдете на берег и живите, как
знаете, а пока всем слушать меня. Касается всех. Бардак не допущу, если шторм -
сидеть по каютам. Не хватало еще из моря вас вылавливать. Вот и все, ступайте с
богом.
- А не то - на рею, - проворчал Михеич.
- Чего? - не расслышал Шамшулов.
- Чего слышал: за ушко и на солнышко.
Назаров дождался на палубе Ладу, проводил до каюты. Она попыталась вернуть ему
оленью парку, но он не взял, отшутившись, что у них есть, чем согреться.
Задержав ее руку в своей, он хотел что-то сказать, но, потом, раздумав, просто
пожелал спокойной ночи.
Кривокрасов сидел на старой лебедке на корме, курил, наблюдая за ныряющими в
кильватерную струю чайками. Назаров устроился рядом. Михаил выжидающе посмотрел
на него.
- Ты был прав, - сказал Назаров, - девушка действительно необычная. У
меня возникло ощущение, что она читает мои мысли. Причем, читает, сама не желая
этого.
- А что я тебе говорил! У тебя есть какие-то инструкции относительно
нее?
- Нет. Просто предписание доставить в "бестиарий".
- Куда?
- В лагерь. Это его неофициальное название. Мне, когда сюда ехал, прямо
сказали: люди исполняют важную и опасную работу, направленную на повышение
обороноспособности страны. Твоя задача - обеспечить им все условия. По всем
возникшим вопросам обращайся к Александру Васильевичу Барченко. Это, вроде, как
старший среди заключенных. Хотя, какие там заключенные! - Назаров махнул рукой,
- живут, как хотят, а мы их только охраняем. Понимаешь, не общество от них, как
обычных зеков, а их от общества, от природы, от тех же медведей белых. Слышал,
что с первым начальником стало?
- Слышал, - поморщился Кривокрасов, - странно даже: в охраняемый объект
проник зверь, как я понимаю, совсем не маленький, пообедал начальником лагеря и
спокойно ушел. И никто ничего не видел. Очень странно.
- Мне этот Барченко, Александр Васильевич, довольно прозрачно намекнул,
что зверь пришел в лагерь неспроста. Чуть ли не специально по душу начальника,
вот так. Я сперва думал - попугать решил. Ну, меня так просто не испугаешь, а
потом такая чертовщина началась... Я думал, с ума схожу. Оказалось - нет!
Оказалось, это мои зеки проводят эксперименты с человеческой психикой, с
перемещением в какие-то астральные пространства, а я просто по недосмотру
оказался рядом, попал под наведенные поля ментального излучения. Я таких слов,
как пирокинез, телепортация, чакры раньше просто не знал, а теперь они у меня
прямо от зубов отскакивают!
- Но, я так понимаю, порядок ты все-таки поддерживаешь?
- Порядок они поддерживают сами, а я тихо плесневею от безделья, Михаил.
Ладно, что говорить, вот придешь - сам все увидишь.
Шамшулов уже храпел. Лейтенант быстро разделся, пожелал спокойной ночи и
мгновенно заснул. Михаил развесил гамак, долго устраивался в нем, а когда,
наконец, улегся, понял, что сна ни в одном глазу. Гамак покачивался от бортовой
качки, словно колыбель, ритмично стучала машина, в борт размеренно били волны.
Что-то странное происходило с этим лагерем. "Бестиарий", кажется, так назвал его
Назаров. От слова "бестия", что ли? Ну, прямо как из какой-нибудь проповеди
слово. Эксперименты с психикой. Где-то в памяти было воспоминание о каких-то
гипнотизерах, разоблаченных года три назад. Вроде бы пытались повлиять на членов
партии, организовывали секретные общества. Помнится, названия у этих обществ
были какие-то средневековые. Братство то ли рыцарей то ли адептов. То ли гроб
Господень они искали, то ли храм создавали. Кривокрасов тогда еще работал в
уголовном розыске и интересоваться подобными глупостями не было времени. Где-то
что-то слышал, или читал. А-а, решил он, приедем на место - разберемся. Обычно
самые мистические события имеют самое простое объяснение.
Утром Ладу разбудил длинный, пронзительный звук. Спросонья она вскочила, не
понимая где находится. Потом, сообразив, взглянула в иллюминатор. За окном плыли
клочья тумана, белого, как вата и густого, как кисель. Быстро приведя себя в
порядок, она взглянула на часы. Девять часов, все, завтрак проспала. Выйдя из
каюты она добралась до двери на палубу, открыла и застыла, не понимая, куда
идти. Перед ней стояла сплошная белая стена. Откуда сверху снова взревела
сирена, заставив ее вздрогнуть. Ощупью придерживаясь за стену, она дошла до
трапа в рубку. Ступеньки были скользкие - туман покрыл все мелкими каплями.
Хватаясь за поручни, она поднялась в рубку.
- А-а, вот и красавица наша. Проспишь царствие небесное, милая, -
приветствовал ее Евсеич, стоявший у штурвала.
Рядом с ним стоял Назаров. Он кивнул ей, пожелал доброго утра и отвернулся. Ладе
стало даже как-то обидно, что он почти не обратил на нее внимания.
- Ну-ка, Сашок, гудни еще, - попросил Евсеич.
Назаров потянул свисающий трос, взревела сирена, которая разбудила девушку.
- Туман, красавица, - проворчал Евсеич, - а мы на самом фарватере. Как
бы не переехал кто. Тут знаешь, какие корабли ходят? О-о!
- А где Вениамин? - спросила Лада.
- На нос его послал, впередсмотрящим, - пояснил Евсеич, - конечно, в
таком молоке едва ли чего углядишь, а все ж таки спокойней. Завтрак проспала, а?
- Проспала, - виновато сказала Лада.
- Ничего, это с непривычки, - успокоил ее старик, - мы тебе оставили.
Там, в кают-компании на столе. Рыбка там, хлеб. Хочешь, ухи похлебай - она в
одеяло завернута.
- А где остальные?
- А кто где. Может в каютах, а может по палубе бродят. Что я, нянька им.
Хорошо хоть море спокойное, - он переставил ручку звякнувшего машинного
телеграфа на малый ход и нагнулся к переговорной трубе, - Гордей, сбавь до
малого.
Из трубы что-то невнятно буркнули. Лада пошла к выходу, Назаров предложил
проводить ее, но Евсеич не отпустил - раз уж пришел, то давай, работай. Сигнал
давай. Назаров снова потянул трос. Под звук сирены Лада спустилась на палубу.
Часам к двенадцати туман стал рассеиваться. В каюту к Ладе постучал Вениамин,
сказал, что остров Моржовец проходят и Никита Евсеевич приглашает ее в рубку.
С палубы Лада увидела впереди справа по курсу высокий скалистый берег острова. В
рубке Евсеич вручил ей бинокль.
- Вон туда смотри, - он протянул руку, - видишь? Тюлени.
...Поділитися у соцмережах
