Жанр: Электронное издание
Elliot1
...ось бы найти способ поговорить с Иваром, которого держали
теперь взаперти, а весной собирались отправить в Кведлинхейм. Было много способов
поторопить его, как бы ни был он опечален тем, что девушка с юга стала наконец
любовницей Хью. Надо было послать с ним письмо, когда он отправится на юг.
Тот человек, проезжавший здесь три месяца назад, носил одежду, не позволявшую
определить его положения. Но поздно вечером, когда она разводила огонь в камине,
видела, как он что-то пишет на пергаменте. Наверное, письмо, хоть он явно не был
священником, так как носил бороду. Скорее всего какой-то солдат. Но кто из них умеет
писать?
Она подобралась поближе, пытаясь заглянуть ему через плечо и чудом увидела, что
он нарисовал вместо подписи какой-то символ. Она не умела читать, но как дочь
трактирщика кое-какие символы понимала. И этот знала хорошо, хотя его редко видели в
такой северной глуши, как Хартс-Рест.
Это был значок "королевских орлов".
V. СКРЫТАЯ ГРОБНИЦА
1
- ...Ибо сказано в Святой Книге, - заканчивал брат Агиус свою проповедь, - что
страдания наши не что иное суть, как кара за грехи.
"Так и есть", - меланхолично размышлял Алан, слушая слова заключительной
молитвы. Он никогда не был так жалок и одновременно так счастлив, как в эти полгода.
Осень сменилась зимой, а теперь и та, как вся наша жизнь, обреченная из века в век
повторяться и исчезать в бесконечном Круге Единства, отступала, давая место весне.
Близилось время сева. Юноша учился военному ремеслу, как воины в старинных
сказаниях; как всегда мечтал и как ему обещано было на Драконьем Хребте. Однако или
из-за того случая с собаками, или из-за того, что сердце его отвернулось от службы
Господу и Владычице, к которой предназначил его отец, Алана избегало все население
Лавас-Холдинга. Исключая Лэклинга.
- Благослови нас, - повторили, как один человек, собравшиеся верующие.
Брат Агиус воздел руки к небесам. Его сильный голос как будто создан был для
долгих проповедей, которые приходилось ему произносить в Лавас-Холдинге после того,
как диакониса Вальдрада захворала и говорить могла только шепотом.
- Да помилует нас блаженный Дайсан, что пребывает сейчас под десницей Нашей
Владычицы. Пусть святая Цецилия, чей день отмечаем сегодня, и святой Лаврентиус, чей
прах покоится в нашем храме, равно и все святые, и наша мать меж святыми, Клементия,
вторая с этим именем госпожа-иерарх великого города Дарра, - пусть все они молятся за
нас Матери и Отцу всех живущих, ибо милостивы и полны любви к стаду грешному.
Аминь.
Алан ждал вместе с остальными слугами, пока граф Лавастин с родней не покинет
храм. Он коснулся запястья Лэклинга, но тот смотрел в большой церковный витраж из
красного, золотого, лазурного и изумрудно-зеленого цветов. Его голова странно
склонилась вправо, и он похож был скорее на дитя гоблина, а не на человека. Почти все
верующие ушли. Алан потянул Лэклинга за руку сильнее, неожиданно тот вскочил, дико
озираясь по сторонам, вцепившись в его пояс. Затем полоумный вытащил грязную тряпку,
развернул ее и извлек оттуда кусок крошащегося сыра и головку луковицы. Он с силой
вырвался из руки Алана и, на ходу жуя, убежал в какой-то закоулок.
Алан поспешил за ним.
- Лэклинг! Ты что? Так нельзя!
- Друг мой.
Алан обернулся. Брат Агиус стоял в алтаре и смотрел на него. Его горящие глаза
всегда вселяли в юношу смутное беспокойство. Алану казалось, что со времени
происшествия с собаками этот взор обращался на него слишком часто. Он кивнул в ответ.
- Госпожа кастелянша говорила мне, что сначала ты предназначался служению
церкви.
- Да, брат Агиус. - Алан не поднимал головы. - Я должен был поступить в
Монастырь-на-Драконьем-Хвосте.
- Королевский монастырь, не так ли?
- Да, почтенный брат.
- Сожженный дотла варварами-эйка, которые убили всю братию?
- Да, почтенный брат.
- А четыре месяца назад ты не растерялся и спас их вождя от зубов этой твари?
- Да, почтенный брат.
- Почему?
- Владычица учит нас прощать, достопочтенный брат, - он проговорил это
быстро, надеясь, что брат Агиус прекратит допрос до того, как обнаружит Лэклинга.
- Так ты не ненавидишь пленного эйкийца? Хотя он, возможно, был среди тех, что
убили твоих будущих братьев? Может быть, друг мой, ты был обещан церкви против
своей воли?
Алан, покраснев, опустил голову и промолчал.
- А твои родители? - спросил Агиус, спускаясь наконец с помоста и подходя к
Алану почти вплотную. Алан почувствовал запах влажной шерсти, пряностей, что
добавляли в святую воду, и волнующий аромат розового масла. Руки Агиуса были
коричневого цвета и мозолисты - руки человека, привычного к тяжелой работе. Но его
произношение выдавало человека благородного сословия.
- Я не знаю своей матери, брат Агиус. Усыновил меня Генрих из Осны, сын
Адельгейды. Он тот отец, которого я знаю. Вся моя семья в деревне Осна, тетя Бела,
сестра Генриха, ее дети, которые считают меня своим братом. Я вырос там.
- Бела и Генрих? Одно имя - как у короля, а другое так похоже на "Сабела", но в
салийской транскрипции. И при этом ты - приемыш? - Острые глаза Агиуса способны
были проникнуть в самую суть вещей. Так во всяком случае казалось Алану.
- Да, почтенный брат.
- Здешние люди говорят между собой, что старый граф Лавастин, дед нашего
нынешнего господина, заключил сделку с дьяволом из-за этих собак. - Алан волновался
и чувствовал, что волнение его подозрительно. - Также говорят, что соглашение между
ними скреплено кровью, и поэтому псы подчиняются только графу или его
единокровному наследнику. Я спрашивал нашу кастеляншу, возможно ли, чтобы ты был
незаконнорожденным сыном графа. По моим подсчетам, он мог зачать тебя примерно в то
же время, когда был помолвлен с той, на которой позже женился. Незаконнорожденный,
прижитый с женщиной низкого звания, в тот момент был бы некоторой помехой для него,
не правда ли? Многих таких бастардов отдают потом церкви, чтобы они не становились
на пути законных наследников.
Что-то в его тоне заставило Алана поднять глаза и выпалить:
- А вы, брат Агиус? Вы не бастард, отданный церкви против своей воли?
Агиус даже не улыбнулся.
- Нет. Я принял сан вопреки воле родных. Меня хотели женить на женщине,
которую я не любил. Это было хорошей партией для нашего рода, но не для меня, ибо
тогда я уже отдал свое сердце в дар... - Он запнулся, но после короткой заминки
продолжил: - ... Нашей благословенной Владычице. - Тут он приложил руку к
сердцу. - И Владычица благословила мое служение. У меня был брат, моложе меня на
год и более склонный к такому браку. Вместе мы убедили невесту, что с ним ей будет
лучше. Поэтому в восемнадцать лет я принес свой обет, а мой брат вскоре женился.
Теперь он мертв, убит в одной из войн, которую вел король Генрих.
Агиус говорил об этом спокойно, но Алан видел, как глаза его сверкали гневом и
уголки рта кривились от сдерживаемой горечи.
- Но у тебя ничего общего с... Хотя сильная кровь часто делает ребенка больше
похожим на мать.
Алан не сразу понял, о чем он. "У тебя ничего общего с графом Лавастином". Вот
что имел в виду брат Агиус.
- А что, если я действительно графский сын? - спросил Алан, недовольный тем,
что о Генрихе из Осны даже не упоминается в разговоре. - И был усыновлен? Даже если
это так, граф, должно быть, хотел избавиться от меня.
- Ну конечно, ты думаешь, что все происходящее сейчас неспроста, верно? И я так
думаю. Многие благородные господа выказывают благоволение и поддержку бастардам,
рожденным от благородной крови. Если твое сердце в самом деле тянется к церкви, ты
можешь подумать о той пользе, которую принесешь Владычице и блаженному Дайсану.
Дворянский сын сумеет дать нам земли и доходы, а его родитель, если силен и достаточно
любит ребенка, может основать специально для него монастырь или храм.
- Даже если так, - прошептал Алан, - сейчас я всего лишь купеческий сын. Я
никогда не докажу своего дворянства.
Даже если бы и хотел, чтобы это было правдой... Но ведь бастард мог не только
стать священником, он мог поступить на королевскую службу, мог унаследовать титул,
который позволит ему получить военный отряд, а если нет, то вступить в элитную
королевскую конницу, подразделение "драконов".
- Я изучил все метрики за тот год, в который ты, скорее всего, родился. Среди
детей, рожденных тогда, было лишь трое безымянных, о судьбе которых узнать не
удалось. Остальные либо умерли в младенчестве и вошли в Покои Света, и записи об их
смерти внесены в приходскую книгу, либо... Тех, кто выжил, я знаю: одна девочка, что
рождена была законно - женатой парой, с родителями уехала из этих мест. Остальные
были рождены незамужними женщинами, чьи имена не указаны, хотя одна из них понесла
епитимью за свои грехи. Увы, диакониса, служившая в те Дни в Лавас-Холдинге, умерла,
но у здешней поварихи на удивление хорошая память. Она уверяла меня, что больше
никто в тот год не рожал, и не помнит ничего ни о каком другом найденыше.
Алан попытался представить себе, что значит для него быть признанным сыном
графа Лавастина, плоть от плоти... Но он видел перед собой только лицо своего отца
Генриха, грустное лицо, когда он вспоминал о матери Алана. Женщине, которую Генрих
из Осны любил.
- Тебе нечего сказать? Ты честолюбивый юноша, не так ли?
- Наследником будет дочь лорда Жоффрея, рожденная прошлой осенью. Я слышал,
они говорили об этом.
- Если выживет. И если не найдется более достойная кандидатура. Госпожа
Альдегунда происходит из вендийцев. Здесь у нас Приграничье, но все люди предпочли
бы видеть своим сюзереном человека варрийской крови. Законный он сын или нет.
- Этого не доказать, - повторил Алан, чувствуя себя очень неуютно под градом
вопросов Агиуса. Почему священник не оставит его в покое? - Я не слышал ни от кого
из местных о романе графа со служанкой. Если б такое было, без сплетен бы не обошлось.
У графа Лавастина уже была дочь? И пусть она умерла, вскоре наш господин опять
женится.
- Возможно. Сейчас о смерти его жены и дочери говорят только то, что это,
дескать, ужасное событие. Да и бог с ними. Без сомнения, если граф захочет узнать
обстоятельства твоего рождения, он это сделает. И это не мое дело. Он не мой
родственник, и, как человек церкви, я не очень интересуюсь мирскими делами. - Он
заговорил быстрее и казался поглощенным своими делами. - Я поговорю с сержантом
Феллом и мастером Родлином. Хотелось бы, чтоб ты каждый день уделял мне около часа
времени, все же ты был предназначен церкви. Обучу тебя письму и чтению.
Агиус резко повернулся к алтарю, опустился на колени и начал молиться. Алан
осторожно спустился с помоста и попытался выйти. Слишком поздно! Одетая во
власяницу, с волосами, посыпанными пеплом, Види стояла коленопреклоненная, на
холодной земле перед входом в церковь, и прошло уже десять дней с тех пор, как капитан
видел ее на сеновале с молодым Эриком. Капитану не хотелось давать ход делу, но... Были
другие свидетели, и не оставалось ничего, кроме как потребовать, чтобы девушка
принесла публичное покаяние. Брат Агиус всегда желал, чтобы грешники несли полную
епитимью, без всяких послаблений. Эрика удалось отослать в родную деревню, где
диакониса могла проявить по отношению к нему большее снисхождение.
Итак, Види плакала, и глаза ее, полные слез, уже не были такими красивыми, как
раньше. Кожа на лице потрескалась от холода, а руки покраснели и покрылись ссадинами.
Свои сыр и лук Лэклинг оставил на виду как приношение для нее, хотя и знал, что на
время епитимьи девушка посажена на хлеб и воду. Сам он прятался по-прежнему в углу
церкви. Увидев Алана, кинулся к нему. Его речь звучала как рычание лесного зверя. Види
всхлипывала от стыда. Проходившие солдаты остановились, чтобы поглазеть на нее. Алан
быстро подошел и спрятал сверток с едой под полу ее власяницы.
Она проглотила слезы, а рука сжала сверток.
- Ты принес это мне? - прошептала она. - Грешно помогать тому, кто присужден
к епитимье. Ты же не священник, чтобы отпускать грехи.
- Не такой уж великий грех, - быстро проговорил Алан. Он не мог не пожалеть ее.
Лэклинг что-то заурчал позади. - И это не я, а Лэклинг.
Она подняла голубые глаза на Алана.
- Я этого не забуду, - сказала она, обращаясь к Алану, а не к Лэклингу.
Урод скорчил рожу и попытался что-то выговорить. Она вздрогнула и отвернулась, а
тот всего лишь хотел произнести ее имя.
В дверях появился брат Агиус.
- Друзья мои, - он подошел к ним, - сострадание есть добродетель, но наказание
очищает душу. За то, что ты, Алан, остановился и заговорил с ней, будешь поститься весь
следующий день Владычицы и размышлять об уроке, что я преподал сегодня. И да
помилует Владычица твою душу. Аминь. Теперь пойдем. Я поговорю с обучающими тебя.
Как и все, Агиус не обращал внимания на Лэклинга. Алану не оставалось ничего
иного, кроме как подчиниться. Что он мог сделать для Види? Она, как и все, избегала его
после возвращения графа и случая с собаками, но ему было больно видеть плачущую
девушку перед входом в церковь. Диакониса Вальдрада никогда не была столь
жестокосердной. Лучшее, что можно было сказать об Агиусе, что к себе он был так же
суров, как и к окружающим.
Лэклинг покрутился около Види, но та упорно его не замечала. Наконец он потерял
терпение и побежал за Аланом. Это существо было таким же верным, как и собаки, но в
отличие от них содержали его куда хуже. Он совсем не получал мяса, даже по праздникам,
слишком расточительно было тратить дорогие продукты на его кормежку. Кроме странно
перекошенного лица, он был наделен редкостной худобой, низким ростом и смешной
походкой: переваливался, как утка на кривых ногах. Даже жуткие псы, готовые загрызть
кого угодно, проявляли к нему полнейшее безразличие, хотя, конечно, он не мог
повелевать ими, как граф или Алан. Алан жалел его и по возможности защищал дурачка
от злых насмешек и жестоких выходок со стороны молодых обитателей замка.
Брат Агиус шел быстро, и Алану пришлось чуть ли не бежать за ним. Группа
молодых солдат, мимо которых они прошли, в другое время осыпала бы его колкостями
или плевками, и он безропотно стерпел бы, сочтя это таким же справедливым наказанием,
как покаяние Види, но теперь рядом шел священник, и молодые солдаты только хмуро
смотрели на них, перешептываясь между собой.
Мастер Родлин и сержант Фелл были во внутреннем дворике. Все произошло так,
как требовал брат Агиус.
- Уф, - пробурчал Фелл, когда монах вышел. - Вокруг тебя собрались
благодетели, и весьма странные.
Старый воин обменялся взглядом с Родлином, тот стоял, спокойно скрестив руки.
Алану хотелось спросить этих людей, состарившихся на графской службе: правда ли, что
он может оказаться сыном Лавастина. Но он удержался. И просто кивнул в ответ.
Когда настало время сержанту Феллу вести молодых солдат в поле для тренировки,
Алан отправился один, как это было всю зиму. Снега в этом году выпало немного, и хотя
праздник в честь святой Херодии, с которого начинали сев, еще не отмечался, поля уже
были чисто выметены зимними ветрами; ровные и широкие, они служили для военных
учений. И Алан не обращал внимания на то, что кто-нибудь обязательно ударял его тупым
наконечником копья сильнее, чем полагалось, или бил по голове деревянным мечом
крепче, чем следовало, или что его ставили в строй всегда на самое опасное место.
Каждый синяк делал его сильнее. Сержанту Феллу оставалось только похвалить юношу.
Однажды ему пришлось служить загонщиком во время соколиной охоты,
устроенной Лавастином и Жоффреем вместе с другими знатными господами. Алан
присматривал за собаками, чтобы они случайно не сожрали кого-нибудь из гостей. А в
лесу, неподалеку от руин, когда загоняли матерого хряка, смертельно ранили юного сына
лорда Жоффрея от первого брака.
Каждый день в течение часа Алан сидел с Агиусом, старательно изучая письмо и
счет, зазубривая наизусть фрагменты из писаний. По вечерам он со слугами и вассалами
ел и пил в большом зале, таская оттуда для Лэклинга кое-какую еду, слушал музыку,
смотрел, как шуты дурацкими выходками развлекают графа, семью и гостей.
А когда пирушки заканчивались, ускользал к себе, забирался в соломенную постель,
укрывшись теплым одеялом, еще осенью присланным тетушкой Белой через знакомого
коробейника. Он ночевал на псарне, оставаясь наедине с собаками и закованным в клетке
варварским вождем. Дикарь переносил холод спокойно. Он зачаровывал Алана взглядом.
Полуживотное-получеловек в первую неделю своего пребывания во время кормежки чуть
не перегрыз глотку одному из псарей, подошедшему слишком близко. Человек остался
жив, но потерял способность говорить. А вождь, казалось, с почтением относился лишь к
графским псам, таким же ужасным, как и он сам.
Его кормление стало обязанностью Алана - один раз в полдень и один раз вечером.
Под охраной рычащих собак юноша вносил в клетку котел с мясом и овсяной кашей -
единственная пища, которую признавал вождь народа Эйка, - и, отойдя подальше,
наблюдал, как тот ест. Это было забавное зрелище, ибо эйкиец имел странные привычки
как в еде, так и в обращении с собой. Он не принимался с жадностью за пищу, хотя того
пайка, который выделял граф Лавастин, ему явно не хватало. Наоборот, ел с
необыкновенным изяществом, с манерами лучшими, чем у большинства дворян,
сидевших за графским столом. Если ему требовалось облегчиться (а эту потребность, как
казалось Алану, он испытывал реже, чем обыкновенные люди), эйкиец уходил в самый
дальний угол клетки - насколько позволяла сковывавшая его цепь. Алан наконец
сжалился над ним и стал чистить этот угол каждую неделю, так как никто другой не
осмеливался приблизиться к клетке. Вождь смотрел на него, но никогда, даже когда для
еды ему освобождали от цепи руку, не нападал. Может быть, потому, что на псарне за
Аланом всюду, не отставая ни на шаг, следовали графские псы, не менее зубастые и
отвратительные, чем меднокожий вождь. А может, потому, что, имея дьявольскую
природу, эйкиец чувствовал ее и в ребенке, рожденном от нечистой силы. Так во всяком
случае пробурчал однажды мастер Родлин, но обращался он с Аланом хорошо и никогда
не бил, как делал с Лэклингом или другими своими помощниками, если они совершали
ошибку или не проявляли достаточно сметливости и рвения. Но кем он все-таки был:
рожденным от человеческой женщины и призрака эльфийского вождя или графским
бастардом, прижитым со служанкой?
Вождь народа Эйка, как и полагалось пленнику, без единой жалобы перенес зимние
холода и весну. Миновал праздник святой Херодии, прошел день Марианы, первый день
весны и первый день нового года, семьсот двадцать восьмого с момента произнесения
блаженным Дайсаном Божественной Речи, Святого Слова, - за что и прозван был этот
святой Провозвестником.
Однажды в замок прибыл гонец, которого проводили в личные покои графа. Пробыв
там два часа, он на новой лошади умчался на юг. По замку начались перешептывания.
- Так это правда? К нам едет госпожа Сабела?
- Неужто граф присоединится к восстанию? И принесет ей присягу?
- Мы будем сражаться против короля?
- Не нашего короля! Генрих - король Вендара, в Варре он всего лишь наследник
своего узурпатора-деда.
Алан набрался мужества и в день святой Розины (что за неделю до дня Марианы)
задал брату Агиусу несколько вопросов.
- Простите меня, почтенный брат, но должен ли я возвращаться в деревню, когда
истечет мой год?
- Твой год? - Агиус опешил. Он перелистывал страницы Святой Книги, не читая
их.
- Год моей службы. Через две недели будет день святой Эзеб.
Агиус нахмурился.
- Если хочешь вернуться, поговори с кастеляншей Дуодой. Это ее компетенция, а
не моя. И конечно, решение зависит и от твоей тетушки. Но я не думаю, что граф
Лавастин распустит ратников в этом году.
- Я не хочу домой, - быстро сказал Алан, боясь, что его неправильно поймут. Он
не готов был вернуться в Осну и в самом деле хотел остаться. Не было ли это
предательством по отношению к отцу и тете оставаться здесь так долго, в то время как его
руки были нужны дома? Но они ведь всего только найдут ему другой монастырь. Агиус
пристально смотрел на него. Алан задал второй вопрос:
- Правда ли, что к нам едет принцесса Сабела?
- Да, это правда, - отвечал Агиус.
- Но мы не подготовились!.. - Он не договорил. Агиус был занят тем, что
подрезал ножом фитиль на масляной лампе и, казалось, не слышал слов Алана. И
неудивительно! Кровь Господня! Сюда, в замок Лавас, едет принцесса из рода королей
вендарских и варрийских!
В тот вечер во время общего ужина в зале граф Лавастин встал с места и обратился к
своим домочадцам. Речь была краткой.
- Я получил послание от ее высочества госпожи Сабелы, дочери Арнульфа
Младшего, короля Вендара и королевы Беренгарии Варрийской, чьи имена мы неизменно
поминаем в наших молитвах. Она шлет нам приветствия и в десятидневный срок будет в
Лавасе вместе со своим мужем, Беренгаром Варрийским, дочерью Таллией и свитой.
Повариха тихо кипела у себя на кухне:
- Десять дней! Придется послать вас, мои мальчики, по деревням собрать всех
поросей и овец. Надо хотя бы голов пятьсот. А где я достану столько вина и эля в это
время года, я вас спрашиваю? А зерно? А цыплят? Одной репы надо будет привезти пять
телег. Если хоть что-то осталось в погребах!
Кастелянша и ее люди отправились в окрестности, чтобы добыть провиант и фураж,
необходимый для целой оравы слуг. Алан работал от рассвета до заката, перенося туда и
сюда различные предметы, доставая что-нибудь нужное, строя новые времянки для слуг.
Не было времени для тренировок, не было и занятий у брата Агиуса, Алан же нуждался и
в том, и в другом.
Церковный колокол прозвонил, возвещая верующим о начале праздника
Всепрощения. Алан поднялся с постели, накормил собак и напился дождевой воды из
бочки. Из окна псарни видно было дорогу, ведущую в долину городка Лавас и к храму. Он
видел людей - некоторые из них ползли на коленях, другие просто согнулись, третьи
сложили руки на груди, и все двигались к церкви. Там брат Агиус должен был провести
утреннюю службу, ибо диакониса Вальдрада была больна.
Как человек, приписанный к конюшням и складам, Алан сначала выполнял свои
обязанности, а потом молился. Так и блаженный Дайсан в свое время должен был
пострадать за грехи верных, чьим пастырем он был, а потом получил освобождение от
земной бренности и сквозь семь сфер вознесся прямо к сердцам Господа и Владычицы.
Кто-то смотрел на него. Алан обернулся. Это был вождь эйка. Его волосы, белые,
как снег, странно светились на фоне потемневших от времени деревянных стен.
Интересно, спал ли он когда-нибудь? Алану начинало казаться, что нет.
Мастер Родлин не отдал никаких распоряжений относительно пленника. Все ушли
на службу. Но разве вождь варварского народа не поклонялся богам, пусть даже и
ложным? И Алан решил, что будет благочестивым поступком накормить его. Он принес
пищу, предназначенную для заключенного, и, пока тот ел, Алан заговорил голосом тихим
и спокойным, стараясь не напугать варвара. Он рассказывал о жизни и деяниях
блаженного Дайсана и Круге Единства. В конце концов свет истинной веры должен
достичь сердец всех тварей Господа. Разве святому Мартину и его сестре, святой
мученице Плацидании, не удалось однажды обратить в истинную веру семейство
гоблинов с горы Гаренц?
- В этот день мы вспоминаем о наших грехах, - говорил Алан. Ранним тихим
утром голос его раздавался, словно эхо. Он слышал, как его слова переплетаются с рыком
собак, грызущих кости. Вождь наслаждался едой, не издавая ни звука. - А затем семь
дней молимся и постимся, как это делал блаженный Дайсан в пещерной церкви Саиса,
священного города. Эти семь дней мы называем Экстасисом. Когда он покидал этот мир,
как и просил в молитвах, взывая об искуплении грехов всех, кто мог только прийти в Круг
Единства, очерченный Господом и Владычицей, душа его поднялась сквозь семь сфер, и
на утро дня седьмого он вступил в Покои Света. И Господь со Владычицей в милосердии
своем приняли его прямо в рай. Написано в "Деяниях святой Теклы", Теклы
Свидетельницы, что вся церковь, где он молился, внезапно осветилась светом Божьей
милости, таким ярким, что видевшие ослепли и прозрели семь дней спустя. Но блаженный
Дайсан уже ушел, пребывая в Покоях Света. В день Преосуществления мы празднуем и
веселимся, ибо все можем получить милость Наших Господа и Владычицы.
Как и собаки, вождь любил недоваренное мясо, доедал каждую крошку и кости.
Наконец он поднял голову и облизнул губы. Запах его тела напоминал затхлый запах
замурованных пещер, запах камня.
И он заговорил:
- Халан!
Алан удивился, отступив на два шага, но тут же кинулся к вождю и надел на его
правую руку цепь.
- Халан, - проговорил эйкиец, не сводя с него глаз. Его высокий голос напоминал
звук флейты.
"Он пытается перетянуть меня на свою сторону, - подумал Алан. И вздрогнул. -
Странное произношение - Халан!"
- Меня зовут Аланом, - сказал он нерешительно, не уверенный в том, что
правильно понял цели пленника. - Я Алан, сын Генриха. А у тебя есть имя?
Он попытался повторить мимику варвара. Тот обнажил зубы так же, как его собаки,
и Алан не мог понять, улыбка это или попытка напугать его.
- Генрих... Король.
Алан сдержал восклицание.
- Король Генрих правит Вендаром и Варре. Как твое имя? Кто правит в землях,
откуда ты родом?
- Кровавое Сердце. Вождь Людей Моря. И я тоже сын. Сын Кровавого Сердца.
Сын вождя эйка! И несмотря на изумление, смешанное со страхом, Алан чуть не
рассмеялся от того, что эйка подумал, что Алан сын короля Генриха!
Но прежде, чем он успел ответить, собаки, забыв о костях, кинулись к дверям.
Вождь запрокинул голову и пронзительно завыл вместе с собаками. Алан зажал уши и
выскочил из клетки, посильнее заперев дверь. Собаки словно сошли с ума. Он вбежал по
лестнице на помост и увидел то, что его четвероногие подопечные только слышали.
Это была самая роскошная процессия из всех, что он когда-либо видел. Около
пятидесяти всадников, огромное кол
...Поділитися у соцмережах
