Стивен ДОНАЛЬДСОН
ХРОНИКИ ТОМАСА КАВИНАНТА НЕВЕРУЮЩЕГО I-II
ПРОКЛЯТИЕ ЛОРДА ФАУЛА
ВОЙНА ИЛЛЕАРТА
ЗОЛОТНЯ-ОГОНЬ
ХРОНИКИ ТОМАСА КАВИНАНТА НЕВЕРУЮЩЕГО I: "ПРОКЛЯТИЕ ЛОРДА ФАУЛА"
Моему отцу доктору Джеймсу Р. Дональдсону, чья жизнь выражала сострадание
и поддержку более красноречиво, чем любые слова.
В этой книге есть и нечто прекрасное.

Глава 1

Золотой мальчик
Женщина вышла из магазина как раз вовремя, чтобы увидеть, что ее игравший
на улице маленький сын оказался прямо на пути высокого худого мужчины в
сером, вышагивающего по середине аллеи как какой-то не совсем исправный
механизм. Сердце ее тут же учащенно забилось. В следующее мгновение она
прыгнула вперед, схватила мальчика за руку и оттащила в сторону.
Мужчина прошел мимо, даже не повернув головы. Женщина прошипела ему в
удаляющуюся спину:
- Иди, иди! Уматывай отсюда! Постыдился бы...
Томас Кавинант продолжал свой размеренный шаг, столь же упорный, как ход
часового механизма, заведенного до отказа именно с такой целью. Но мысленно
он отозвался на реплику женщины:
"Стыдиться? Чего? Того, что я чуть было не наступил на этого ничтожного
щенка? - Гримаса ненависти исказила его лицо. - Берегись! Я - пария!"
Он видел, что люди, мимо которых он проходил, люди, которые знали его и
которых знал он по именам, домам и дружеским рукопожатиям, - все они
сторонились, уступали ему дорогу, жались к стенам домов или к кромке
тротуара. Некоторые из них, казалось, старались даже не дышать вблизи от
него. Но он уже устал от непрерывного внутреннего крика. Эти люди были
недостойны древнего ритуала приветствия. Он сосредоточил все усилия на том,
чтобы справиться со спазматическим оскалом, перекосившим его лицо, а
исправный механизм воли перемещал его вперед шаг за шагом.
В то время как Томас Кавинант шел по аллее, глаза его были заняты
осмотром самого себя, проверяя, нет ли на одежде непредвиденных прорех или
лоскутов, контролируя руки во избежание случайных царапин и убеждаясь, что
пока ничего более не случилось со шрамом, пересекавшим правую ладонь от ее
основания до того места, где оставались два последних пальца. В ушах у него
звучал голос врача:
- ВНК, мистер Кавинант. Визуальный надзор за конечностями. От этого
зависит ваше здоровье. Те нервы, которые мертвы, уже никогда не
восстановятся - вы можете не заметить, как нанесете себе травму, если не
привыкнете к постоянному самоконтролю. Осуществляйте его все время - думайте
о нем денно и нощно. В следующий раз вам уже, наверное, так не повезет.
ВНК. Эти буквы вмещали в себя всю его жизнь.
"Доктора! - саркастически думал Томас. - Но если бы не они, я, возможно,
столько бы не протянул. Ведь я был в таком неведении относительно грозящей
мне опасности. Небрежность в отношении самого себя могла меня просто убить".
Глядя на удивленные, испуганные, похожие друг на друга лица похожих лиц
было много, хотя городок не отличался многочисленным населением, -
мелькавшие вокруг, Томас хотел верить в то, что его лицо сохраняет выражение
бесконечного презрения. Но нервы лица, казалось, были едва живы, хотя врачи
заверили его, что это лишь иллюзия, характерная для текущей стадии его
болезни. Отгораживаясь от мира, он никогда не мог быть уверен в том, что
надел нужную маску. Когда женщины, которые в свое время имели склонность
обсуждать его роман в литературных салонах, отшатнулись от него, словно он
являл собой некую разновидность упыря или вурдалака, Томас почувствовал
внезапный предательский приступ тоски. Однако он сурово подавил ее, не
дожидаясь, пока она нарушит его внутреннее равновесие. Он уже приближался к
цели своего путешествия, предпринятого им с такой непреклонностью
самоутверждения или дерзкого вызова. Впереди показалась вывеска: "Телефонная
компания". Он прошел от Небесной Фермы две мили до города только для того,
чтобы оплатить свой телефонный счет. Конечно, он мог отправить деньги по
почте, но приучил себя рассматривать это как трусость, капитуляцию перед все
растущим по отношению к нему отчуждением.
Пока он находился на лечении, его жена Джоан оформила развод и вместе с
несовершеннолетним сыном переселилась в другой штат. Единственное, что она
осмелилась взять из общего имущества, - машину. Большая часть одежды Джоан
тоже осталась дома. Затем все живущие не далее полумили соседи стали
настойчиво докучать ему намеками на нежелательность его присутствия среди
них, а когда он отказался продать ферму и съехать, один из них покинул штат.
Кроме того, через три недели после его возвращения домой хозяин
продовольственного магазина - Томас сейчас как раз проходил мимо его витрин,
увешанных дешевой рекламой, начал доставлять ему товары на дом независимо от
того, были они заказаны или нет, и, как подозревал Томас, даже независимо от
того, желал или не желал он за них платить.

Теперь он шел мимо здания суда, древние серые колонны которого, казалось,
горделиво поддерживали ношу справедливости и законности, здания, в котором
его (заочно, конечно) лишили семьи. Даже ступени парадной лестницы были
отполированы до блеска, чтобы сделать менее заметными нужду и отчаяние тех,
кто ходил по ней вверх и вниз в поисках справедливости. Дело было решено в
пользу развода, поскольку ни один гуманный закон не мог заставить женщину
жить в обществе такого человека, как он.
- Пролила ли ты хоть одну слезу? - прошептал он, взывая к памяти Джоан. -
Что ты чувствовала? Решимость? Облегчение?
Кавинант подавил желание убежать отсюда куда-нибудь подальше.
Головы титанов с широко раскрытыми ртами, венчавшие колонны здания суда,
казалось, переживали приступ дурноты и были готовы стошнить прямо на
прохожих.
В городе, население которого составляло не более пяти тысяч человек,
коммерческий район был не слишком велик. Кавинант перешел улицу напротив
универсального магазина и сквозь стеклянную витрину успел заметить, как
несколько девушек из колледжа примеряют дешевую бижутерию. Одна из них,
прицениваясь, облокотилась на прилавок в весьма вызывающей позе, и горло
Кавинанта непроизвольно сжалось. Он поймал себя на том, что оглядывает бедра
и грудь девушек - то, что было доступно кому угодно, но только не ему. Он
был импотентом. Распад нервных волокон затронул и эту функцию организма. Ему
было отказано даже в семяизвержении: он мог возбуждать себя почти до
безумия, но это ни к чему не приводило. Внезапно, словно удар грома, на него
обрушились воспоминания о жене, почти затмив собой солнце, тротуар и идущих
навстречу людей. Он увидел ее в одном из полупрозрачных пеньюаров,
подаренном им, - все линии тела четко вырисовывались под тонкой тканью. Он
внутренне застонал: Джоан! Как ты могла поступить так?! Неужели болезнь тела
перевесила все остальное?
С силой обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь задушить, он
подавил воспоминания. Такие мысли были слабостью, которую он не мог себе
позволить; необходимо было избавиться от них раз и навсегда.
"Надо ожесточиться, - думал он. - Это помогает выжить!"
По-видимому, жестокость была единственным, вкус к чему он был еще
способен ощущать. К своему ужасу Томас вдруг заметил, что перестал
двигаться. Он стоял посередине тротуара со сжатыми кулаками и трясущимися
плечами. Он безжалостно заставил себя снова идти вперед. И тут же с кем-то
столкнулся.
Грязная свинья!
Томас успел заметить что-то цвета охры: человек, на которого он налетел,
был одет в грязный коричнево-красный макинтош. Но он не стал останавливаться
для извинений. Вместо этого он ускорил шаг, чтобы не видеть выражения страха
и отвращения на еще одном лице. Вскоре его шаги вновь обрели пустую
механическую размеренность.
Теперь он шел мимо офиса электрической компании - именно она была
последней причиной, заставившей его проделать этот путь ради оплаты
телефонного счета. Два месяца назад он отправил по почте чек для
электрической компании - сумма была ничтожной: он мало пользовался
электроэнергией - и получил этот чек обратно. Более того, конверт даже не
вскрывали. Прикрепленная к нему записка поясняла, что его счет кто-то
анонимно оплатил по меньшей мере на год вперед.
В результате долгой внутренней борьбы он пришел к выводу, что если не
станет сопротивляться такой тенденции, то скоро у него вообще не будет
повода появляться среди себе подобных. Поэтому-то он и совершил сегодня эту
двухмильную прогулку до города с целью лично оплатить свой телефонный счет,
а также доказать всем, что он не позволит отобрать у себя право быть
человеком. В ярости на свою отверженность, он искал способ, чтобы бросить
вызов, защитить свои равные с другими смертными права.
"Лично, - думал он. - А что, если я опоздал? Если счет уже оплачен?
Тогда зачем я пришел сюда лично?"
Эта мысль повергла его сердце в трепет. Он быстро проделал процедуру ВНК
и снова направил взгляд к вывеске телефонной компании, до которой оставалось
полквартала. Продвигаясь вперед, готовый в любой момент подавить приступ
страха, он вдруг осознал, что мысленно повторяет какой-то мотив в такт
шагам. Вспомнились и слова:
Мальчик золотой, глиняные ножки,
До чего же трудно топать по дорожке...
Дай-ка помогу - легонько пну тебя я -
Кубарем покатишься, золотом сверкая...
Этот бессмысленный стишок назойливо вертелся в голове, подхалимски
хихикая, и дурацкий мотив стучал в висках, как оскорбление, словно
исполняемый на каком-то смычковом инструменте.
"Наверное, где-нибудь в мистических небесах вселенной, - думал Кавинант,
- есть некая ожиревшая богиня, с трудом вымучивающая мою дурацкую судьбу:
довольно одного пинка злобным взглядом - и я сразу оказался поверженным. И
до чего же я неповоротлив! Насмешка рождает страх. О, это как раз про тебя,
золотой мальчик".

Однако одной усмешкой от этой мысли было не отделаться, потому что
однажды он уже был чем-то вроде золотого мальчика. Брак его оказался
счастливым. В одном порыве вдохновения он написал роман, не имея ни
малейшего понятия о том, как это делается, и потом целый год видел его
название в списках бестселлеров. И потому денег у него сейчас было
достаточно.
"Я мог бы стать богачом, - думал он, - если бы знал, что напишу настолько
хорошую книгу".
Но он не знал. И даже сомневался, найдет ли издателя, - да, тогда он
сомневался в этом. Те дни были самыми счастливыми днями его жизни: он только
что женился на Джоан... Когда они были вместе, им не нужно было ни денег, ни
славы, вообще ничего. Воображение его тогда было озарено самым настоящим
вдохновением, и теплые чары ее гордости и страсти заставляли его гореть
подобно вспышке молнии, но не секунды, не доли секунды, а целых пять месяцев
в одном долгом неистовом взрыве энергии, который, казалось, создавал природу
земли из ничего одной лишь силой своего блеска - холмы, утесы, деревья,
клонящиеся под порывами пылкого ветра, ночные грабители - все являлось на
свет из вспышки этой белой молнии, ударившей в небо из-под его
блистательного пера. Когда все было закончено, он почувствовал себя таким
опустошенным и ублаготворенным, словно излил в одном любовном акте всю
любовь мира.
Ему было нелегко. Восприятие вершин и глубин, придававшее каждому
написанному им слову ощущение засохшей черной крови, было мучительно. А он
был из тех, кто любит вершины, но беспредельные эмоции давались ему
непросто. Однако это было восхитительно. Самоистощение на этом пике энергии
оставалось самым чистым и прекрасным из всего, что было у него в жизни.
Величественный фрегат его души пересек глубокий и опасный океан. Кавинант
отослал рукопись с чувством спокойной уверенности.
В течение этих месяцев творчества, а затем ожидания, они жили на ее
доход. Она, Джоан Кавинант, была спокойной женщиной, глаза и цвет лица
которой выражали больше, чем ее слова. Кожа ее имела золотистый оттенок, и
потому Джоан была похожа для него на теплую драгоценную сбрую, наполняющую
его радостью. Ее нельзя было назвать ни крупной, ни сильной, и Томаса всегда
смущало то обстоятельство, что она добывала средства для их существования,
объезжая лошадей.
Однако слова "объездка" или "дрессировка" ни в коей мере не отражали ее
мастерства в обращении с животными. В ее работе не было никаких проверок на
силу, никаких брыкающихся жеребцов с сумасшедшими глазами и раздувающимися
ноздрями. Кавинанту казалось, что она не укрощала лошадей - она их
обольщала. Одно ее прикосновение мгновенно успокаивало их подергивающиеся
мускулы. Ее воркующий голос заставлял расслабиться их напряженные уши. Когда
она садилась на них верхом без седла, то ее ноги, обхватывая их бока,
уменьшали силу их первобытного страха. И всякий раз, когда лошадь выходила
из-под ее контроля, она просто соскальзывала с нее и оставляла в покое до
тех пор, пока вспышка дикости не проходила сама собой. И, наконец, она
пускала лошадь в неистовый галоп вокруг Небесной Фермы, чтобы доказать той,
что она может выложиться до предела даже подчиняясь чужой воле.
Глядя на нее, Кавинант, бывало, чувствовал себя несколько приниженным
перед таким мастерством. И даже после того, как она научила его ездить
верхом, он не мог преодолеть страха перед этими животными.
Ее работа была не слишком прибыльной, но она кормила их обоих до того
самого дня, когда от издателя пришло письмо с положительным ответом. В этот
день Джоан решила, что пора завести ребенка.
Ввиду обычных задержек с публикацией им пришлось прожить еще почти год на
аванс от авторского гонорара Кавинанта. Джоан продолжала понемногу
заниматься своей работой, пока это не угрожало безопасности развивающегося в
ней ребенка. Потом, когда ее тело подсказало ей, что час настал, она
прекратила заниматься работой. С той поры она стала жить внутренней жизнью,
с таким старанием подчиняясь задаче вырастить зародыш, что часто глаза ее
заволакивало пустотой и дымкой ожидания. Когда ребенок родился, Джоан
объявила, что следует назвать его Роджером, в честь ее отца и деда.
- Роджер, - проворчал Кавинант, подходя к двери телефонной компании. Это
имя никогда ему не нравилось. Конечно, первое время он испытывал нежность и
даже гордость, чувствуя себя причастным к свершившемуся таинству, но потом
бесконечные заботы, связанные с воспитанием малыша, начали ему изрядно
докучать. И теперь, когда его сын исчез - исчез вместе с Джоан, - он почти
не вспоминал о нем, а мысли о ней вызывали в его сердце горечь и острую
тоску.
Внезапно в его рукав вцепились чьи-то пальцы.

- Эй, мистер, - произнес боязливо и настойчиво чей-то голосок. - Эй,
мистер...
Он повернулся, чтобы крикнуть: "Не прикасайся ко мне! Я - пария!", но,
увидев лицо мальчика, остановившего его, не стал вырывать руку. Мальчику
было лет восемь или девять - стало быть, он еще слишком мал, чтобы бояться
его болезни. Лицо ребенка покрывали багровые пятна страха, как будто кто-то
заставил его сделать нечто ужасное.
- Эй, мистер, - повторил он с ноткой мольбы в голосе. - Вот. Возьмите, -
он сунул мятый клочок бумаги в бесчувственные пальцы Кавинанта. - Он велел
передать это вам. Вы должны прочитать. Хорошо, мистер?
Пальцы Кавинанта непроизвольно сжали бумагу. "Кто - он?" - тупо подумал
Томас, глядя на мальчика.
- Он. - Мальчик указал трясущимися пальцами в ту сторону улицы, откуда
появился Кавинант.
Томас оглянулся и увидел старика в грязном макинтоше цвета охры, стоящего
на расстоянии полуквартала от него. Тот бормотал, почти напевал какую-то
неразборчивую бессмысленную мелодию; его рот был открыт, хотя губы и челюсть
не двигались, и звуки образовывались без их участия. Его длинные спутанные
волосы и борода развевались вокруг головы на легком ветру. Лицо было поднято
к небу; казалось, он смотрел прямо на солнце. В левой руке он держал
деревянную чашу, с какими ходят нищие. Правая рука сжимала длинный
деревянный посох, к верхнему концу которого был прикреплен плакатик с
надписью: "БЕРЕГИСЬ!"
Берегись!
На мгновение Томасу показалось, что одна эта надпись источает для него
угрозу. Страшные опасности словно бы отделялись от нее и плыли к нему по
воздуху, издавая истошные вопли стервятников. И среди них, под эти вопли, на
него смотрели глаза - два глаза, словно клыки, сверлящие и неумолимые. Они
рассматривали его с пристальной, холодной и жадной злобой, как будто он и
только он был той мертвечиной, которой они жаждали. Злорадство изливалось из
них, словно яд. Кавинант затрепетал, охваченный неизъяснимым страхом.
Берегись!
Но это была всего лишь надпись, всего лишь доска, прикрепленная к
деревянному посоху. Кавинант вздрогнул, и воздух перед ним снова стал
прозрачным.
- Вам надо прочитать это, - снова сказал мальчик.
- Не прикасайся ко мне, - пробормотал Кавинант, все еще чувствуя, что
мальчик держит его за рукав. - У меня проказа.
Но когда он оглянулся, мальчик уже исчез.

Глава 2

У тебя нет надежды
В замешательстве Томас быстро осмотрел улицу, но мальчика нигде не было.
Потом, когда он снова повернулся к старику-нищему, его взгляд наткнулся на
дверь, над которой золотыми буквами было надписано: "Телефонная компания".
При этом он испытал новый приступ страха, заставивший забыть обо всем
остальном. А вдруг... Это была цель его "похода": он пришел сюда лично,
чтобы заявить свое человеческое право на оплату собственного счета. Но что,
если...
Он встряхнулся. У него была проказа, и он не мог позволить себе делать
всякие предположения. Бессознательно сунув клочок бумаги в карман, он в
очередной раз произвел процедуру ВНК и с мрачной решимостью направился к
двери.
Человек, поспешно выскочивший навстречу, чуть было не налетел на него,
потом узнал и отшатнулся в сторону; от того, что он опознал Томаса, лицо его
внезапно стало серым. Этот толчок нарушил внутреннее равновесие Кавинанта, и
он чуть было не крикнул: "Грязная свинья!"
Снова остановившись, он позволил себе минутную паузу. Этот человек был
адвокатом Джоан в том судебном процессе - толстый коротышка, вечно сыплющий
остротами, типичными для адвокатов и министров. Эта пауза нужна была
Кавинанту для того, чтобы оправиться от испуга во взгляде адвоката. Он
чувствовал непроизвольный стыд от того, что послужил причиной его страха. На
мгновение он даже потерял то чувство уверенности, которое привело его в
город.
Но почти в тот же момент он вскипел от злости. Стыд и ярость тесно
переплелись в Нем. - Я не собираюсь позволять им так поступать со мной, -
проскрипел он. - Черт побери! Они не имеют права.
Тем не менее изгнать из мыслей выражение лица адвоката было нелегко. Этот
отвлекающий фактор был реальностью такой же, как проказа - иммунной к любому
вопросу права или справедливости. А больной проказой прежде всего должен
помнить о фатальной реальности фактов. Во время этой паузы Кавинанту пришло
в голову, что появился неплохой сюжет для стихотворения:
Та вещь, что люди по ошибке жизнью кличут, -
На самом деле смерть, без преувеличенья...

И запахи цветов и трав на летнем луге
Могильной гнилью к горлу тянут руки.
Тела живых танцуют в пляске смерти,
Вокруг лишь ад - и так на всей планете...
Вокруг лишь ад - вот настоящая правда. Адский огонь.
Успел ли он за это короткое время насмеяться столько, сколько положено за
жизнь?
Он чувствовал, что вопрос этот очень важен. Он смеялся даже тогда, когда
приняли его роман; смеялся над отражением глубоких тайных мыслей, которые
словно подводные течения скользили по лицу Роджера; смеялся, увидев
отпечатанный экземпляр своей книги; смеялся над ее появлением в списках
бестселлеров. Тысячи вещей, больших и малых, наполняли его весельем. А когда
Джоан однажды спросила его, что же он находит столь смешным, он ответил
лишь, что каждый жизнерадостный вдох заряжает его идеями следующей книги.
Его легкие источали энергию и фантазию. Он хохотал всякий раз, когда
чувствовал радость большую, чем мог в себя вместить.
Но когда роман получил известность, Роджеру было шесть лет, а еще шесть
месяцев спустя Кавинант так и не приступил почему-то к новому роману. Идей у
него было слишком много. Он, казалось, просто терялся среди их изобилия, не
зная, какие выбрать.
Джоан не одобряла подобного непродуктивного богатства. Забрав Роджера,
она оставила мужа одного на их только что купленной ферме, где кроме дома у
него была хижина-кабинет с двумя небольшими комнатами, окна которых выходили
на лес позади Небесной Фермы и на речушку, текущую через него. При этом она
заявила Томасу, что повезла Роджера повидаться с родственниками, а также
дала ему строгий наказ начать писать.
Это был некий поворотный пункт, с которого судьба начала приближать его к
неустойчивому положению золотого мальчика. Начала она с предостережения о
том ударе, который отсек ему впоследствии полноценность жизни с той же
беспощадностью, с какой хирург отрезает пораженную гангреной конечность. Он
слышал эти предостережения, но не обратил на них внимания. Он не понимал,
что они значили.
Нет, вместо того, чтобы выяснить причину этого грома из-за горизонта, он
с сожалением и спокойным почтением проводил Джоан. Он понимал, что она
права, что снова писать он не начнет до тех пор, пока не побудет некоторое
время один; и его восхищала ее способность действовать столь решительно, в
то время как его сердце стонало под неизведанной пока тяжестью. Итак,
помахав ей на прощание рукой и подождав, пока самолет скроется из виду, он
вернулся на Небесную Ферму, заперся у себя в кабинете, включил электрическую
пишущую машинку и напечатал посвящение к следующему роману: "Джоан, моей
хранительнице невозможного".
Его пальцы неуверенно скользнули по клавишам, и для того, чтобы
напечатать нормальную копию, пришлось трижды переделывать все заново.
Но ему не хватило благоразумия предугадать надвигающийся шторм.
Точно так же не обратил он внимания и на боль в запястьях и лодыжках;
единственное, что он сделал, - это обложил ноги льдом, который в конце
концов чуть ли не врос в них. И когда он обнаружил на правой руке, возле
основания мизинца, онемевшее пурпурное пятнышко, то просто выкинул это из
головы. В течение 24 часов после отъезда Джоан он был с головой погружен в
новую книгу. Образы каскадами обрушивались на его мозг, создаваемые
пустившимся вскачь воображением. Пальцы все чаще отказывались напечатать
самое простое слово, но с фантазией было все в порядке. Ему даже и в голову
не пришло потратить время на выяснение причин загноения маленькой ранки,
образовавшейся в центре пурпурного пятнышка.
Джоан и Роджер приехали через три недели, нанеся визиты всем родным. Она
ничего не замечала, пока однажды вечером, после того, как Роджер уснул, они
не сели вместе на диван и Томас не обнял ее. Окна были закрыты ставнями, и
было слышно, как обдувавший ферму холодный ветер пытался их открыть. В
неподвижном воздухе гостиной Джоан вдруг уловила сладковатый запах - запах
болезни Кавинанта.
Месяцами позже, глядя на вымытые антисептиком стены своей палаты в
лепрозории, он клял себя за то, что не смазал руку йодом. Его беспокоила
отнюдь не утрата двух пальцев. То, что отняло у него часть руки, было лишь
микроскопическим символом того удара, который отсек его от полноценной
жизни, исключил из собственного же мира, словно он был некоей разновидностью
злокачественной инвазии. И когда его правая рука болела, лишенная двух
пальцев, эта боль была ничуть не сильнее, чем от простого ушиба. Нет, он
бранил себя за легкомыслие потому, что она отняла у него последнюю
возможность держать в объятиях Джоан.
Но той зимней ночью, когда она была рядом, он и понятия не имел, что
такое может случиться. Неторопливо рассказывая о своей новой книге, он
привлек ее к себе, с удовольствием ощущая прикосновение ее мягкого тела,
чистый запах ее волос и чудесное тепло. Внезапная реакция жены повергла его
в недоумение. Прежде чем он понял, что ее обеспокоило, она уже вскочила с
дивана, стащила его следом за собой и, схватив его правую руку, подставила
ее под свет лампы. Голос ее зазвенел от гнева и тревоги:
- О, Томас! Почему ты так неосторожен?

Потом Джоан уже не колебалась. Попросив одного из соседей посидеть с
Роджером, она потащила мужа по пушистому февральскому снегу в пункт оказания
первой помощи при местном госпитале. И не оставила его до тех пор, пока их
не принял хирург. Предварительный диагноз: гангрена.
Большую часть следующего дня Джоан провела вместе с Томасом в госпитале,
пока он сдавал различные анализы. А следующим утром в шесть часов Томаса
Кавинанта повели на операцию на правой руке. Он очнулся тремя часами позже в
госпитальной палате, лишенный двух пальцев. Действие наркотиков еще
некоторое время затуманивало его сознание, и только к полудню он
почувствовал, что соскучился по Джоан.
Но в этот день она вообще не пришла к нему. А когда появилась следующим
утром, в ней явственно была заметна перемена. Кожа ее была бледна, словно
сердце нехотя гнало кровь, а кости лба, казалось, выступили наружу. У нее
был вид загнанного животного. Она не обратила внимания на его руку,
протянутую к ней. Голос ее был низким и придушенным, словно она не хотела,
чтобы даже издаваемый ею звук прикасался к нему. Став от него так далеко,
насколько позволяли размеры палаты, обратив пустой взгляд к окну и мокрой
улице за ним, она поведала ему последние новости.
Врачи обнаружили у него проказу.
Пораженный, он сказал:
- Ты шутишь.
Тогда она повернулась и, глядя ему в лицо, крикнула:
- Хватит прикидываться дурачком! Доктор сказал, что сам сообщит тебе, но
я не согласилась. Я думала о тебе. Но я не могу, не могу этого вынести. Ты
подцепил проказу! Разве ты не знаешь, что это значит? Твои кисти рук и
ступни отвалятся, руки и ноги искривятся, а лицо станет отвратительно
морщинистым, как губка. На месте глаз образуются язвы, и я не смогу этого
вынести - тебе будет все равно, потому что ты утратишь способность что-либо
чувствовать и переживать, черт бы тебя побрал! И - о, Том, Том, Том! - эта
болезнь заразна.
- Заразна? - Он, казалось, не понимал, что она имеет в виду.
- Да! - прошипела Джоан. - Большинство людей заболевают ею потому... - на
мгновение она задохнулась от ужаса и разрыдалась, - потому что они
заразились еще в детстве. Дети более восприимчивы, чем взрослые. Роджер... Я
не могу рисковать... Я должна уберечь его от этого!
И уже когда она исчезла, выбежала из палаты, он ответил:
- Да, конечно, - потому что ему больше нечего было сказать. Он все еще не
понимал.
В голове было пусто. Лишь недели спустя он начал осознавать, как
разрушительно подействовал на него взрыв Джоан. Потом он просто испугался.
Через сорок восемь часов после операции хирург Кавинанта заявил, что тот
вполне способен перенести небольшое путешествие, и отправил его в Луизиану,
в лепрозорий. Врач, встречавший его прямо у самолета, бесстрастно ознакомил
его с различными внешними аспектами проказы. Микробактерия проказы была
впервые обнаружена Армауором Хансеном в 1874 году, но изучение бациллы
постоянно срывалось из-за того, что исследователям никак не удавалось
провести две из четырех ступеней анализа по Коху: никто не мог искусственно
вырастить микроорганизм и никто не обнаружил, как он передается. Тем не
менее некоторые современные исследования, проводившиеся доктором О. Э.
Скинснесом на Гавайях, казались обнадеживающими. Кавинант почти не слушал. В
самом слове "проказа" ему чудилась абстрактная интонация ужаса, но она не
была слишком убедительна и действовала на него подобно угрозе, произнесенной
на иностранном языке. Кроме интонации опасности, сами по себе слова ничего
не передавали. Он смотрел в честное лицо доктора, а видел непонятный гнев
Джоан, и ничего не говорил в ответ.
Но когда Кавинант обосновался в своей комнате в лепрозории квадратной
камере с белой чистой кроватью и вымытыми антисептиком стенами, - доктор
взял другой тон. Он резко сказал:
- Мистер Кавинант, вы, кажется, так и не уяснили себе, в чем заключается
опасность. Идемте со мной, я хочу вам кое-что показать. Кавинант вышел
следом за ним в коридор. По пути доктор говорил:
- Ваш случай - это то, что мы называем основной разновидностью болезни
Хансена, - приобретенная проказа, та, у которой, по-видимому, нет... э...
генеалогии. Восемьдесят процентов случаев заболеваний в нашей стране
зарегистрированы с гражданами-эмигрантами, которые заразились еще детьми,
будучи в странах с тропическим климатом. В таких случаях мы хотя бы знаем
где они подцепили ее, если не как именно и почему.
Разумеется, как основная, так и побочная, протекает она одинаково.
Но, как правило, люди с побочными вариантами выросли в местах, где
болезнь Хансена выражена гораздо ярче, чем здесь. Больные сразу распознают,
чем именно они заболели. Это значит, что у них больше шансов вовремя
получить необходимую медицинскую помощь.

Я хочу познакомить вас с одним из наших пациентов. В настоящее время он -
единственный, кроме вас, имеющий основную разновидность лепры. Он был кем-то
вроде отшельника - жил один, вдали от всех, в горах западной Виргинии. Он не
знал, что с ним происходит до тех пор, пока с ним не попытался связаться из
штаба армии командир его погибшего сына. Когда офицер увидел этого человека,
он позвонил в общественную службу здоровья. А они послали старика к нам.
Доктор остановился перед такой же дверью, какая вела в комнату Кавинанта.
Он постучал, но не стал ждать ответа. Распахнув дверь, он поймал Кавинанта
за локоть и втащил его в палату.
Когда Томас переступил порог, в ноздри ему ударила острая вонь запах,
похожий на зловоние гниющего в отхожем месте мяса. Даже карболовая кислота и
различные мази не смогли задушить этого смрада. Исходил он от сморщенной
фигуры, сидевшей на постели и казавшейся совершенно абсурдной на фоне чистых
простыней.
- Добрый день, - сказал доктор. - Это Томас Кавинант. У него основная
форма болезни Хансена, и он, кажется, не понимает грозящей ему опасности.
Пациент медленно поднял руки, словно хотел обнять Кавинанта.
Вместо кистей у него были вздутые обрубки, лишенные пальцев куски
розового больного мяса, испещренного трещинами и язвами, из которых сквозь
лечебные мази сочился желтый экссудат. Они висели на тонких, обмотанных
бинтами руках, словно неуклюжие болванки. А ноги, даже несмотря на то, что
они были прикрыты госпитальной пижамой, выглядели как шишковатое дерево.
Потом пациент зашевелил губами, пытаясь заговорить, и Кавинант посмотрел
на его лицо. Тусклые, пораженные катарактой глаза на этом лице, казалось,
были центром извержения вулкана. Кожа щек была бело-розовой, как у
альбиноса, но оттопыривалась и разбегалась от глаз волнами, словно ее
нагрели до такого состояния, что она начала плавиться; и верхушками этих
волн служили густые туберкулезные узелковые утолщения.
- Убей себя, - страшным скрипучим голосом произнес старик. - У тебя нет
надежды. Лучше умереть, чем жить так.
Кавинант вырвался из рук доктора, бросился в коридор, и содержимое его
желудка выплеснулось на чистые стены и пол, словно специально для того,
чтобы образовать пятна поругания.
И тогда он решил выжить.
Томас Кавинант прожил в лепрозории более шести месяцев. Все это время он
бродил по коридорам как изумленный призрак, отрабатывая навыки ВНК и других
необходимых для выживания упражнений, подвергаясь обследованию во время
многочасовых врачебных конференций, слушая лекции о проказе, терапии и
восстановлении. Вскоре он узнал, что доктора считали, будто ключом к
излечению проказы была психология пациента. Они настойчиво рекомендовали ему
именно этот метод. Но он отказывался испытывать что-либо на себе самом.
Глубоко внутри него крепло прочное ядро непримиримой ярости. Он заметил, что
по какой-то жестокой прихоти его нервов два утраченных пальца казались его
организму более живыми, чем оставшиеся. Большой палец его правой руки все
время пытался дотронуться до этих ампутированных пальцев и, натыкаясь на
шрам, вызывал чувство удивления и неловкости. Помощь докторов, казалось,
была другим вариантом того же самого трюка. Их стерильные образы надежды
вызывали у него те же чувства, что и прикосновение к воображаемым пальцам. А
конференции, так же как и лекции, кончались долгими речами специалистов о
проблемах, с которыми столкнулся он, Томас Кавинант.
Неделями эти речи вливались в него, до тех пор, пока он не начал бредить
ими по ночам. Предостережения заполнили его опустошенный мозг. Ему чудились
не страсти и не приключения, а заключительные части речей. - Проказа, -
слышал он ночь за ночью, - возможно, самое необъяснимое из всех человеческих
несчастий. Эта загадка такая же, каковой является тончайшая разница между
живущим и бесчувственным существом. О, кое-что о ней нам известно: она не
смертельна, не заразна, если говорить обо всех уже известных способах
заражения, проявляется она в разрушении нервов, зачастую конечностей и
роговицы; может вызывать уродство, главным образом потому, что лишает тело
возможности защищать себя путем ощущений и реакции на боль; иногда ее
результатом является полная нетрудоспособность, вызванная сильной
деформацией лица и конечностей, а также слепота; и это необратимо, поскольку
утраченные нервы восстановить невозможно. Мы также знаем, что почти во всех
случаях надлежащее лечение и использование ДДС - диамино-дивенилового
сульфамида, - а также некоторых новых синтетических антибиотиков может
задержать распространение болезни, и, как только разрушение нервных волокон
будет остановлено, нужные лекарства и терапия смогут удерживать проказу под
контролем в течение всей оставшейся жизни пациента. То, что нам неизвестно,
- это почему и как данная конкретная персона подхватывает болезнь. Мы
вынуждены полагать, что она приходит ниоткуда и без какой-либо особой
причины. А как только ты ее подцепил - можешь оставить всякую надежду на
полное излечение.

Слова, которые чудились Кавинанту, не были вымышленными или
преувеличенными - это могли быть дословные выдержки из любой лекции или
конференции, - но их погребальный звон звучал будто поступь чего-то столь
невыносимого, что их вообще никогда не следовало произносить. Безличный
голос врача продолжал:
- За годы изучения болезни Хансена мы выяснили, что она ставит перед
пациентом уникальные проблемы - две взаимосвязанные трудности, которые не
сопутствуют никакой другой болезни, и это делает моральный аспект
превращения в жертву проказы более тяжким, чем физический.
Первая проблема затрагивает взаимоотношения больного с людьми. В отличие
от лейкемии в наше время или туберкулеза в прошлом веке, проказа не является
и никогда не была "поэтическим" недугом, который можно романтизировать. Как
раз наоборот. Даже в обществах, где своих больных ненавидят меньше, чем
ненавидим их мы, американцы, пораженного проказой всегда презирали и боялись
- он был парией даже среди близких из-за этой редкой болезни, появление
которой никто не может предсказать или проконтролировать. Проказа не
смертельна, и средний пациент может надеяться на тридцать или сорок лет
жизни после заболевания. Этот факт в совокупности с прогрессирующей
недееспособностью, вызванной болезнью, говорит о том, что пораженный
проказой, как никто другой, отчаянно нуждается в человеческой поддержке. Но,
в сущности, все общества обрекают своих прокаженных на изоляцию и отчаяние,
приговаривая их, словно преступников и дегенератов, предателей и негодяев, к
изгнанию из человеческого общества - и это все только потому, что наука не
сумела раскрыть тайну этого несчастья. В любой стране, в любой культуре, по
всему миру прокаженные считались воплощением всего того, что люди -
поодиночке или коллективно - боятся и ненавидят.
Такому поведению людей есть объяснение. Во-первых, болезнь вызывает
уродство и зловоние, что, безусловно, неприятно. А во-вторых, вопреки
проводимым научным исследованиям, люди не верят, что нечто столь очевидно
отвратительное и таинственно распространяющееся не заразно. И тот факт, что
мы не можем ответить на вопросы, касающиеся способов заражения, усиливает их
страх - мы не можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что
прикосновение, воздух, пища и вода, или даже просто сострадание не передает
болезнь. При отсутствии какого-либо правдоподобного, доказуемого объяснения
заболевания люди воспринимают его по-разному, но все - отрицательно, как
доказательство преступления, разврата или извращенности, как ужасный знак
какого-то психологического, духовного или морального разложения или вины. И
они упорно считают, что болезнь заразна, несмотря на свидетельства того, что
она воспринимается с трудом даже детьми. Поэтому многим из вас придется
жить, не рассчитывая на поддержку хотя бы одного человеческого существа, на
то, что кто-то разделит с вами вашу ношу.
Это одна из причин, почему мы придаем такое значение даваемым здесь
рекомендациям; мы хотим помочь вам научиться мириться с одиночеством. Многие
из пациентов, покидающих это заведение, не проживают столько, сколько смогли
бы прожить. Шокированные своим отчуждением, они утрачивают приобретенные
здесь защитные навыки; они отказываются от самолечения и становятся либо
активными, либо пассивными самоубийцами; очень немногие из них вовремя
возвращаются сюда. Пациенты, которым удается выжить, находят где-то кого-то,
кто не отказывается помочь им сохранить стремление к жизни. Или же силу жить
дальше находят где-то внутри самих себя.
Однако каким бы путем вы ни пошли, одно остается неизменным: с сего
момента и до конца жизни проказа - самый главный или даже единственный факт
вашего существования. Она будет держать под своим контролем каждое
мгновение. С самого момента пробуждения и до момента погружения в сон вам
придется отдавать все без исключения внимание всем острым углам и другим
возможным угрозам вашей жизни. От этого нельзя будет уйти ни на каникулы, ни
в отпуск. Вы не должны позволять себе отдыхать, погружаясь в мечты или
впадая в меланхолию. Все, что наносит ушибы, толкает, жжет, царапает,
скоблит, колет или натирает кожу, может стать причиной вашего увечья,
уродства или даже смерти. А мысли о том образе жизни, который вам
недоступен, могут привести вас к отчаянию и самоубийству. Я много раз был
тому свидетелем.
Пульс Кавинанта учащался, и простыни, мокрые от пота, липли к телу.
Голос его ночного видения не изменился - он не мог пытаться напугать его,
его страх не доставлял ему радости - но теперь слова стали черны как
ненависть, а за ними простиралась огромная кровоточащая рана пустоты.

- Это подводит нас ко второй проблеме. На первый взгляд она не так уж
сложна, но впоследствии вы убедитесь в том, что она может быть для вас
разрушительной. Восприятие человеком окружающего мира основано большей
частью на чувстве осязания; фактически, вся система взаимоотношения людей с
окружающим миром построена на осязании. Люди могут не поверить своим глазам
или ушам, но когда они к чему-то прикасаются, то знают, что это реально. И
не случайно мы описываем свои глубочайшие проявления эмоций с помощью
терминов чувства прикосновения. Грустные истории трогают нашу душу.
Неприятные ситуации раздражают или ранят нас. Это неизбежный результат того,
что мы являемся биологическими организмами. Вы должны бороться за то, чтобы
для себя изменить эту ориентацию. Вы разумные существа - у каждого из вас
есть мозг. Пользуйтесь. Пользуйтесь им, чтобы распознать опасность.
Пользуйтесь, чтобы научить себя оставаться в живых. Потом он проснулся, один
в своей постели, облитый потом, с широко раскрытыми глазами, губы напряжены
от готовых прорваться сквозь сжатые зубы рыданий. И так повторялось ночь за
ночью, неделя за неделей. День за днем он вынужден был доводить себя до
бешенства, чтобы найти силы покинуть бесполезное убежище своей палаты.
Однако его главное решение оставалось неизменным. Он познакомился с
пациентами, уже несколько раз проходившими курс лечения в лепрозории, -
пойманными рецидивистами, которые не в состоянии были выполнить главное
условие своего мучения - условие держаться за жизнь без всякой мысли о
компенсации нынешних неудобств комфортом в будущем, которая и придавала
жизни ценность. Их циклическая деградация и доказала Кавинанту, что его
ночные видения содержали в себе основу для выживания. Ночь за ночью они
колотили его о жестокий и непоправимый закон проказы; удар за ударом они
показывали ему, что полное подчинение этому закону было его единственной
защитой от нагноения, разъедающей прелости кожи и слепоты. В течение пятого
и шестого месяцев лечения в лепрозории он практиковался в ВНК и других
упражнениях с маниакальным усердием. Глядя на пустые антисептичные стены
своей палаты, он словно бы старался загипнотизировать себя с их помощью.
Привычка отсчитывать часы между приемами лекарств постепенно стала
подсознательной. Если же он допускал ошибку или хоть немного нарушал свой
защитный ритм - беспощадному самобичеванию потом не было конца.
На седьмой месяц врачи пришли к мнению, что его усердие - это не
временная проходящая фаза. Они имели все основания полагать, что прогресс
его болезни остановился. И отправили его домой.
Возвращаясь поздно вечером к себе домой на Небесную Ферму, Томас думал,
что готов ко всему. Он приучил себя спокойно относиться к отсутствию каких
бы то ни было вестей от Джоан и к испуганному шараханью бывших своих друзей
и знакомых - хотя эти обиды все еще причиняли ему боль, вызывая время от
времени головокружительные приступы ярости и отвращения к самому себе.
Оставшиеся в доме вещи Джоан и Роджера и опустевшая конюшня, где Джоан
держала прежде своих лошадей, терзали его измученное сердце, словно едкая
кислота, - но он уже подчинил себя задаче сопротивляться таким
раздражителям.
Тем не менее ко всему он все-таки не был готов. Очередной шок оказался
ему не по силам. После того, как он дважды и даже трижды проверил,
действительно ли Джоан ничего не писала, и после разговора по телефону с
юристом, который наводил для него справки, - смущение и волнение этого
человека, казалось, можно было почувствовать даже через соединяющие их
телефонные провода, - Томас отправился в свою хижину-кабинет, стоящую среди
леса, и занялся чтением написанного им начала второго романа. Явное
скудоумие собственного сочинения ошеломило его. Назвать эти каракули
смехотворно-наивными было бы для них еще комплиментом. Он едва мог поверить,
что эта высокомерная чушь написана им самим.
Той же ночью он перечитал свой первый роман, бестселлер. Затем, действуя
руками с величайшей осторожностью, он разжег огонь в камине и бросил туда
как новый манускрипт, так и напечатанный роман.
"Огонь! - думал он. - Очищение. Если мне не суждено больше написать ни
строчки, то по крайней мере я избавлю свою жизнь от этой лжи. Воображение?
Как я мог быть настолько самоуверенным?!"
И, глядя, как листки превращаются в серый пепел, он вместе с ними сжигал
и свои мечты о дальнейшей писательской деятельности. Впервые он ощутил,
насколько верны были наставления врачей; ему надлежало подавить в себе все
воображение. Он не мог позволить себе развивать воображение - способность, с
помощью которой он мог представить себе Джоан, радость, здоровье. Если он
будет терзать себя несбыточными желаниями, то это нанесет урон соблюдению
того закона, который позволял ему выжить. Воображение было способно убить
его, или соблазнить, или обманом склонить к самоубийству: мысли о
недоступном повергли бы его в отчаяние.

Когда огонь потух, Томас растоптал оставшийся пепел, как бы довершая
уничтожение написанного.
На следующее утро он принялся за организацию своей жизни.
Первым делом он отыскал свою старую опасную бритву. Ее длинное лезвие из
нержавеющей стали сверкало в флюоресцентном свете ванной злобным плотоядным
взглядом, но Томас намеренно загородил его от света, намылил лицо, боязливо
облокотился о раковину и приблизил лезвие к горлу. Словно линия холодного
огня пересекла его яремную вену - остро ощутимая угроза пореза, и гангрены,
и обострения проказы. Если бы его лишенная половины пальцев рука
соскользнула или дернулась, последствия могли бы быть самыми серьезными. Но
Томас сознательно пошел на риск - для того, чтобы приучить себя к внутренней
дисциплине, усилить свою бдительность при соблюдении основных правил
выживания и подавить свою непокорность им. Бритье этим лезвием стало у него
впоследствии личным ритуалом, ежедневной очной ставкой со своим положением.
По той же причине Томас повсюду стал таскать с собой острый перочинный
нож. Как только он чувствовал, что его контроль ослабевает, что к нему
возвращается воспоминание о надежде или любви, он доставал этот нож и
приставлял лезвие к своему запястью.
Побрившись, он занялся домом. Сделал уборку, расставил мебель таким
образом, чтобы выступающих углов было как можно меньше, сведя до минимума
угрозу острых краев и невидимых препятствий; он уничтожил все, обо что можно
было споткнуться, ушибиться или пораниться, так что комнаты стало безопасно
обходить даже в темноте; он сделал свой дом максимально похожим на свою
камеру в лепрозории. Все опасное он поместил в комнату для гостей; покончив
с этим, он запер ее и запрятал ключ подальше.
После этого Томас вернулся к своей хижине и тоже запер ее, предварительно
выкрутив пробки, чтобы предотвратить возможность загорания старой
электропроводки.
Покончив таким образом со своим прежним образом жизни, он основательно
вымыл руки. Мыл он их с мрачным и одержимым видом, и ничего не мог с собой
поделать - физическое чувство нечистоты было слишком сильно.
Гадкий, грязный прокаженный!
Осень прошла в непрерывном балансировании на грани безумия.
Темная сила пульсировала в нем, словно пиратская шпага застряла между
ребрами, непреднамеренно раздражая его. Он чувствовал смертельную
потребность выспаться, но не мог этого сделать, потому что во сне ему теперь
стали чудиться кошмары разложения; несмотря на бесчувственность своего тела,
он, казалось, ощущал, как оно живет. А пробуждение ставило его лицом к лицу
с ужасным непоправимым парадоксом. Не имея никакой поддержки или ободрения
со стороны других людей, он начал сомневаться в том, что сможет вынести всю
тяжесть своей борьбы с ужасом и смертью; тем не менее эти ужас и смерть
объясняли, делали понятным, почти оправданным его отчуждение и отказ других
помочь или ободрить его. Его борьба была результатом тех же страстей, что
обуславливали его изгнание. Мысль о том, что с ним будет, если он откажется
от борьбы, была ему ненавистной. Ненавистной была и мысль о том, что он
вынужден вести безвыигрышную вечную борьбу. Но людей, которые сделали его
духовное одиночество столь абсолютным, он ненавидеть не мог. Они всего лишь
разделяли его собственный страх.
Единственной его опорой в этих обстоятельствах был сарказм. Он держался
за свою отчаянную злобу как за якорь спасения; чтобы выжить, ему нужна была
ярость - ярость, позволявшая ему держаться за жизнь, словно накинув ей на
шею удавку. Бывали дни, когда ярость не покидала его от восхода солнца до
заката.
Но со временем даже эта страсть начала затихать. Его оторванность от
людей была частью его устава: она была необратимым фактом, столь же реальным
и обязательным, как земное притяжение, напасть и бесчувственность. Если ему
не удастся заставить себя подчиниться фактам, ему не удастся выжить.
Когда Томас смотрел из окна на ферму, то деревья, опоясывающие
принадлежащий ему клочок земли и отгораживающие его от шоссе, казались
такими далекими, что ничто не могло послужить мостом через эту пропасть.
Противоречие не имело разрешения. Без страстности он не мог продолжать
борьбу - однако все эмоции должны были быть отринуты им.
Прошла осень, и теперь он все реже и реже проклинал несбыточность
желаний, в плену которых находился. Он бродил по лесу позади Небесной Фермы
- высокий худой человек с диким взором, механической походкой и лишенной
двух пальцев правой рукой. Любой острый камень, крутой уступ, заваленная
тропа напоминали ему о том, что жизнь его зависит от его осторожности, что
стоит ему на мгновение ослабить бдительность - и все его беды исчезнут
вместе с ним, безболезненно и для всех незаметно.

Прикасаясь иногда к стволу дерева и ничего не ощущая под рукой, он
становился лишь еще более грустным, предвидя при этом, какой его ожидает
конец: сердце его станет таким же бесчувственным, как и тело, и тогда мир
окончательно будет потерян для него.
Тем не менее, узнав о том, что кто-то заплатил за него по счету за
электричество, он ощутил внезапное чувство сосредоточения, прояснения
видения, словно наконец опознал своего врага. Это неожиданное благодеяние
ясно показало ему, что происходит. Горожане не только избегали его, но и
активно действовали с целью лишить его всякого предлога появляться в их
обществе.
Когда Томас впервые осознал эту опасность, его первейшим побуждением было
открыть окно и крикнуть так, чтобы его голос раскатился в зимнем воздухе:
- Так и продолжайте! Черт меня побери, если вы мне нужны!
Однако вопрос этот был не настолько прост, чтобы его можно было решить
одной только бравадой. Когда зима постепенно рассеялась, превратившись в
раннюю мартовскую весну, Томас пришел к выводу, что ему необходимо
что-нибудь предпринять. Он был личностью, человеком, как и все остальные: и
у него было сердце, живое и поддерживающее жизнь в его теле. И он не
собирался покорно ждать, когда это сердце ампутируют.
Поэтому, получив очередной счет за телефон, он собрался с духом,
тщательно побрился, облачился в одежду из плотной ткани, сунул ноги в
крепкие ботинки на высокой шнуровке и отправился в двухмильный поход в
город, чтобы лично уплатить по счету.
И вот теперь он стоял перед дверью телефонной компании, обуреваемый
сомнениями, проносящимися у него в голове, словно грозовые тучи. Так прошло
уже немало времени, а он все стоял перед дверью с надписью золочеными
буквами, повторяя про себя: "...Это - медленное убийство", - потом он
собрался с духом, распахнул дверь с силой штормового ветра и направился к
девушке за стойкой с таким видом, словно она вызвала его на единоборство.
Он подошел и положил ладони на стойку, чтобы унять дрожь в руках.
На мгновение лицо его исказила свирепая гримаса. Он сказал:
- Меня зовут Томас Кавинант.
Девушка была опрятно одета и казалась довольно миловидной. Томас заставил
себя посмотреть ей прямо в лицо. Он увидел ничего не выражающий,
направленный мимо него взгляд. И пока он выискивал в этом взгляде испуг или
отвращение, девушка направила взгляд в его сторону и сказала:
- Я вас слушаю...
- Я хочу оплатить свой счет, - ответил Томас, подумав: "Она ничего не
знает, просто не слышала обо мне".
- Пожалуйста, сэр, - отозвалась девушка. - Назовите ваш номер.
Томас назвал, и она томно проплыла в соседнюю комнату, чтобы проверить по
картотеке.
Неопределенность ожидания возродила его страхи, и он почувствовал, как
сжалось горло. Ему нужно было как-то отвлечься, чем-то занять свое внимание.
Внезапно вспомнив о встрече на улице, он сунул руку в карман и извлек из
него обрывок бумаги, который передал ему мальчик.
"Вы должны это прочитать", - вспомнил Томас. Он расправил обрывок на
стойке и прочел полустертый печатный текст:
"реальный человек, реальный во всех отношениях, внезапно обнаруживает,
что он абстрагирован от мира и помещен в физическую ситуацию, которая не
может существовать: звуки имеют запах, запахи обладают цветом и глубиной,
зрительные образы осязательно ощутимы, прикосновения имеют высоту и тембр.
Некий голос сообщает ему, что он был доставлен сюда как защитник своего
мира. Он должен сразиться в смертельном поединке с защитником другого мира.
Если он потерпит поражение, он умрет, и его мир - реальный мир - будет
разрушен, поскольку окажется лишен внутренней способности к выживанию.
Человек отказывается верить в то, что все услышанное им - правда.
Он приходит к выводу, что либо спит, либо бредит, и отказывается стать
частью ложной ситуации сражения насмерть, поскольку никакой "реальной"
опасности не существует. Он непоколебим в своем решении не воспринимать
всерьез очевидно невозможную ситуацию и не обороняется, когда его атакует
защитник другого мира.
Вопрос: является такое поведение человека мужеством или трусостью?
Это - фундаментальный вопрос этики".
Этики! - фыркнул про себя Кавинант. - И кто только придумывает такую
чушь?
В следующий миг вернулась девушка, на лице ее было вопросительное
выражение.
- Томас Кавинант? С Небесной Фермы? Сэр, на ваш счет был сделан вклад,
который покрывает несколько месяцев. Разве вы недавно не присылали нам чек
на большую сумму?
Внутренне Кавинант сжался, словно от удара, причинившего ему внезапную
боль, потом схватился за стойку, заваливаясь набок, словно наскочивший на
рифы галеон. Бессознательно он скомкал в кулаке клочок бумаги. Голова
кружилась, в ушах эхом отдавались слова:
Фактически все общества проклинают, отрекаются, отталкивают вас от себя -
у тебя нет надежды.

Прилагая все силы, чтобы сдержать готовую прорваться ярость, он
сосредоточил внимание на похолодевших ступнях и ноющих лодыжках.
С чрезвычайной осторожностью положив смятый клочок бумаги на стойку перед
девушкой, Томас сказал, стараясь придать своему голосу выражение
доверительности:
- Это, знаете ли, вовсе не заразно. Можете не беспокоиться - от меня вы
ничего не подхватите. Это заразно разве только что для детей. Девушка,
хлопая глазами, смотрела на него, словно удивляясь смутности своих мыслей.
Его плечи сгорбились, ярость комком застряла в горле. Он повернулся со
всем достоинством, на какое был способен, и вышел на улицу, громко хлопнув
дверью.
- Адское пламя! - буйствовал он про себя. - Адское пламя! Будьте вы
прокляты!
Чувствуя, как от ярости кружится голова, он оглядел улицу. Отсюда ему был
виден город во всем своем зловещем величии. В направлении Небесной Фермы по
обеим сторонам дороги теснились маленькие торговые лавки, словно зубы
готовых сомкнуться челюстей. Ослепительное солнце заставило Томаса
почувствовать себя беспомощным и одиноким. Быстро осмотрев руки на предмет
царапин или ссадин, он заспешил обратно. Онемевшие ноги едва держали его,
словно асфальт стал скользким от отчаяния. Томасу казалось, что он проявил
мужество, сдерживая желание пуститься бегом.
Через несколько минут впереди показалась громада здания суда. На тротуаре
перед ним стоял старик-нищий. Он не двигался, по-прежнему глядя на солнце и
что-то бессвязно бормоча. Его знак "БЕРЕГИСЬ!" был теперь бесполезен, словно
предупреждение, которое пришло слишком поздно.
Когда Кавинант приблизился, его поразила отрешенность старика нищие и
фанатики, святые и пророки апокалипсиса дисгармонировали с этой улицей,
залитой солнцем: нахмуренный приниженный взгляд каменных колонн не допускал
подобной доисторической экзальтации. А горстки пожертвованных ему монет не
хватило бы даже на скудный обед. Кавинант вдруг ощутил внезапную острую боль
сострадания. Почти против своей воли он остановился перед стариком.
Нищий не шевельнулся, не прервал своего созерцания солнца, однако голос
его изменился, и среди невнятного бормотания раздались ясные слова: -
Исполни свой долг. Этот приказ, казалось, относился непосредственно к
Кавинанту.
Словно по команде, он снова опустил взгляд к чаше. Однако требование,
попытка принуждения вызвали в нем новый приступ гнева.
- Я ничего тебе не должен! - тихо огрызнулся он.
Прежде чем он отошел, старик заговорил снова:
- Я тебя предупреждал.
Эти слова неожиданно подействовали на Кавинанта как внутреннее озарение,
как интуитивное суммирование всех переживаний, испытанных им в прошлом году.
И решение мгновенно пробилось сквозь гнев. С перекошенным лицом он стянул с
пальца обручальное кольцо.
До этого Томас никогда не снимал кольца: несмотря на развод и
безжалостное молчание Джоан, он продолжал носить его. Кольцо было как бы его
самоутверждением. Оно напоминало ему, где он был прежде и где он теперь, о
разбитых надеждах, утраченной дружбе, о беспомощности - и его исчезающей
человечности.
Теперь он сорвал его с левой руки и бросил в чашу.
- Это стоит больше, чем несколько монет, - сказал он и, спотыкаясь,
побрел прочь.
- Подожди.
В этом слове прозвучала такая властность, что Кавинант снова остановился.
Он стоял, не шевелясь, усмиряя свою ярость, как вдруг почувствовал, что
старик взял его за руку. Тогда он повернулся и посмотрел в бледно-голубые
глаза, такие пустые, будто они все еще разглядывали слепящий пламень солнца.
Старик буквально излучал невидимую силу. Внезапное чувство опасности,
чувство близости к вещам, недоступным его пониманию, встревожило Кавинанта.
Но он только отмахнулся от этого. - Не прикасайся ко мне. Я прокаженный!
Отсутствующий взгляд, казалось, даже не задевал его, словно его не было
или глаза старика были незрячими; однако голос нищего был ясен и тверд:
- На тебе проклятие, сын мой.
Кавинант ответил, облизнув губы:
- Нет, старик. Это нормально - таковы уж люди. Пустышки.
И, словно ссылаясь на закон проказы, он добавил про себя:
"Тщетность - основная характеристика жизни".
Вслух же он продолжал:
- Такова жизнь. Просто я придаю меньшее значение всяким пустякам, чем
большинство людей.
- Такой молодой - и уже такой несчастный!
Кавинант давно уже не встречал участия, и поэтому нечто похожее на его
проявление оказало на него сильнейшее воздействие. Гнев его отступил, хотя в
горле так и остался комок, делая голос сдавленным и приглушенным.
- Пойдем со мной, старик, - сказал Кавинант. - Не мы сотворили мир.

Все, что нам остается, - это жить в нем. Все мы в одной лодке, так или
иначе. - Разве не мы его сотворили?
Но, не дождавшись ответа, нищий снова принялся бормотать свой
таинственный напев. Он удерживал за руку Кавинанта, пока в пении не
наступила пауза. Тогда в его голосе появилось нечто новое - агрессивный тон,
словно бы старик воспользовался неожиданной уязвимостью Кавинанта.
- Почему ты не покончил с собой?
В груди Кавинанта возникло такое чувство, словно на нее надавили, а
сердце сжало спазмом. Голубые глаза излучали какую-то необъяснимую для него
опасность. Его охватила тревога. Он хотел оторвать взгляд от старческого
лица, провести процедуру ВНК, чтобы убедиться, что все в порядке, но не мог
этого сделать: пустой взгляд удерживал его. Наконец он сказал:
- Это слишком легко.
На этот ответ не последовало возражений, но все же его тревога росла.
По принуждению воли старика он стоял над пропастью своего будущего и
смотрел вниз, на зазубренные, алчущие угрозы - вечные муки мыслились и
множились там. Он узнавал разные варианты смерти прокаженных. Но эта
панорама придавала ему силы. Это было подобно пробному камню дружеских
отношений в фантастической ситуации; и такое чувство снова опустило его на
знакомую почву. Он ощутил в себе достаточно сил, чтобы отвернуться от
собственного страха и сказать:
- Послушай, могу я для тебя что-нибудь сделать? Еда? Место для ночлега? Я
могу поделиться с тобой всем, что у меня есть.
Глаза старика внезапно утратили свой опасный оттенок, словно Кавинант
произнес какой-то решающий пароль.
- Ты и так уже дал мне чересчур много. Такие подарки я возвращаю тем, кто
их жертвует.
Он протянул чашу Кавинанту.
- Возьми кольцо обратно. Будь праведным. Ты не должен сдаваться!
Повелительный тон теперь исчез. Вместо него Кавинанту слышалась мягкая
просьба. Он колебался, размышляя над тем, какое отношение может иметь к нему
этот старик. Но надо было что-то ответить. Он взял кольцо и снова надел его
на левую руку. Потом сказал:
- Все рано или поздно сдаются. Но я собираюсь выжить - и жить так долго,
сколько смогу.
Старик весь как-то осел, покосился, словно только что переложил груз
пророчества или заповеди на плечи Кавинанта. Голос его звучал теперь совсем
слабо:
- Может быть, так оно и будет.
Не сказав больше ни слова, он повернулся и побрел прочь, опираясь на
посох, будто изможденный пророк, уставший от предсказаний. Посох ударялся о
тротуар со странным звуком, как если бы дерево было тверже асфальта.
Кавинант смотрел вслед развевающемуся на ветру оранжево-коричневому плащу и
разметавшимся волосам до тех пор, пока старик не повернул за угол и не
скрылся из виду. Потом он встряхнулся и приступил к процедуре ВНК. Но взгляд
его задержался на обручальном кольце. Оно едва держалось на пальце, словно
вдруг стало очень велико ему.
"Проклятье! - подумал Томас. - На мой счет поступил вклад. Я должен
что-то сделать, пока они не начали устраивать против меня на улицах
баррикады".
Некоторое время он еще стоял на том же месте, пытаясь выработать план
действий. Машинально он поднял взгляд вверх, к каменным головам, венчающим
колонны здания суда. В глазах у них было равнодушие, а на губах - судорога
отвращения, изогнувшая их в вечной угрозе, непреодолимой и навеки
незавершенной. И они подсказали ему идею. Молча послав им проклятие, он
снова пошел вдоль улицы. Он решил встретиться со своим юристом и
потребовать, чтобы эта женщина, занимавшаяся его контрактами и финансовыми
делами, нашла какое-то легальное средство против этой своеобразной черной
благотворительности, которая отсекала его от города. "Пусть аннулируют
оплату счетов, - думал он. - Они не имеют права оплачивать мои долги без
моего на то согласия".
Контора юриста находилась в здании, стоящем возле пересечения двух
основных улиц городка, и Кавинанту надо было перейти на другую сторону
дороги. Вскоре он уже ждал зеленого света на перекрестке возле единственного
в городе светофора. Он чувствовал, что надо спешить, действовать согласно
тому, что он решил, прежде чем его отвращение к юристам и всему
общественному механизму в целом убедит его в том, что эта решимость была
глупостью. Он с трудом подавил в себе искушение перейти дорогу на красный
свет.
Светофор долго не хотел менять свой сигнал, но вот наконец зажегся
зеленый. Кавинант ступил на переход.
Не успел он сделать и трех шагов, как раздалась сирена. Из боковой
улочки, мигая красными огнями, вылетела полицейская машина. На повороте
из-за высокой скорости ее занесло в сторону, и она понеслась прямо на
Кавинанта.

Он замер на месте, словно его вдруг стиснул невидимый кулак. Он хотел
отскочить, но мог только стоять неподвижно, остановленный и удерживаемый на
месте невидимой силой, и смотреть на морду несущегося на него автомобиля. На
мгновение он услышал безумный скрип тормозов. Потом упал.
Падая, он смутно ощущал, что падение началось слишком рано, что его еще
не сбило машиной. Но ничего не мог с собой поделать: он слишком боялся -
боялся столкновения. После всех предосторожностей и самозащиты - покончить
вот так! Потом в окружающем его городском пейзаже на заднем плане, за
солнечным светом и сверкающими окнами магазина, возникла тяжелая тьма, и он
услышал визг покрышек тормозящего автомобиля. Свет и дорога стали казаться
не более чем рисунком на черном фоне, и теперь этот фон вспучивался,
заполняя все вокруг, добрался до него и, поглотив, потащил его куда-то вниз.
Тьма изливалась сквозь солнечный свет, словно лучи ночного мрака.
Томас подумал, что видит все это в страшном сне. И совершенно некстати он
снова услышал слова старика:
- Будь праведным. Ты не должен сдаваться!
Тьма все лилась и лилась, затопляя день; и последним, что Кавинант еще
видел, были красные искры огней полицейской машины - красная молния, горячая
и смертоносная, пронзающая его лоб, как копье.

Глава 3

Приглашение к предательству
Какое-то время, измерить которое можно было бы только ударами сердца,
Кавинант висел в темноте. Пронизывающий пространство луч красного света был
единственным устойчивым ориентиром во всей вселенной, которая, казалось,
кипела вокруг него. Он чувствовал, что мог бы увидеть тяжелое движение неба
и земли, если б только знал, куда надо смотреть; но тьма и горячий красный
луч, бьющий в лоб, мешали повернуться, и ему пришлось смириться с тем, что
он не увидит бурливших вокруг него течений.
Под давлением этого свирепого излучения он мог вполне отчетливо
чувствовать в висках каждый тик своего пульса, словно его разум, а не
сердце, выковывал жизнь. Толчки были редкими - слишком редкими для полноты
восприятия, испытываемого им. Он не мог их понять, не мог понять, что с ним
происходит. Но каждый удар потрясал его, как если бы сама структура его
мозга опасно изменялась при этом.
Внезапно это ненавистное световое копье дрогнуло и расщепилось надвое. Он
двигался к свету - или свет приближался к нему. Два горящих пятна оказались
глазами.
В следующее мгновение он услышал смех - высокий, вызывающий, ликующий
хохот, полный триумфа и застарелой злобы. Раздавшийся затем голос был похож
на злорадный петушиный крик, предвещающий рассвет в аду, и при этом звуке
сердце Кавинанта затрепетало.
- Готово! - закричал клокочущий голос. - Я сделал! Он мой! - и снова
перешел в визгливый хохот.
Теперь Кавинант был достаточно близко, чтобы отчетливо видеть глаза. Они
не имели ни белков, ни зрачков - красные шары заполняли глазные впадины, и
свет бурлил в них, словно лава. Их жар был так близок, что Кавинант
чувствовал его своим лбом.
Потом глаза вспыхнули и, казалось, воспламенили пространство вокруг себя.
Языки пламени, вырываясь из них, окружили Кавинанта зловещим сиянием.
Он заметил, что находится в широкой каменной пещере. Ее стены ловили и
удерживали свет, так что в пещере было светло от одного сверкания этих глаз.
Камень был гладким, но разбитым на сотни неправильных граней, словно бы
пещеру вырезали с помощью ножей. По всей окружности пещеры, словно открытые
рты, зияли ходы. Высоко над головой свод переходил в густой пучок
сталактитов, но пол оказался плоским и сглаженным, как будто по нему
пробежало множество ног. Сталактиты на вершине свода пещеры испускали слабое
свечение, как если бы были раскаленным камнем, так что гроздь их
переливалась красным светом.
Пещеру наполняло отвратительное зловоние, ядовитый запах с болезненной
сладковатой примесью - горящая сера над испарениями гниющей плоти. Кавинант
зажал лицо руками, чтобы не ощущать этой вони и не видеть существа, чьи
глаза, казалось, удерживали его, лишали воли.
Перед ним на небольшом возвышении около центра пещеры, распластавшись на
нем, лежало существо с длинными костлявыми конечностями и с кистями рук
огромными и тяжелыми, как лопаты, с тощим горбатым туловищем и головой,
похожей на таран или стенобитное орудие. Оно чуть пошевелилось, и его колени
поднялись почти до уровня шеи. Одной рукой оно держалось за скалу перед
собой, другой сжимало длинный деревянный посох с металлическим наконечником
и затейливой резьбой по всей длине. Его оскаленный рот свело судорогой
смеха, глаза, казалось, пузырились подобно магме.
- Ха! Сделано! - снова взвизгнуло оно. - Я вызвал его. Сила моя!
Убить их всех!
Напыщенно проповедуя своим визгливым голосом, оно одновременно пускало
голодную слюну.

- Лорд Друл! Хозяин! Я!
Существо вскочило на ноги, подпрыгивая от сумасшедшей гордости. Оно
начало приближаться к своей жертве, и Кавинант отшатнулся с отвращением,
которое не мог контролировать.
Удерживая посох обеими руками вертикально вблизи центра пещеры, существо
завопило:
- Убить его! Взять его силу! Сокрушить их всех! Стать Лордом Друлом! -
Оно подняло посох, словно хотело им ударить Кавинанта. Но внезапно в пещере
раздался другой голос. Он был глубоким и звучным, достаточно сильным, чтобы
легко заполнить пространство, и в то же время каким-то мертвенным, словно
голос бездны:
- Назад, Камневый Червь! - скомандовал он. - Эта жертва слишком жирна для
тебя. Я беру его себе.
Существо задрало голову к потолку и закричало:
- Мое! Мой Посох! Ты видел! Я вызвал его! Ты видел!
Кавинант, следуя направлению взгляда красных глаз, тоже посмотрел вверх,
но ничего не увидел, кроме завораживающих взгляд отблесков красного света на
поверхности, состоящей из каменных игл.
- Тебе была оказана помощь, - возразил глубокий голос. - Посох был для
тебя слишком сложной штукой. Ты мог даже случайно уничтожить его, просто
придя в раздражение, если бы я не обучил тебя некоторым приемам обращения с
ним. А моя помощь имеет свою цену. В дальнейшем можешь делать все, что тебе
заблагорассудится. Я же требую отдать это мне в качестве вознаграждения. Он
принадлежит мне!
Ярость существа внезапно стихла, как если бы оно вспомнило о какой-то
тайной выгоде.
- Мой Посох! - злобно пробормотало оно. - Я владею им. Твоей безопасности
пришел конец.
- Ты угрожаешь мне? - рассвирепел глубокий голос, и таящиеся в нем угрозы
стали ощутимо ближе. - Смотри и страшись! Друл Камневый Червь, близится твой
смертный час! Берегись! Я начинаю!
Послышался низкий гнетущий скрежет, как будто издаваемый огромными
зубами, и между Кавинантом и Друлом зазмеился холодный туман. Его
становилось все больше и больше, он бурлил и сгущался до тех пор, пока
совсем не скрыл Друла от глаз Кавинанта. Сначала туман смешался со светом,
отражаемым стенами пещеры, но по мере того, как он клубился, заполняя
пещеру, его красноватый цвет переходил в характерный для смогов влажный
серый оттенок. Отвратительные испарения таяли, превращаясь в более приятный
запах эфирного масла - запах похоронных церемоний. Хотя в тумане ничего не
было видно, Кавинант почувствовал, что он больше не в пещере Друла.
Перемена не принесла ему облегчения. Страх и замешательство мучили его,
словно он погрузился в кошмар. Этот бестелесный голос приводил его в ужас.
Ноги его дрожали и подгибались, и он упал на колени посреди клубившегося
вокруг тумана.
- С твоей стороны весьма любезно было бы вознести мне молитву, - нараспев
произнес голос. Его мертвенность шокировала Кавинанта, как очная ставка с
ужасным убийством. - Для человека, судьба которого потерпела такое крушение,
нет иных надежд и иной помощи. Мой враг не поможет тебе.
Именно он выбрал тебя для этой участи. А если уж он выбрал, то не
отступает; он берет.
В голосе послышалось явное презрение, царапнув по нервам Кавинанта.
- Да, вознося мне молитвы, ты поступил бы благоразумно. Я могу освободить
тебя от твоей ноши. Попросишь ли ты у меня здоровье и силу - и то, и другое
я могу тебе дать. Потому что я начал наступление на это время, и будущее -
за мной. Теперь уже я не потерплю поражения.
Разум Кавинанта все еще испытывал шок от голоса. Но упоминание о здоровье
не прошло для него незамеченным, и сердце его подпрыгнуло. Он ясно
чувствовал, как оно бьется в груди, как оно борется против бремени его
страха. Но все же он был еще слишком ошарашен, чтобы говорить.
А голос тем временем продолжал:
- Кевин был глупцом - обреченным, слабоумным и безвольным. Все они
глупцы. Смотри же, низкопоклонник. Могущественный Высокий Лорд Кевин, сын
Лорика и правнук Берека, Лорда-Основателя, которого я ненавижу, стоял там,
где ты стоишь теперь на коленях, и собирался уничтожить меня. Он раскрыл мои
планы, определил истинную меру моего настоящего роста - хотя дурак долгие
годы помещал меня в Совете справа от себя, не чувствуя угрожающей ему
опасности, - и наконец понял, кто я такой. Потом между нами началась война -
война, опустошившая запад и угрожавшая самой его драгоценной Твердыне.
Крепкие кулаки его собратьев были моими, и он это знал. Когда его армии
дрогнули, а сила его ослабла, он впал в отчаяние, и в своем отчаянии стал
моим. Он думал, что все еще может полностью уничтожить меня. И потому
встретился со мной в той самой пещере, из которой я тебя сейчас спас, что
называется "Кирил Френдор" - Сердце Грома. Друл Камневый Червь не знает, что
это за пещера, в которой он поселился. И не только он не знает об этом. Но о
самых сокровенных своих замыслах я молчу. В определенном смысле он неплохо
мне служит, хотя и сам о том не подозревает. Таким же образом будешь служить
мне и ты, а также эти застенчивые Лорды, независимо от того, захотите вы
этого или нет. Пусть они еще немного поплутают в своих ничтожных тайнах,
едва ли опасаясь того, что я жив. Они не овладели и седьмой частью Учения
Кевина, и все же в своей гордыне осмеливаются именовать себя друзьями земли,
служителями мира. Слепцы, они не замечают собственного высокомерия. Но я
научу их видеть его. По правде говоря, для них уже слишком поздно. Они
придут в Кирил Френдор, и я преподам им кое-какие уроки, которые омрачат им
душу. Они вполне заслужили это. Именно там меня встретил Кевин и в отчаянии
бросил мне вызов. И я его принял. Глупец! Я едва мог говорить - смех душил
меня. Он думал, что подобные заклинания могут меня обескуражить! Но сила,
которая питает меня, существует с момента сотворения времени. Поэтому, когда
Кевин бросил мне вызов спустить с привязи силы, которые превратят Страну и
всех ее проклятых созданий в пыль, я принял этот вызов. Да, и смеялся до тех
пор, пока на его лице не появилось сомнение - перед тем как наступил конец.

Этот глупец сам стал виновником того, что время Старых Лордов подошло к
концу - а я остался. Я! Вместе были мы в Кирил Френдор - слепец Кевин и я.
Вместе произнесли Ритуал Осквернения.
Ах, глупец! Он уже был моим рабом, сам того еще не зная. Полный гордости
за свое Учение, он не подозревал, что тот самый закон, которому он служит,
сохранил меня в этом катаклизме, а почти все его люди погибли.
Правда, на некоторое время я ослабел. Тысячу лет я зализывал раны, как
побитая дворняга. За это мне еще заплатят - за это и за многое другое, когда
я взыщу все, что мне причитается. Но я не был уничтожен. И когда Друл нашел
Посох и узнал его, но не смог им воспользоваться, я снова решил поймать
судьбу за хвост. Будущее этого мира принадлежит мне, и я распоряжусь им
по-своему. Так что молись мне, низкопоклонник, отвергай ту судьбу, которую
предназначил для тебя мой враг. Раскаиваться тебе не придется.
Туман и наполненный запахом эфирного масла воздух, казалось, ослабили
Кавинанта, словно из его крови выкачали всю силу. Но сердце его еще билось,
и в этом он пытался найти защиту от страха. Обхватив себя руками, он
скорчился, стараясь спастись от холода.
- Какую судьбу? - заставил себя произнести он. Его голос, зазвучавший в
тумане, был жалким и потерянным.
- Он хочет, чтобы ты стал моим окончательным противником. Он выбрал тебя
- тебя, низкопоклонник, ибо в твоих руках сила, какой прежде не видел ни
один смертный, - выбрал, чтобы уничтожить меня. Но я докажу ему, что одолеть
меня не так-то просто. У тебя есть сила - могучая магия, которая в данный
момент сохраняет тебе жизнь, - но ты никогда не узнаешь, как ею
распоряжаться. Ты не сможешь в конце сражаться со мной. Нет, ты - жертва его
надежд, и я не могу освободить тебя с помощью смерти - пока не могу. Но мы
можем повернуть эту силу против него самого и полностью избавить от него
Страну.
- Здоровье? - Кавинант мучительно посмотрел вверх. - Ты говорил о
здоровье?
- Сколько будет угодно твоей душе, низкопоклонник. Только молись мне,
пока я терпелив. Однако презрение голоса ранило слишком глубоко. Сквозь
душевную рану Кавинанта ключом забила его сила. Он начал сопротивляться; с
трудом поднимаясь с колен, он подумал:
"Нет, я не низкопоклонник!"
Сцепив зубы, чтобы унять дрожь, он спросил:
- Кто ты?
Словно почувствовав свою ошибку, голос стал мягче.
- У меня много имен, - сказал он. - Для Лордов Ревлстона я - Лорд Фаул
Презирающий; для великанов, покорителей морского пространства, Сердце Сатаны
и Губитель Душ. Ранихийцы называют меня Ядовитый Клык. В видениях Стражи
Крови я - Порча. Но люди Страны называют меня - Серый Убийца.
Кавинант внезапно произнес:
- Забудь все, о чем ты меня просил!
- Глупец! - проскрежетал Фаул, и сила его голоса распяла Кавинанта на
скале. Прижатый лбом к камню, он лежал и с ужасом ждал, когда гнев голоса
испепелит его. - Сейчас я пока никак не прореагирую на твои претензии. Но я
не забуду этого. Я вижу, что твое самолюбие задето моим презрением,
низкопоклонник. Прежде, чем с тобой будет окончательно покончено, я открою
тебе истинное значение презрения. Но это будет не сейчас. Пока это не в моих
планах. Скоро я буду достаточно силен, чтобы вырвать у тебя магическую силу,
и тогда ты на собственном горьком опыте убедишься, что презрение мое
безгранично, так же, как и мои желания.
Но я и так уже потерял достаточно времени. Теперь к делу. Слушай меня
внимательно, низкопоклонник. У меня есть для тебя задание, которое станет
для тебя здесь проклятием, наложенным мною. Ты доставишь в Ревлстон, в Совет
Лордов, мое послание.
Скажи Совету Лордов и Высокому Лорду Протхоллу, сыну Двиллиана, что
максимальный срок оставшихся им в Стране дней составляет семь раз по семь
лет с настоящего времени. Прежде чем он минует, я возьму управление жизнью и
смертью в свои руки. И как знак того, что все, сказанное мною, правда, скажи
им следующее: Друл Камневый Червь, пещерник горы Грома, нашел Посох Закона,
который был потерян Кевином при Ритуале Осквернения десять раз по сотне лет
назад. Скажи им, что задача их поколения - вернуть себе Посох. Без него они
не смогут сопротивляться мне и семи лет, и моя полная победа будет
достигнута на шесть раз по семь лет скорее, чем было бы в обратном случае.
Что же касается тебя самого, низкопоклонник: не вздумай ослушаться моего
приказа. Если послание не будет доставлено в Совет, то тогда все люди Страны
будут мертвы прежде, чем минует десять сезонов. Сейчас тебе этого пока не
понять, но я повторяю, что Друл Камневый Червь обладает Посохом, и это
причина для страха. Если это послание не будет доставлено, через два года он
сядет на трон в Твердыне Лордов. Пещерники уже собираются на его зов; и
волки, и юр-вайлы Демонмглы подчиняются власти Посоха. Но война - это еще не
самое худшее. Друл все глубже зарывается в темные недра горы Грома - Грейвин
Френдор, пик Огненных Львов. А в глубинах земли таится проклятие слишком
могущественное и ужасное, чтобы кто-то из смертных мог справиться с ним. Оно
превратит вселенную в вечный ад. И это проклятие ищет Друл. Он ищет камень
Иллеарт. Если он станет его хозяином, закону придет конец, и наступит конец
самого времени.

Выполни как следует мое поручение, низкопоклонник. Ты уже знаком с
Друлом. Разве привлекает тебя перспектива отдать концы у него в лапах? Голос
умолк, и Кавинант схватился руками за голову, пытаясь укрыться от эха угроз
Фаула.
"Это сон, - думал он. - Это сон!"
Но непроницаемый туман заставлял его чувствовать себя пойманным в
ловушку, заключенным, словно в капсулу, в безумие. Он содрогнулся от силы, с
которой желал избавления и тепла.
- Уходи! Оставь меня!
- Еще пара слов, - сказал Фаул. - Последнее предупреждение. Не забудь,
кого следует опасаться в конце. Мне приходилось довольствоваться убийствами
и мучениями. Но теперь мой план созрел, и я приступил к его осуществлению. Я
не успокоюсь до тех пор, пока не искореню в Стране надежду. Подумай над этим
и ужаснись!
Последнее слово "ужаснись" еще долго висело в воздухе, в то время как
вокруг нарастал шум разламывания - огромные валуны перемалывались, дробили
друг друга на более мелкие камни. Этот звук обрушился на Кавинанта, потом
пронесся мимо него и исчез, оставив его на коленях, с головой, зажатой в
руках, и с разумом, опустевшим от страха. Он оставался неподвижным до тех
пор, пока наступившую тишину не сменил низкий гул ветра. Тогда он испуганно
открыл глаза и увидел солнечный свет на камне прямо перед собой.

Глава 4

Смотровая Кевина
Растянувшись, он долго лежал неподвижно, чтобы солнечные лучи как следует
прогрели его продрогшее в тумане тело. Ветер тихо и монотонно свистел
вокруг, не задевая его; и вскоре после того, как Лорд Фаул исчез, Кавинант
услышал голоса далеких птиц. Он лежал неподвижно и глубоко дышал, набирая
новую силу в ослабевшие конечности, - благодарный за солнце и конец кошмара.
Однако в конце концов он вспомнил, что во время происшествия на улице
неподалеку от него находилось несколько человек. Они почему-то хранили
странное молчание; сам город, казалось, умолк. Должно быть, полицейская
машина нанесла ему более тяжкие повреждения, чем он предполагал.
Беспокойство прокаженного заставило его рывком встать на четвереньки.
Томас обнаружил, что под ним - гладкая каменная площадка. Она имела
округлую форму, десяти футов шириной, и была окружена бортиком высотой фута
в три. Над головой бесконечно высоким сводом голубело небо. Оно накрывало
своим куполом обнесенную бортиком площадку, и казалось, что плита каким-то
невероятным образом плывет в небесах. "Нет, - у Кавинанта пересохло в горле.
- Где я?"
Потом чей-то задыхающийся голос позвал:
- Эй!
Сердце у Томаса дрогнуло.
- Где это я?
- Смотровая Кевина. Вам нужна какая-то помощь?
Что все это значит, черт побери?
Внезапно сзади послышалось какое-то царапанье. Мускулы Кавинанта
напряглись: он нырнул к бортику и, оперев на него спину, обратил свой взгляд
на противоположный край площадки.
Напротив него, отделяемая пропастью воздушного пространства за бортом,
стояла гора. Ее громада высилась, поднимаясь из скал, некоторые из которых
почти достигали уровня площадки, на которой находился Кавинант, и
оканчивалась освещенной солнцем вершиной, где все еще лежал снег. Вершина
уносилась далеко в небо, а отвесные стены горы заслонили почти половину
видимого с плиты горизонта. Сначала Томасу показалось, что гора совсем
близко, но мгновением позже он понял, что от площадки ее отделяет по меньшей
мере расстояние, равное броску камня. Прямо напротив горы в бортике был
проем. Низкий царапающий звук исходил, казалось, из этого проема.
Кавинант хотел пересечь плиту и выяснить, что представляет из себя
источник этого звука. Но его сердце билось тяжело и медленно; он не мог
сдвинуться с места. Он боялся того, что мог увидеть.
Звук приближался. Прежде, чем Кавинант смог как-то отреагировать, в
проеме появились голова и плечи девушки, а потом и ее руки, уцепившиеся за
камень. Когда она заметила Томаса, то остановилась и в свою очередь
уставилась на него.
Ее длинные густые волосы - каштановые, с отблесками бледно-медового -
развевались на ветру, кожа была покрыта густым загаром, и темно-синее платье
с узорами из белых листьев еще больше подчеркивало этот загар. Она тяжело
дышала и вся раскраснелась, словно только что закончила долгое восхождение.
Кавинант уловил дружелюбное удивление и интерес.
На вид ей было не более шестнадцати лет.
Откровенность ее вопрошающего взгляда уменьшила его страдания.
Он смотрел на нее, как на привидение.
После минутного колебания она выдохнула:
- С вами все в порядке?

Потом возбужденно зачастила:
- Я никак не могла решить, пойти ли мне самой или поискать более
основательной помощи. С горы я увидела серую тучу над Смотровой Кевина,
внутри которой, казалось, шло какое-то сражение. Я видела, как вы стояли, а
потом упали. Я не знала, что делать. Потом я подумала, что лучше вовремя
оказать хоть какую-то помощь, чем оказать настоящую помощь, но слишком
поздно. Вот я и пришла, - она сделала паузу, потом опять спросила: - С вами
все в порядке?
- В порядке?
Но его же сбила машина!..
Его руки были только оцарапаны и в ссадинах, словно он пытался с их
помощью смягчить удар при падении. Голова от удара слегка болела. Но одежда
была в целости, и по ней нельзя было бы сказать, что Кавинант был сбит
машиной и проехался по асфальту.
Он ощупал тело немыми пальцами, ощупал живот и ноги, но не ощутил при
этом никакой острой боли. Казалось, он не потерпел почти никакого ущерба.
Но ведь должна же была машина куда-то его ударить!
Ну? Он смотрел на девушку, словно слова вдруг утратили всякий смысл.
Видя, что он молчит, она собралась с духом и, взобравшись на плиту,
встала перед ним на фоне горы. Он увидел, что она одета в темно-голубое
платье, похожее на длинную тунику, с белым шнурком, стянутым на поясе. На
ногах у нее были сандалии, завязанные на лодыжках. Фигурка ее была тонкая и
изящная, а красивые глаза широко раскрыты от испуга, неуверенности и
любопытства. Она сделала два шага в его направлении, словно боялась подвоха,
потом опустилась на колени, чтобы поближе взглянуть на этого ошарашенного,
ничего не понимающего человека.
Что это еще за чертовщина?
Голосом, в котором звучали осторожность и уважение, она спросила:
- Чем я могу вам помочь? Вы чужой в Стране, я это поняла. Вы сражались с
каким-то гадким облаком. Говорите, что вам нужно, - я постараюсь сделать это
для вас.
Его молчание, казалось, смущало ее. Она опустила взгляд.
- Вы не хотите говорить?
Что со мной происходит?
В следующий миг она задохнулась от волнения и, указывая с благоговением
на его правую руку, вскричала:
- Полурукий! Значит, легенды оживают снова?! - Изумление озарило ее лицо.
- Берек Полурукий! - прошептала она. - Это правда?
Берек? Сначала он не мог вспомнить, где уже слышал это имя. Потом до него
дошло. Берек! В холодном страхе он осознал, что кошмар не закончился, что и
эта девушка, и Лорд Фаул были частью одного и того же сна. Он снова увидел
тьму, сгущавшуюся в ярком голубом небе. Она клубилась над ним, била по
голове, словно крылья стервятника. Где?..
Неуклюже, словно суставы наполовину заледенели от ужаса, Кавинант
поднялся на ноги.
Мгновенно его глазам открылась грандиозная панорама внизу и приковала к
себе его взгляд, как будто его ошарашили одновременно и радостью, и ужасом.
Он находился на каменной платформе в четырех или более тысячах футов над
землей. Птицы скользили и вились под его ногами. Воздух был чист и
прозрачен, словно кристалл, и сквозь него обширная картина пейзажа казалась
неимоверно громадной, так что глазам стало больно, когда он попытался
увидеть ее полностью. Прямо под ним уходили вдаль горы; по обе стороны до
самого горизонта простирались равнины, среди гор слева блестела серебром на
солнце река. Все сияло весной, словно только что появилось на свет в
утренней росе.
Проклятье!
Головокружительная высота заставила его пошатнуться. Крылья
стервятника-тьмы били его по голове. Земля завертелась перед глазами.
Кавинант не знал, где он. Никогда прежде не доводилось ему видеть ничего
подобного. Как он сюда попал? Его сбила полицейская машина, и Фаул доставил
его сюда. Фаул доставил его сюда?
Доставил сюда?
Невредимым?
В ужасе он бросился к девушке и к горе. Тремя неверными шагами он достиг
пролома в парапете. Тут он увидел, что находится на вершине узкого каменного
острия - по меньшей мере пятидесяти футов высотой, - которое наклонно
отделялось от основания утеса подобно пальцу, обвиняющему небо. В
поверхности этой колонны были вырублены неглубокие ступени, образующие
крутую лестницу.
В течение какого-то головокружительного мгновения он тупо думал:
"Я должен выбраться из этого кошмара. Все это происходит не со мной!"
Потом все безумие этой ситуации дошло до его сознания, обрушилось на него
из вращающегося воздуха подобно когтям кондора. Он споткнулся, пучина бездны
разверзлась перед ним. Он молча закричал:
- Нет!

Когда он стал падать вперед, девушка поймала его за руку, повисла на ней.
Он очнулся, качнулся назад и упал на колени внутрь парапета, подтянул колени
к груди и закрыл голову руками.
- Безумие! - кричал он, произнося в действительности нечленораздельные
звуки.
Тьма, словно тошнота, клубилась в его черепе. Картины безумия сменялись в
его сознании.
Как?
Невозможно!
Он переходил улицу. Он отчаянно цеплялся за этот факт. Горел зеленый
свет.
Где?
Он был сбит полицейской машиной.
Невозможно!
Она целилась прямо ему в сердце, и она нанесла удар.
И не причинила ему вреда?
Безумие. Я схожу с ума, схожу с ума, схожу с ума.
И не причинила вреда?
Кошмар. Ничего этого нет, нет, нет!
Сквозь белые вихри его отчаяния чья-то рука внезапно схватила его за руку
и сжала ее сильно и настойчиво. Она держала его, как якорь.
Кошмар! Я сплю, сплю!
Эта мысль пронзила его охваченный ужасом мозг как откровение.
Сплю! Конечно же, он спал. Бессознательно пытаясь перехитрить самого
себя, он постарался воссоздать новое понимание ситуации. Его сбило
полицейской машиной - и он потерял сознание. Сотрясение мозга. Возможно, он
отключился на несколько часов, даже дней. И пока он не пришел в сознание,
ему снится этот сон.
Это было логичным ответом. Кавинант ухватился за него, как за руку
девушки, державшую его напряженную руку. Он помог ему преодолеть
головокружение, упростить страх. Но этого было недостаточно. Тьма все еще
кружилась над ним, словно он был падалью, брошенной Фаулом.
Как?
Откуда берутся такие сны?
Мысль об этом была непереносима, он мог сойти с ума. Кавинант отогнал ее
от себя, словно она уже начала вгрызаться в его кости. Не думай об этом. Не
пытайся понять. Сумасшествие, безумие - самая главная опасность. Выжить!
Вперед! Делай что-нибудь. Не оглядывайся назад! Он заставил себя открыть
глаза, и как только в них ударил солнечный свет, тьма отступила, отползла на
задний план и, крадучись, медленно сконденсировалась сзади него, словно
дожидаясь, когда он обернется, посмотрит на нее и снова станет ее жертвой.
Девушка стояла возле него на коленях. Она взяла его больную правую руку в
свои ладони, и из глаз ее, словно слезы, сочилась тревога.
- Берек, - с болью прошептала она, когда их взгляды встретились. - О,
Берек! Какой недуг терзает вас? Я не знаю, что делать.
Она сделала уже достаточно - помогла ему овладеть собой, оказать
сопротивление натиску опасных вопросов, на которые он не мог ответить. Но
пальцы его оставались немы, прикосновение ее руки он ими вообще не
чувствовал. Подтянувшись, он принял сидячее положение, хотя это напряжение
заставило его снова почувствовать слабость.
- Я прокаженный, - слабым голосом произнес он. - Не прикасайся ко мне.
Поколебавшись, она разжала свои пальцы, словно была не уверена в том,
отдает ли он себе отчет в своих словах, знает ли, о чем говорит. С усилием,
из-за слабости показавшимся ему невероятным, Кавинант отнял свою руку.
Она огорченно закусила нижнюю губу. И, словно испугавшись, что обидела
его, отодвинулась назад и села, прислонившись к противоположной стене
парапета.
Но он видел, что ее разбирает любопытство. Она не могла долго оставаться
неподвижной. Через минуту она мягко спросила:
- Разве это нехорошо - прикасаться к вам? Я не хотела причинить вам зла.
Вы - Берек Полурукий, Лорд-Основатель. Зло, которого я не могла увидеть,
напало на вас. Как я могу спокойно смотреть на ваши муки?
- Я прокаженный, - повторил он, пытаясь собраться с силами. Но выражение
на ее лице показало ему, что это слово ничего ей не говорит. - Я болен, у
меня болезнь. Ты не знаешь всей опасности.
- Если я прикоснусь к вам, то тоже буду "больной"?
- Кто знает? - Потом, почти не веря своим глазам и ушам, он спросил: - Ты
не знаешь, что такое проказа?
- Нет, - ответила она, и в ее голосе послышалось прежнее изумление. -
Нет, - она покачала головой и волосы мягко закачались вокруг ее лица. - Но я
не боюсь.
- Так бойся! - проскрежетал он. Неведение и невинность девушки привели
его в неистовство. За ее словами чудились крылья тьмы, бьющие словно ножами.
- Эта болезнь вгрызается в человека. Она вгрызается до тех пор, пока его
пальцы, и ступни, и руки, и ноги не сгниют и не отвалятся. Она делает его
слепым и безобразным.

- Может, ее можно вылечить? Может быть, Лорды...
- Спасения от нее нет.
Он хотел продолжить, излить часть той горечи, которую оставил в нем Лорд
Фаул. Но он был слишком измучен, чтобы сдержать гнев. Ему надо было
отдохнуть и подумать, изучить внимательнее противоречия своей дилеммы.
- Тогда как я могу помочь вам? Я не знаю, что делать. Вы - Берек Полу...
- Да нет же, - выдохнул он.
Девушка уставилась на него, и к ее изумлению он повторил:
- Нет.
- Тогда кто вы? Вы обладаете рукой-предзнаменованием, поскольку легенды
говорят, что Берек Полурукий может прийти снова. Вы Лорд. Усталым жестом он
отмахнулся от ее вопросов. Ему надо было подумать. Но как только он закрыл
глаза и оперся спиной на парапет, то почувствовал, как внутри поднимается
страх. Надо было двигаться, идти вперед - продвигаться по дороге сна.
Он снова сосредоточил взгляд на лице девушки. И в первый раз за все время
заметил, что она хорошенькая. Даже ее благоговение, внимание, с которым она
ловила каждое его слово, было привлекательным. И она не боялась прокаженных.
Поколебавшись еще мгновение, он сказал:
- Я - Томас Кавинант.
- Томас Кавинант? - Его имя в ее устах прозвучало довольно неуклюже. -
Странное имя. Достаточно странное, чтобы соответствовать вашей странной
одежде. Томас Кавинант. - Она склонила перед ним голову в медленном поклоне.
"Странно", - мягко подумал он. Странность была взаимной. Он все еще не
имел представления, с чем ему приходится иметь дело в этом сне. Надо было
хотя бы выяснить, где он находится. Следуя примеру девушки, он спросил:
- Кто вы?
- Я Лена, - официальным тоном сообщила она. - Дочь Этиаран. Мой отец -
Трелл, гравлингас радхамаэрля. Наш дом находится в подкаменье Мифиль. Вы
бывали там?
- Нет, - ему хотелось спросить ее, что такое "подкаменье", но были
вопросы и поважнее. - Где... - Слово застряло у него в горле, как будто это
была опасная уступка тьме. - Где мы?
- Мы на Смотровой Кевина.
Легко вскочив на ноги, она простерла руки к зелени и небу.
- Смотри!
Подбадривая себя, Кавинант поднялся и выставил голову за парапет.
Упираясь грудью в его край, он заставил себя посмотреть.
- Это Страна, - радостно сказала Лена, словно распростертая внизу зелень
обладала силой, вызывающей в ней трепет. - Она уходит далеко за пределы
взгляда на север, на запад и на восток, хотя древние баллады говорят, что
Высокий Лорд Кевин, стоя здесь, мог видеть всю Страну и всех ее людей.
Поэтому место и назвали "Смотровая Кевина". Неужели вы этого не знаете?
Несмотря на холодный ветер, Кавинант обливался потом. От головокружения у
него подкосились ноги, и только острый каменный край прямо напротив сердца
позволял ему сохранять над собой контроль.
- Я ничего не знаю! - простонал он прямо в открывшуюся перед ним
пропасть.
Лена с любопытством взглянула на него, но через минуту снова повернулась
лицом к Стране. Протянув тонкую руку в направлении северо-запада, она
сказала:
- Это река Мифиль. Наше подкаменье находится рядом с ней, но его не видно
из-за этой горы. Река течет с гор Южной Гряды, что позади нас, и впадает в
реку Черная. Там - северная граница Южных Пустошей, где почва неплодородна и
почти никто не живет. В Южных Равнинах только пять подкамений. Но в этой
горной цепи, уходящей на север, расположены несколько настволий.
К востоку от этих гор находятся Равнины Ра, - ее голос словно заискрился,
когда она продолжила. - Это владения диких свободных лошадей - ранихинов, а
ранихийцы служат им. Ранихины мчатся по равнинам, покрывая до пятидесяти лиг
в час, и позволяют стать своими седоками только тем, кого выберут сами.
Ах, Томас Кавинант, - вздохнула она. - Моя мечта - увидеть этих лошадей.
Большинство моих сородичей довольствуются тем, что имеют. Они мало
путешествуют и не видели много из того, что видели жители настволий.
Но я мечтаю побродить по долинам Ра и увидеть мчащихся лошадей.
После долгой паузы она продолжила:
- Вот эти горы и есть Южная Гряда. За ней лежат Южные Пустоши.
Там нет жизни и никто туда не ходит; вся Страна находится к северу,
западу и востоку от нас. И мы стоим на Смотровой Кевина, где во время
последней битвы стояли высочайшие из Старых Лордов, прежде чем наступило
Запустение. Наш народ помнит об этом и избегает Смотровой как места с дурной
славой. Но Этиаран, моя мать, приводила меня сюда, чтобы здесь рассказать
мне о Стране. И через два года я буду уже достаточно взрослой, чтобы
поступить в лосраат и учиться самой, как когда-то моя мать. Знаете ли вы, -
с гордостью произнесла она, - что моя мать училась у Хранителей Учения? Она
посмотрела на Кавинанта так, словно ожидала увидеть произведенное этими
словами впечатление. Но потом опустила глаза и пробормотала:
- Но ведь вы - Лорд, и все это вам известно. Вы слушаете меня так, будто
готовы посмеяться над моим невежеством.

Зачарованный ее голосом и все еще находясь во власти головокружения,
Кавинант вдруг на мгновение увидел Страну такой, какой она, должно быть,
была после Ритуала Осквернения, проведенного Кевином.
За блеском ослепительного утра он увидел расколотые огненные скалы,
выжженную почву, тухлую воду, сочащуюся из отвратительных болот в русло
реки, - и над всем этим густой мрак безмолвия: ни птиц, ни насекомых, ни
животных, ни людей - ничего живого, что могло бы пошевелить листком,
прожужжать, пролаять или погрозить пальцем в ответ на все эти разрушения.
Потом глаза залило потом, заволокло, словно слезами. Кавинант отогнал от
себя это видение и снова сел, прислонившись спиной к стене.
- Нет, - пробормотал он, обращаясь к Лене. - Ты не так поняла. Я свое уже
отсмеялся давным-давно.
Теперь, казалось, он увидел способ двигаться вперед, бежать от темного
безумия, парившего над ним. В этом кратком видении он нашел тропинку своего
сна. И без всякого перехода, чтобы избавить себя от необходимости задавать
конкретные вопросы или отвечать на них, он сказал: - Мне надо попасть в
Совет Лордов. По лицу девушки Кавинант видел, что она хочет спросить, зачем
это ему. Но, казалось, она чувствовала, что не в праве задавать ему подобные
вопросы. Упоминание о Совете только еще более возвысило его в ее глазах. Она
двинулась к лестнице.
- Мы должны зайти в подкаменье. А там придумаем способ переправить вас в
Ревлстон.
По ее виду можно было определить, что ей хочется отправиться вместе с
ним.
Но мысль о лестнице пугала его. Как он сможет выдержать такой спуск? Ведь
даже просто выглянуть из-за парапета оказалось достаточно, чтобы у него
закружилась голова. Когда Лена повторила "пошли!", он покачал головой.
Бесстрашием он похвастаться не мог. Тем не менее ему следовало как-то
сохранить активность.
- Много лет прошло со времен Запустения?
- Я не знаю, - печально ответила она. - Но люди Южных Равнин пришли
обратно через горы из бесплодных пустошей двадцать поколений назад. И
говорят, что сам Высокий Лорд Кевин предупредил их - они бежали и жили
изгнанниками в Пустошах, добывая себе пищу зубами и ногтями и руководствуясь
учением радхамаэрль в течение пятисот лет. Это - единственное, чего мы не
забыли. По достижении пятнадцати лет каждый из нас приносит клятву Мира, и
мы живем ради жизни и красоты Страны.
Он почти не слушал ее, поскольку его не особенно интересовало то, что она
говорила. Но звук ее голоса нужен был ему, чтобы найти в себе силы. Не без
усилий удалось ему сформулировать еще один вопрос, который можно было
задать. Глубоко дыша, он сказал:
- Что ты делала в горах? Почему ты забралась так высоко, что смогла даже
увидеть меня здесь?
- Я искала камни, - ответила девушка. - Я изучаю искусство
суру-па-маэрль. Вы знаете, что это такое?
- Нет, - произнес Кавинант между двумя вздохами. - Расскажи.
- Это ремесло, которому я учусь у Эйсекс, сестры моей матери, а она
научилась этому у Томала, лучшего ремесленника в нашем подкаменье. Он тоже
учился некоторое время в лосраате. Суру-па-маэрль - это искусство
изготовлять изображения из камней, комбинируя их между собой, не изменяя их
формы. Я бродила по горам и искала образцы крупных камней и гальки. Когда я
нахожу форму, которая мне приглянулась, я несу ее домой и подбираю для нее
место, балансируя и комплектуя с другими формами, пока не получается новая
форма.
Иногда, набравшись смелости, я слегка обрабатываю камень, чтобы все
сооружение выглядело более гармоничным. При этом я воссоздаю разрушенные
секреты земли и дарю людям красоту.
Кавинант слабым голосом пробормотал:
- Это, должно быть, трудно - придумать форму и потом найти камень,
соответствующий ей.
- Это не совсем так. Я смотрю на камень и ищу в нем форму, которая уже
ему дана. Я не прошу землю дать мне лошадь. Искусство заключается в умении
увидеть то, что земля предлагает по своему собственному выбору. Возможно,
это будет лошадь.
- Мне бы хотелось посмотреть на твои работы, - Кавинант не придавал
особого значения тому, что говорил. Лестница манила его, как соблазнительный
лик забвения, в котором прокаженные отказывались от соблюдения мер
самозащиты и теряли руки и ноги - теряли жизни.
Но все это ему снилось. Лучший способ вынести неприятный сон - это плыть
по его течению, пока он сам не закончится. Он должен был спуститься вниз,
чтобы выжить. Эта необходимость превысила все остальные соображения.
Резко, конвульсивно двигаясь, Кавинант поднялся на ноги. Встав в самом
центре круга, он перестал обращать внимание на гору и небо, на глубокую
пропасть внизу и тщательно осмотрел себя. Трепеща, он проверил те нервы,
которые были еще живы, посмотрел, нет ли на одежде клочьев или прорех, и
тщательно проконтролировал свои онемевшие руки. Он должен был преодолеть
этот спуск.

Кавинант, очевидно, был в состоянии пережить его, поскольку это был сон -
он не может погибнуть, сорвавшись вниз, - и поскольку он не мог уже выносить
всю эту тьму, хлопающую крыльями прямо возле уха.
- Послушай-ка, - сухо сказал он, обращаясь к Лене. - Мне придется
спускаться первым. И нечего смотреть на меня с таким смущением. Я уже сказал
тебе, что я - прокаженный. Мои руки и ноги немы - они ничего не чувствуют. Я
не могу крепко держаться за что-нибудь. И к тому же я... Плохо переношу
высоту. Я могу упасть. И не хочу, чтобы ты упала вместе со мной. Ты... - он
запнулся, потом, сбиваясь, продолжил: - Ты была добра ко мне, а с той поры,
когда хорошее отношение было для меня вполне обычным делом, прошло много
времени.
Девушка захлопала глазами, услышав этот суровый тон.
- Почему вы сердитесь? Чем я вас обидела?
"Тем, что была добра ко мне!" - мысленно пробормотал он. Его лицо
посерело от страха, когда он повернулся спиной к пролому, опустился на
четвереньки и стал спускаться вниз.
В первом порыве ужаса он пытался ставить ноги на ступеньки, закрыв при
этом глаза. Но спускаться с закрытыми глазами он не мог; привычка
прокаженного контролировать себя, а также необходимость держать все чувства
начеку были слишком сильны. Однако когда глаза были открыты, начинала
кружиться голова.
Поэтому он изо всех сил заставлял себя смотреть только на камень прямо
перед собой. С первого же шага он понял, что наибольшая опасность для него
заключается в немоте ног. Немые руки заставляли его чувствовать себя
неуверенно из-за непрочности захвата, и прежде, чем ему удалось преодолеть
пятьдесят футов, он уже цеплялся за края ступенек с такой силой, что у него
начало сводить судорогой плечи. Но он мог видеть свои руки, видеть, что они
на скале, что боль в запястьях и локтях - не мистификация. Ног Кавинант
видеть не мог - для этого надо было смотреть вниз. Лишь тогда он убеждался в
том, что его нога попала на следующую ступеньку, когда лодыжка чувствовала
давление всего тела. Каждый шаг вниз он делал наугад. Если неожиданно
подкатывал новый приступ слабости, Томас был вынужден, держась за скалу,
крепко сжимать бока локтями, при этом целиком полагаясь на невидимую опору
под ногами. Он старался скидывать ногу дальше таким образом, чтобы вибрация
тела при контакте говорила ему, когда ступни ног находятся у края следующей
ступени; но когда он ошибался, его голени и колени стукались о каменные
углы, и острая боль заставляла ноги подгибаться. Ползя так вниз, ступенька
за ступенькой, глядя на руки сквозь пот, заливающий глаза, Кавинант
проклинал судьбу, отнявшую у него два пальца, которых, возможно, как раз и
не хватит, чтобы удержаться, если ноги сорвутся. Вдобавок, отсутствие
половины руки приводило к тому, что Кавинанту казалось, будто правой рукой
он держится слабее, чем левой, что тело его под собственной тяжестью
смещается с лестницы влево. Чтобы компенсировать это, он время от времени
заносил ноги вправо и постоянно промахивался мимо ступенек с этой стороны.
Пот мешал ему смотреть, но он не мог стереть его с лица. Глаза его уже
ничего не видели, но Кавинант боялся освободить одну руку, потому что мог
потерять равновесие. Судороги сотрясали его спину и плечи. Ему приходилось
сжимать зубы, чтобы не закричать, призывая на помощь.
Словно почувствовав его отчаяние, Лена крикнула:
- Уже половина!
Кавинант продолжал ползти вниз, ступенька за ступенькой.
Внезапно он беспомощно ощутил, что его ноги пытаются двигаться быстрее.
Мышцы стали уставать - напряжение в коленях и локтях было слишком велико - и
с каждой ступенькой он все больше терял контроль над спуском. Томас заставил
себя остановиться и отдохнуть, хотя страх гнал его вниз, чтобы побыстрее
покончить с этим. В какое-то мгновение ему пришла в голову дикая мысль, что
лучше повернуться и прыгнуть в надежде на то, что склон горы окажется
достаточно близко и он останется жив. Потом он услышал звук шагов Лены,
приближавшейся к его голове. Кавинант хотел протянуть руку и ухватиться за
ее лодыжку, заставить ее спасти его. Но даже эта надежда казалась
призрачной, и он остался висеть на прежнем месте, охваченный дрожью.
Дыхание с трудом вырывалось из-за его сжатых зубов, и смысл слов,
выкрикнутых Леной, не сразу дошел до него:
- Томас Кавинант! Смелее! Осталось всего пятьдесят ступеней!
Содрогнувшись так, что тело чуть было не оторвалось от скалы, Кавинант снова
продолжил спуск вниз.
Последние ступени миновали в оглушающем хаосе судорог и слепоты,
вызванной потоками пота, - и затем он оказался внизу, лег ничком на
горизонтальном грунте - основании Смотровой - и, задыхаясь, стал ждать,
когда закончится страшная ломота в конечностях. Воздух устремлялся в его
легкие и вырывался из них со звуком, напоминающим рыдания. Томас
прислушивался к нему, пока этот звук не затих и он не смог дышать более
спокойно.

Когда наконец он посмотрел вверх, то увидел голубое небо, длинный черный
палец Смотровой Кевина, указывающий на полуденное солнце, возвышающийся
подобно башне, склон горы и Лену, склонившуюся над ним так низко, что ее
волосы почти касались его лица.

Глава 5

Подкаменье Мифиль
Кавинант чувствовал себя удивительно очищенным, словно прошел через суд
Божий, оставшись в живых после ритуального испытания головокружением. Он
одолел-таки эту лестницу. Чувствуя огромное облегчение, он был уверен, что
нашел правильный ответ на ясную угрозу сумасшествия, на необходимость
реалистичного и понятного объяснения всей данной ситуации, начавшейся с
момента его появления на Смотровой Кевина. Он посмотрел вверх, на лучезарное
небо, и оно казалось чистым, не оскверненным пожирателями падали.
"Вперед, - сказал он сам себе. - Не думай об этом. Выживи!"
Подумав так, он посмотрел в мягкие карие глаза Лены и обнаружил, что она
улыбается.
- С вами все в порядке? - спросила она.
- В порядке? - как эхо отозвался Томас. - Это не простой вопрос.
Этот вопрос заставил его принять сидячее положение. Пристально
разглядывая свои руки, он обнаружил кровь на ладонях и кончиках пальцев.
Колени, локти и голени словно горели и, когда он их потрогал, отозвались
болью.
Не обращая внимания на боль в мышцах, Кавинант рывком поднялся на ноги.
- Лена, это важно, - сказал он. - Я должен вымыть руки.
Она тоже встала, но Кавинант видел, что она не понимает его. - Смотри, -
он взмахнул перед ней руками. - Я прокаженный. Я не чувствую этих царапин и
ссадин. Никакой боли.
Поскольку она все еще казалась смущенной, он продолжал:
- Именно так я и потерял пальцы. Я поранился, в ранку попала инфекция, и
пришлось их отрезать. Мне надо немного мыла и воды. Прикоснувшись к шраму на
его правой руке, Лена спросила:
- Так это сделала болезнь?
- Да.
- На пути к подкаменью есть ручей, - сказала Лена. - А рядом с ним -
целебная грязь.
- Идем, - Кавинант грубым жестом приказал ей указывать путь. Она кивнула
и сразу же пошла по тропинке.
Тропа уходила на запад от основания Смотровой Кевина и шла вдоль уступа
крутого горного склона, пока не упиралась в ущелье, беспорядочно усеянное
камнями. Мышцы Кавинанта сжимало словно щипцами, поэтому двигался он
довольно неуклюже. Сначала он следовал за Леной вверх по ущелью, потом
осторожно спускался по ступенькам, грубо высеченным в склоне крутой трещины,
уходящей в гору. Когда они достигли дна этой расщелины, Лена пошла дальше
вдоль нее, обратив внимание Кавинанта на каменистую осыпь под ногами. Так
они шли, и тем временем полоска неба над головой становилась все уже, а
стены расщелины постепенно смыкались. Их окружали густые влажные испарения,
и холодные тени становились все глубже, пока наконец темное платье Лены
почти совсем не слилось с сумраком впереди. Кавинант увидел, что впереди
расщелина резко поворачивает влево, а затем она внезапно открылась в
маленькую освещенную солнцем долину, посреди которой сверкал ручей, а по его
берегам зеленели травы и высокие сосны.
- Ну, вот, - со счастливой улыбкой сказала Лена. - Что может быть
целебнее этого?
Кавинант остановился, зачарованный, не в состоянии отвести взгляд от
открывшейся перед ним картины. В длину долина имела не более пятидесяти
ярдов, и в дальнем ее конце ручей снова поворачивал влево и исчезал между
двумя отвесными стенами. В этом небольшом кармашке, запрятанном в
колоссальной толще гор, земля была очаровательно зеленой и солнечной, а
воздух был одновременно и свежим и теплым, напоенный ароматом сосны,
благоухающий запахами весны. Вдохнув этот воздух, Кавинант почувствовал, как
его грудь заныла от привычной тоски по утраченному здоровью.
Чтобы отвлечься от этого ощущения, он пошел вперед. Трава под ногами была
такой густой, что он чувствовал ее даже сквозь напряженные связки коленей и
икр. Казалось, она помогает ему идти к ручью и очищает его раны.
Вода, разумеется, должна была оказаться холодной, но это не беспокоило
Кавинанта. Его руки были слишком немы, чтобы быстро ощутить холод. Присев на
корточки на плоском камне возле воды, он погрузил их в поток и начал тереть
одну о другую. Его запястья сразу почувствовали холод, но пальцы едва его
ощутили, и, тщательно промывая порезы и трещины, Кавинант не чувствовал
никакой боли.
Краем глаза он видел, что Лена ушла от него вверх по ручью, вероятно,
пытаясь что-то отыскать, но он был слишком занят, чтобы полюбопытствовать,
что она делает. Яростно протерев руки, Кавинант дал им немного отдохнуть, а
затем закатал рукава, чтобы осмотреть локти. Они покраснели и саднили, но
целостность кожи не была нарушена.

Осмотр ног показал, что голени и коленки были во многих местах ушиблены.
Пятна синяков на них уже начали темнеть и в скором времени должны были стать
совсем черными; но толстый материал брюк выдержал, и кожа здесь тоже
оказалась неповрежденной. В определенном смысле синяки были так же опасны
для Кавинанта, как и царапины, но тут без помощи лекарств не обойтись.
Усилием воли он заставил себя подавить тревогу и снова сосредоточил внимание
на руках.
Кровь все еще сочилась из ладоней и кончиков пальцев, и, смыв ее водой,
Кавинант увидел кусочки черного песчаника, глубоко забившиеся в некоторые
порезы. Но прежде чем он снова принялся за мытье рук, вернулась Лена со
сложенными лодочкой ладонями. Они были полны густой коричневой грязью.
- Это целебная грязь, - почтительно сказала девушка, словно это было
нечто редкое и могущественное. - Вы должны положить ее на свои раны.
- Грязь? - Осторожность прокаженного восстала против такого предложения.
- Мне нужно мыло, хватит с меня грязи.
- Это целебная грязь, - повторила Лена. - Это для лечения.
Она подошла ближе и протянула ему грязь. Кавинанту показалось, что он
видит в ней крохотные золотые искорки.
Он тупо смотрел на нее, шокированный идеей положить грязь на раны.
- Вы должны ею воспользоваться, - настаивала девушка. - Я знаю, что это
такое. Разве вы не понимаете? Это целебная грязь. Послушайте. Мой отец -
Трелл, гравлингас радхамаэрля. Его работа связана с огненными камнями, а
лечить людей он предоставляет целителям. Но при этом он еще и мастер учения
радхамаэрль. Он понимает камни и почву. И он научил меня, как оказывать
самой себе помощь, если это потребуется. Он рассказал мне о приметах и
местах залегания целебной грязи. Это лечебная земля. Вы должны
воспользоваться ею.
"Грязь? - по-прежнему уставившись на руки Лены, думал Кавинант. - На мои
раны? Ты, наверное, хочешь меня совсем изуродовать!"
Но прежде чем он успел ее остановить, Лена опустилась перед ним на колени
и положила пригоршню грязи на его голое колено. Теперь, когда одна рука у
нее освободилась, она растирала коричневую грязь по всей голени Кавинанта.
Потом она собрала оставшееся и таким же образом намазала ему второе колено и
голень. Золотые искры в растертой на ногах грязи, казалось, стали ярче,
сильнее.
Влажная грязь была прохладной и успокаивающей: казалось, она нежно гладит
ноги, впитывая в себя боль из его синяков. Он пристально смотрел на нее.
Облегчение, которое словно бы волнами омывало суставы, принесло ни с чем не
сравнимое удовольствие, никогда прежде им не испытанное. Ошеломленный,
Кавинант подставил Лене руки и позволил ей нанести целебную грязь на все его
порезы и царапины.
Почти тут же через локти и запястья в него хлынуло облегчение. И в
ладонях началось странное покалывание, словно целебная грязь, проникнув
сквозь порезы в нервы, пыталась оживить их. Такое же покалывание появилось и
в ступнях ног. Кавинант смотрел на поблескивающую грязь с каким-то
благоговением во взгляде.
Она быстро высохла, и ее блеск перешел в коричневый цвет. Через несколько
мгновений Лена соскребла ее с ног Кавинанта. И тогда он увидел, что синяки
почти исчезли - они были уже почти не видны, побледнев до желтого, что
означало выздоровление. Томас погрузил руки в поток, смыл с них грязь и
посмотрел на пальцы. Они снова стали невредимыми. Ладони тоже зажили,
ссадины на предплечьях исчезли полностью. Кавинант был так ошарашен, что
некоторое время мог только, раскрыв рот, глазеть на свои руки, думая:
"Вот чертовщина. Проклятье, чертовщина какая-то! Что со мной происходит?"
Наконец, после долгого молчания, он прошептал:
- Это невозможно!
В ответ Лена широко улыбнулась.
- Что здесь смешного?
Стараясь подражать его тону, она сказала:
- Мне нужно мыло, хватит с меня грязи, - потом рассмеялась, и в глазах ее
запрыгали озорные огоньки.
Но Кавинант был слишком ошеломлен, чтобы прийти в ярость.
- Я серьезно. Как это могло произойти?
Лена опустила глаза и тихо сказала:
- В земле заключена великая сила - сила и жизнь. Вы должны это знать.
Этиаран, моя мать, говорит, что таких вещей, как целебная грязь, таких сил и
таких тайн еще много заключено в земле, но мы слепы в отношении их, потому
что недостаточно связаны со Страной и друг с другом.
- Значит, есть и... другие вещи, подобные этой?
- Много. Но я знаю лишь несколько. Если вы направляетесь в Совет, то,
может быть, Лорды научат вас всему. Но идемте... - Она легко вскочила на
ноги. - Здесь есть еще кое-что. Вы не голодны?
Словно разбуженное ее вопросом, в желудке возникло ощущение пустоты.
Сколько времени прошло с тех пор, как он ел в последний раз? Кавинант
расправил брючины, раскатал рукава и, сгорбившись, поднялся на ноги.

Изумление его еще более усилилось, когда он почувствовал, что мышцы больше
не болят. Недоверчиво покачав головой, он последовал за Леной к одному из
краев долины. Они остановились в тени шишковатого кустарника высотой по
пояс. Его листья были расправлены и растопырены, словно листья на дубе, но
тут и там на нем виднелись маленькие свежие цветочки зеленоватого цвета, а
под некоторыми листьями примостились тугие гроздья сине-зеленых плодов.
Величиной ягоды были с ежевику.
- Это алианта, - сказала Лена. - Мы называем их "драгоценные
ягоды",оторвав одну гроздь, она съела четыре или пять ягодок, потом
выплюнула косточки на ладонь и бросила их за спину. - Говорят, что человек
может пройти всю Страну вдоль и поперек, питаясь одними только драгоценными
ягодами, и вернется домой здоровее и упитаннее, чем был до отправления. Это
- великий дар земли. Они цветут и дают плоды в любое время года. Нет такого
района в Стране, где бы они не росли, - за исключением, быть может,
расположенных на востоке Испорченных Равнин. Из всей растительности они -
самые живучие, раньше всех созревают и позже всех осыпаются. Все это
поведала мне моя мать, как часть учения нашего народа.
- Ешьте, - сказала она, протягивая Кавинанту гроздь ягод, - ешьте и
раскидывайте семена по земле, чтобы алианта процветала.
Но Кавинант даже не пошевелился, чтобы взять ягоды. Он терялся в
догадках, откуда у этой Страны такое странное могущество. На мгновение он
даже забыл о постоянно грозящей ему опасности.
Лена заметила его блуждающий взгляд, потом взяла одну ягодку и положила
ее Кавинанту в рот. Он непроизвольно прокусил кожицу алианты зубами, и
тотчас его рот наполнил легкий приятный вкус, похожий на вкус зрелого
персика с небольшими добавлениями соли и лимона. В следующее мгновение он
уже жадно ел ягоды, лишь иногда вспоминая о том, чтобы выплюнуть семечки.
Он ел до тех пор, пока на этом кусте больше не осталось ягод, потом
принялся осматриваться в поисках другого. Но Лена взяла его за руку,
останавливая.
- Драгоценные ягоды - очень питательная еда, - сказала она. - Их не надо
есть много. И будет вкуснее, если есть их медленно.
Но Кавинант все еще был голоден. Он не помнил, чтобы когда-нибудь ему так
хотелось что-нибудь съесть, как сейчас хотелось эти плоды - ощущение
поглощения пищи никогда не было столь ярким, столь желанным.
Он вырвал руку, словно намереваясь ударить девушку, но потом внезапно
остановил себя.
Что это? Что происходит?
Прежде, чем найти ответ на этот вопрос, он осознал, что его одолевает уже
другое чувство - всепоглощающая дремота. В мгновение ока он почти без
перехода перестал ощущать голод и принялся непрерывно зевать. При этом у
него был такой вид, будто он умирает от усталости. Он попытался повернуться,
но замер при этом.
Лена тем временем говорила:
- Целебная грязь иногда оказывает такое действие, но я этого не ожидала.
Когда раны слишком тяжелы, целебная грязь усыпляет человека, чтобы ускорить
его выздоровление. Но царапины и порезы на руках - не смертельные раны.
Может быть, у вас есть другие, которых вы мне не показали?
"Да, - подумал Кавинант, в очередной раз зевая. - Я смертельно болен".
Еще не успев коснуться травы, он уже спал.
Когда он стал медленно просыпаться, первое, что он осознал, были твердые
бедра Лены, служившие ему подушкой. Постепенно он узнал и все остальное -
тень дерева, щедро разукрашенную бликами заходящего солнца, аромат сосен,
бормотание ветра, густую траву, касающуюся его, словно колыбель, звук
напева, беспорядочное покалывание, появляющееся и исчезающее в его ладонях,
будто атавизм, - но теплота его щеки на колене у Лены казалась сейчас важнее
всего. В данный момент его единственным желанием было сжать Лену в объятиях
и спрятать лицо между ее ног. Он подавил это желание, прислушиваясь к ее
песне.
Мягким и каким-то наивным голоском она пела:
В душе людской, как хрупкое растение,
Таится красота - чудесное творение...
На свете, между тем, есть разные напасти -
Болезнь, война, злой рок и прочие несчастья.
И все они подстерегают нас,
А случай может каждый час
Отнять у человека мирские все дела,
И мир, и красоту, которая цвела.
И лишь душа, пока она живет,
Хранит цветок, который в ней цветет.
Ее голос как бы укутал его каким-то уютным покрывалом, и ему хотелось,
чтобы это длилось бесконечно. После паузы, полной аромата сосен и шептания
ветерка, Кавинант мягко сказал:
- Мне это нравится.

- Правда? Эту песню сочинил Томал-ремесленник для танца, когда он
венчался с Миойран, дочерью Мойран. Но зачастую красота песни зависит от
того, как ее поют, а я не певица. Может быть, сегодня вечером Этиаран, моя
мать, будет петь для подкаменья. Тогда вы услышите настоящее пение. Кавинант
не ответил. Он лежал неподвижно, желая лишь одного - как можно дольше
покоить голову на этой подушке. Покалывание в ладонях, казалось, побуждало
его обнять Лену, и он лежал, не двигаясь, наслаждаясь возникшим желанием и
сомневаясь, хватит ли у него мужества его осуществить.
Потом она вновь запела. Мелодия казалась знакомой и в ней прослеживался
шелест темных крыльев. Внезапно Кавинант понял, что мелодия напоминает ему
ту, под которую еще совсем недавно в его мозгу крутилась песенка о золотом
мальчике.
Он шел по тротуару к офису телефонной компании - название "телефонная
компания" было золотом написано на двери, - чтобы оплатить свой счет.
Резко оторвав голову от колен Лены, Кавинант вскочил на ноги. Туман
ярости заволок его сознание.
- Что это за песня? - требовательно и хрипло спросил он.
Озадаченная, Лена ответила:
- Никакой песни. Я просто пыталась придумать мелодию. Это плохо?
Выражение ее голоса успокоило Кавинанта - она говорила так непринужденно, с
таким огорчением, вызванным внезапной вспышкой его гнева. Ее слова
подействовали на него расслабляюще, и туман рассеялся. "Не имею права, -
думал он. - Я не имею права так набрасываться на нее".
Протянув руки, Кавинант помог девушке встать. Он попытался даже
улыбнуться, но его неуправляемое лицо могло лишь состроить гримасу.
- Так куда мы теперь пойдем?
Лицо ее вспыхнуло, затем обида постепенно исчезала из ее взгляда.
- Странный вы, Томас Кавинант, - сказала она.
Криво усмехнувшись, он ответил:
- Я не знал, что это настолько плохо.
Мгновение они стояли, пристально глядя друг другу в глаза. Потом, к его
удивлению, Лена вспыхнула и отняла свои руки. Когда она вновь заговорила, в
ее голосе слышалось какое-то новое волнение.
- Мы пойдем в подкаменье. Вы увидите мою мать и отца.
Она весело повернулась и побежала по долине.
В своем беге она была тоненькой, легкой и грациозной, и Кавинант смотрел
на нее, погруженный в размышления о странных новых чувствах, просыпающихся в
нем. У него появилось неожиданное ощущение, что эта Страна может с помощью
каких-то чар помочь ему освободиться от своей импотенции, обрести какое-то
второе рождение, которое останется с ним даже после возвращения к нему
сознания, после того, как Страна и все ее безумные события потускнеют и
перейдут в небытие полузабытого сна. Такая надежда не подразумевала того,
что Страна должна быть настоящей физической реальностью, независимой от его
собственного сознания, бесконтрольных сновидений. Нет, проказа была
неизлечимой болезнью, и если он не умер в случившемся с ним происшествии, то
ему придется смириться с этим фактом.
Но сон мог излечить другие несчастья. Мог. И Кавинант направился вслед за
Леной, покачиваясь на ходу и чувствуя прилив сил в венах.
Солнце уже опустилось достаточно низко, чтобы половина долины оказалась
укрытой тенями. Кавинант увидел, что бегущая впереди Лена сделала ему знак
рукой, и он ускорил шаг, с наслаждением чувствуя под ногами пружинящий мох.
Ему казалось, что он каким-то образом вырос, стал выше, словно целебная
грязь сделала нечто большее, чем просто вылечила его порезы и царапины.
Приближаясь к Лене, он вдруг рассмотрел то, чего не заметил раньше, -
изящество ее ушек, обнажавшихся, когда порыв ветра взметывал вверх волосы,
нежную девичью грудь, тонкую талию и округлые бедра, вырисовывающиеся под
тонкой тканью ее туники. Когда он смотрел на нее, покалывание в ладонях
усиливалось.
Девушка улыбнулась ему, потом продолжила идти вдоль ручья к выходу из
долины. Они двигались друг за другом по извилистой тропе между отвесными
стенами скал, вздымающихся на высоту сотен футов. Тропа была каменистой, и
Кавинанту приходилось все время смотреть себе под ноги, чтобы не
споткнуться. Напряжение от этих усилий сделало путь довольно долгим, но уже
через каких-то двести ярдов Кавинант и Лена вышли к расщелине, уходящей
вверх и вправо от ручья. Они принялись карабкаться к этой расщелине, а потом
вдоль нее. Вскоре дорога выровнялась, потом начала постепенно понижаться, и
спуск оказался довольно длинным. При этом наклон был достаточно пологим,
чтобы Кавинант не мог увидеть цели их путешествия. Наконец расщелина
повернула еще раз и закончилась, оставив Лену и Кавинанта на склоне горы
высоко над речной долиной. Они стояли лицом прямо на запад, глядя на
заходящее солнце. Слева от них из скал вытекала река и исчезала в равнинах
справа. Долину пересекал отрог горной цепи, переходивший на севере в
равнину.

- Это река Мифиль, - сказала Лена, - а вон там - подкаменье Мифиль.
Кавинант увидел на восточной стороне реки, к северу от себя, горстку лачуг.
- Расстояние до селения не слишком велико, - продолжала Лена, - но тропинка
проходит вверх по долине, а потом назад, вдоль реки. Когда мы доберемся до
нашего подкаменья, солнце уже зайдет. Идемте.
Кавинант испытал неприятное ощущение, глядя вниз со склона горы более чем
с двух тысяч футов над долиной, - но он переборол его и пошел следом за
Леной на юг. Склон горы становился все менее крутым, и вскоре уже тропинка
вилась по травянистым откосам среди суровых горных вершин, через лощины и
овраги, среди лабиринтов упавших камней. И по мере того как тропа
понижалась, воздух становился глубже, мягче и делался менее прозрачным.
Запахи тоже постепенно менялись, становились нежнее: сосны и осины сменились
сочным травянистым ковром. Кавинант чувствовал, что он воспринимает все
изменения при спуске до малейших нюансов. В возбуждении от вновь обретенной
остроты восприятия он не заметил, как спуск закончился. Тропинка скользнула
с длинного пологого холма, вышла к реке и устремилась вдоль нее на север.
В том месте, где тропинка в первый раз выходила к реке, Мифиль была узкой
и бурной, и ее торопливый влажный голос был полон резонансов и бормотания.
Но по мере того, как река устремлялась к равнинам, она становилась шире и ее
течение замедлялось, становилось более задумчивым и словно говорило само с
собой, бормоча что-то низким и глубоким голосом. Вскоре ее ворчание совсем
растворилось в воздухе. Она ушла в сторону в поисках моря, по пути тихо
рассказывая самой себе длинную сказку. Зачарованный рекой, Кавинант
постепенно все более осознавал успокоительную реальность Страны. Она не была
неуловимым сновидением, ее можно было осязать и обонять - словом, все
подтверждало, что она реальна. И все же это, безусловно, была иллюзия -
обман его поврежденного при столкновении с машиной мозга. Но обман этот был
до смешного приятным. Казалось, он доказывал, что Кавинанту не угрожают
кошмар и хаос, что эта Страна понятна и поддается его управлению; что когда
он овладеет ее законами, ее особенностями, то у него появится возможность
безопасно путешествовать по дорогам своего сна, оставаясь все время в
здравом уме. Подобные мысли вызывали у Кавинанта уверенность в себе, даже
смелость по мере того, как он шел, глядя на узкую спину Лены, на ее призывно
покачивающиеся бедра.
Пока Кавинант переживал незнакомые ему эмоции, долина Мифиль погрузилась
в сумрак ночи. Солнце опустилось за горы на западе, и хотя свет его все еще
мерцал на дальних равнинах, тонкая вуаль тьмы быстро сгущалась в долине.
Граница наступающей темноты быстро перемещалась по высокой горе справа от
Кавинанта, карабкаясь, словно жадный прилив по берегам дня. В наступивших
сумерках Кавинант почувствовал, как опасность украдкой подползает к нему,
хотя что именно это за опасность - он не знал.
Вскоре последняя горная гряда погрузилась во тьму, и сияние равнин начало
меркнуть.
Лена остановилась и, прикоснувшись к руке Кавинанта, указала вниз.
- Смотрите, - сказала она. - Это подкаменье Мифиль.
Они стояли на вершине пологого длинного холма, у подножия которого
сгрудились строения поселка. Кавинант ясно различал дома, хотя в некоторых
окнах свет лишь едва мерцал. Если не считать большой открытой круглой
площадки в центре селения, подкаменье выглядело несколько хаотично, словно
не так давно оно свалилось с какой-то горы. Однако это утверждение
опровергалось гладкими до блеска каменными стенами и плоскими крышами. А
вглядевшись более внимательно, Кавинант заметил, что подкаменье на деле было
отнюдь не таким уж неорганизованным. Окна всех строений выходили в центр.
Все строения были одноэтажными, все из камня, с плоскими каменными
плитами вместо крыш; но среди них имелись значительные различия в размерах и
форме - некоторые были круглыми, другие - квадратными или прямоугольными, а
некоторые - настолько неправильной формы, что больше были похожи на
приземистые полые камни, чем на здания.
Пока Кавинант разглядывал подкаменье, Лена сказала:
- Пять раз по сотне людей Южных Равнин живут здесь - мастера учения
радхамаэрль, пастухи, скотоводы, фермеры и те, кто занимается ремеслом. Но
только Этиаран, моя мать, училась в лосраате.
Указывая рукой, она добавила:
- Дом моей семьи - вон там, ближе к реке.
Шагая рядом, она и Кавинант обогнули подкаменье по краю, направляясь к ее
дому.

Глава 6

Легенда о Береке Полуруком
Тьма сгущалась над долиной. Птицы забрались на ночь в гнезда на деревьях
у подножия гор. Еще некоторое время они пели и звали друг друга, но их
оглушительное щебетание вскоре перешло в спокойное удовлетворенное
бормотание. Проходя мимо домов на окраине подкаменья, Лена и Кавинант снова
услышали, как река в отдалении разговаривает сама с собой. Лена молчала,
словно погруженная в какое-то волнение или тревогу, а Кавинант был слишком
поглощен окружавшими его звуками сумерек, чтобы о чем-то говорить.

Наступавшая ночь, казалось, была полна невидимых свиданий. Так, молча, они
подошли к дому Лены.
Это было прямоугольное строение, по размеру больше всех остальных домов в
подкаменье, но с такими же отполированными до блеска каменными стенами. Из
окон лился теплый желтый свет.
Пока Лена и Кавинант приближались к дому, в одном из его окон мелькнула
крепкая фигура и удалилась в одну из внутренних комнат.
Возле угла дома Лена остановилась, взяла Кавинанта за руку и сжала ее,
прежде чем вести его к двери.
Вход был закрыт тяжелыми занавесями. Лена откинула их и провела Кавинанта
внутрь. Войдя следом за ним, она остановилась. Томас быстро огляделся и
заметил, что комната, в которую они вошли, уходила вглубь дома, и в каждой
ее стене была занавешенная дверь. Посередине стоял каменный стол и скамьи,
на которых могло бы разместиться шесть-восемь человек. Но комната была
достаточно большой, так что стол не занимал в ней господствующего положения.
По всем стенам в камне были вырезаны полки, на которых стояли глиняные
кувшины, кружки и другая утварь, как явно предназначенная для кухни, так и
та, назначение которой Кавинант понять не смог. Вдоль стен размещалось
несколько каменных табуретов. И все это помещение заполнял теплый желтый
свет, мерцавший на гладких поверхностях и отражавшийся от установленного как
бы на почетном месте камня редкой окраски и структуры. Свет исходил от
нескольких каменных светильников, установленных по одному в каждом углу
комнаты, и один был на середине стола; но бликов их свечение не давало -
свет лился такой же постоянный и ровный, как от электрической лампочки. И к
свету примешивался мягкий запах, похожий на запах только что разрытой земли.
Кавинант лишь бегло осмотрел комнату, как вдруг его взгляд задержался на
ее дальнем конце. Там на каменной плите возле стены стоял огромный гранитный
сосуд в половину человеческого роста. И над этим сосудом, напряженно
вглядываясь в его содержимое, стоял крупный мужчина, бочкообразное тело
которого было таким же массивным и крепким, как камень. Он стоял спиной к
Лене и Кавинанту и, казалось, не подозревал об их приходе. На нем была
короткая коричневая туника с такого же цвета брюками под ней, но узор из
листьев, вплетенный в ткань по плечам, был точно таким же, как на платье у
Лены. Его мощные мускулы вздувались и опадали под туникой по мере того, как
он вращал сосуд. Тот казался чудовищно тяжелым, но Кавинант был почти уверен
в том, что мужчина при желании мог поднять его над головой вместе с
содержимым.
Над сосудом висела тень, не исчезавшая даже в ярком свете, заливающем
комнату, и время от времени человек пристально смотрел в эту тьму, словно
изучая ее, и одновременно вращал сосуд. Потом он запел. Голос его оказался
слишком низким, чтобы Кавинант мог разобрать слова, но, слушая его, он
уловил в этом звуке нечто, похожее на заклинание, словно содержимое сосуда
обладало магической силой. В течение некоторого времени ничего не
происходило. Потом тень начала бледнеть. Сначала Кавинант подумал, что в
комнате изменился свет, но вскоре он увидел, что из сосуда появилось другое
свечение. Оно усиливалось, становилось ярче и наконец ослепительно
засверкало, заставив померкнуть другие огни.
Произнеся заключительные слова, человек выпрямился и обернулся. В новом
ярком свете он казался еще огромнее, чем прежде, словно его конечности,
плечи и широкая грудь вобрали в себя силу сияния; лоб его покраснел от
исходившего из сосуда жара. Увидев Кавинанта, он удивленно уставился на
него. В его глазах появилась тревога, и правой рукой он провел по густым
рыжеватым волосам. Потом он, повернув руку ладонью вверх, протянул ее
Кавинанту и сказал Лене:
- Что ж, дочь, ты привела гостя. Но, насколько я помню, сегодня ты у нас
отвечаешь за гостеприимство.
Странная сила, мгновение назад звучавшая в его голосе, теперь исчезла. Он
говорил как человек, который не слишком любит общаться с другими людьми. Но
несмотря на суровое обращение с дочерью, он казался чрезвычайно спокойным.
- Ты знаешь, что мне надо сегодня еще позаниматься с гравием, а Этиаран,
твоя мать, помогает принимать новое дитя у Одоны, супруги Муррина. Гость
будет недоволен нашим гостеприимством - ведь в доме даже нет еды, чтобы
отметить конец дня.
Тем не менее, укоряя Лену, он изучал Кавинанта.
Лена опустила голову, стараясь, как показалось Кавинанту, выглядеть
виноватой, чтобы угодить отцу. Но уже в следующий миг она быстро пересекла
комнату и повисла на шее великана. Потом, повернувшись к Кавинанту, она
объяснила:
- Трелл, отец мой, я привела в подкаменье чужака. Я нашла его на
Смотровой Кевина. - Живые огоньки сверкали в ее глазах, хотя она пыталась
говорить официальным тоном.

- Так-так, - ответил Трелл. - Чужак в нашем краю - это я вижу. И не
представляю, какое дело привело его в это гибельное место.
- Он сражался там с серым облаком, - сказала Лена.
Глядя на этого грубоватого, добродушного, крепкого человека, чья
мускулистая рука лежала на плече Лены, Кавинант ожидал, что он рассмеется
над ее абсурдным заявлением - человек сражался с облаком. Вся внешность
Трелла дышала невозмутимостью и приземленностью, словно утверждение здравого
смысла, переводившее кошмарное видение Лорда Фаула в надлежащую ему
категорию нереальности. Поэтому Кавинант был буквально огорошен, услышав,
как Трелл абсолютно серьезно спросил:
- И кто же победил?
Этот вопрос вынуждал Кавинанта искать новую опору для своего сознания. Он
не был готов иметь дело с воспоминанием о Лорде Фауле - но в то же время он
был абсолютно уверен, что не сможет солгать Треллу... Он почувствовал, что в
горле пересохло, и невпопад ответил:
- Я остался живым после этого поединка.
Трелл в первый момент ничего не сказал, но это молчание показало
Кавинанту, что его ответ усилил тревогу великана. Трелл отвел взгляд, потом
посмотрел на Кавинанта и сказал:
- Понятно. А как тебя зовут, чужестранец?
Лена ободряюще улыбнулась Кавинанту и ответила вместо него:
- Томас Кавинант, Кавинант со Смотровой Кевина.
- Что такое, девочка? - спросил Трелл. - Уж не стала ли ты пророком, если
говоришь за кого-то, кто старше тебя?
Потом, обращаясь к Кавинанту, он добавил:
- Что ж, Томас Кавинант со Смотровой Кевина, есть у тебя другие имена?
Кавинант уже собрался было ответить отрицательно, как вдруг увидел в
глазах Лены неподдельный интерес к этому вопросу. Он сделал паузу. Потом в
мгновенном озарении он понял, что для нее он был такой же волнующей фигурой,
как сам Берек Полурукий; что для этой девушки, жаждущей таинственного и
мистического, всезнающих Лордов и битв с облаками, его странность и
необъяснимое появление на Смотровой Кевина были почти что воплощением
великих событий героического прошлого. Выражение ее взгляда стало теперь
абсолютно понятным: в томлении любопытства она цеплялась за надежду, что он
откроется ей, сделает хотя бы намек на свое высокое звание, сделает скидку
на ее молодость и неведение.
Эта мысль вызвала в нем странные отзвуки. Он не привык к подобной лести,
она вызывала в нем незнакомое чувство широких возможностей. Он быстро начал
придумывать какой-нибудь громкий титул, какое-нибудь имя, которое могло или,
вернее, доставило бы Лене удовольствие и в то же время не ввело бы в
заблуждение Трелла. Потом его осенило.
- Томас Кавинант, - сказал он так, словно отвечал на вызов. - Неверящий.
Он немедленно почувствовал, что с этим именем взял на себя больше, чем
мог это осознать в настоящий момент. Ему стало неловко за свою
претенциозность, но Лена наградила его лучезарным взглядом, а Трелл мрачно
принял это заявление.
- Ну что ж, Томас Кавинант, - сказал он. - Добро пожаловать в подкаменье
Мифиль. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Сейчас я должен уйти, чтобы
заняться своими делами, которые обещал сделать. Возможно, скоро вернется
Этиаран, моя супруга. А Лена, если ей подсказать, возможно, вспомнит о том,
чтобы предложить вам освежиться в мое отсутствие.
Трелл снова повернулся к каменному сосуду и, обхватив его руками, оторвал
от постамента. Освещаемый языками красно-желтого пламени, отблески которого
танцевали в его бороде и волосах, он понес этот сосуд к двери. Лена
поспешила вперед, чтобы отогнуть для него занавес, и через мгновение Трелл
исчез, оставив Кавинанта недоумевать по поводу мельком увиденного им
содержимого горшка. Тот был полон маленьких круглых камешков, похожих на
отборный гравий, и они, казалось, горели.
- Проклятье, - прошептал Кавинант. - Интересно, сколько весит эта штука?
- Трое мужчин не смогли бы поднять пустой сосуд, - гордо ответила Лена. -
Но когда гравий горит, мой отец без труда поднимает его. Он - гравлингас
радхамаэрля и глубоко связан с учением о камне.
Кавинант еще мгновение смотрел вслед Треллу, устрашенный его силой.
Затем Лена сказала:
- А теперь я просто обязана предложить вам освежиться. Вы примете ванну
или умоетесь? Не хотите ли пить? У нас есть хорошее весеннее вино.
Ее голос вновь разбудил мерцание нервов Кавинанта. Его инстинктивное
недоверие к могуществу Трелла рассеялось, когда он понял, что тоже обладает
какой-то силой. Этот мир принимал его; он наделял его значимостью. Люди,
такие как Трелл и Лена, были готовы принимать его столь серьезно, сколь ему
этого хотелось. Все, что ему оставалось делать, - это продолжать двигаться,
следовать по тропе своего сна в Ревлстон - что бы его там ни ожидало. От
мысли о перспективах у него закружилась голова. Вдохновленный минутным
импульсом, он решил участвовать в собственной значимости, наслаждаться ею до
тех пор, пока это будет возможно.

Чтобы совладать с потоком новых эмоций, Кавинант сказал Лене, что хотел
бы умыться. Она провела его мимо занавеса в другую комнату, где вода
непрерывно текла из трубы в стене. Вода попадала сначала в наклонную
каменную раковину, а потом в большую лохань, причем и та, и другая были
сделаны из камня. Лена показала чудесный белый песок, которым можно было
пользоваться вместо мыла, и вышла. Вода оказалась холодной, но Кавинант с
каким-то все возрастающим энтузиазмом погружал в нее руки и голову.
Когда с умыванием было покончено, он огляделся вокруг в поисках
полотенца, но того нигде не было. Решив провести эксперимент, он вытянул
руки над чашей, освещавшей комнату. Теплый желтый свет быстро высушил его
пальцы; тогда он наклонился над чашей, стирая при этом воду с лица и шеи, и
вскоре даже волосы его были сухими. Подчиняясь силе привычки, он провел
процедуру ВНК, осматривая почти невидимые следы бывших порезов на руках.
Потом, отдернув занавес, он вновь вошел в центральную комнату. Оказалось,
Лена была уже не одна, а с какой-то другой женщиной.
Перед тем как войти, Кавинант услышал, как Лена сказала:
- Он говорил, что ничего не знает о нас.
Когда женщина посмотрела на Кавинанта, он сразу догадался, что это
Этиаран. Узор из листьев, вытканный на плечах ее длинной коричневой туники,
был, казалось, чем-то вроде фамильной эмблемы, но и без этого между двумя
женщинами - молодой и зрелой - было много общего, вплоть до движений. Но
если Лена была свежей и стройной, полной нетронутой новизны, то Этиаран,
казалось, своей внешностью противоречила своему внутреннему миру. Мягкая
округлость ее форм, полнота ее фигуры были словно бы помехой огромной
внутренней силе ее жизненного опыта и знаний, и казалось, что она живет со
своим телом на основе древнего и трудного перемирия. На ее лице отражались
признаки этого перемирия: лоб ее был преждевременно изборожден морщинами, а
глубокие большие глаза, казалось, смотрели внутрь, на истерзанное поле битвы
сомнений и нелегких примирений с ними. Глядя на нее через каменный стол,
Кавинант увидел в ее глазах выражение хмурой озабоченности - результат того,
что стало ей известно, - и еще в глаза ему бросилась рассеянная красота,
которая сделала бы ее лицо добрее, если бы она улыбнулась.
После короткого колебания Этиаран прижала руку к сердцу, а потом
протянула ее Кавинанту тем же жестом, что и Трелл.
- Приветствую тебя, гость. Добро пожаловать. Я - Этиаран, супруга Трелла.
Лена, моя дочь, и Трелл уже рассказали мне о вас. Вы можете не
представляться, Томас Кавинант. Располагайте нашим домом, как своим.
Вспомнив об этикете и о своем новом решении, Кавинант ответил:
- Это для меня большая честь. Этиаран слегка поклонилась.
- Как и для нас, если считать, что предложенное делает честь тому, кто
предлагает. А учтивость всегда приятна.
Потом она, казалось, снова заколебалась, не зная, как продолжить.
Кавинант увидел, как в ее взгляде снова отразились старые конфликты, и
подумал, что этот взгляд мог бы обладать чрезвычайной силой, не будь он
настолько обращен в себя. Но вскоре она нашла решение и сказала:
- В обычаи нашего народа не входит беспокоить гостя трудными вопросами,
не накормив его. Но еда еще не готова... - она взглянула на Лену, - а вы
кажетесь мне странным, Томас Кавинант, странным и вселяющим тревогу.
Если позволите, я бы хотела побеседовать с вами, пока Лена приготовит то,
что имеется у нас в доме. Вы выглядите так, словно у вас есть какие-то
неотложные дела.
Кавинант уклончиво пожал плечами. При мысли о ее предстоящих вопросах он
ощутил приступ беспокойства и, собрав силу воли, приказал себе попытаться
ответить на них, не теряя вновь приобретенного равновесия.
В наступившей паузе Лена засновала по комнате. Она подходила к полкам и
снимала с них тарелки, кувшины и другую кухонную посуду, а потом принялась
готовить на каменной плите, нагреваемой снизу гравием, рассыпанным по
подносу. Часто взгляд ее падал на Кавинанта, но он не всегда это замечал.
Его вниманием завладела Этиаран.
Сначала она неуверенно пробормотала:
- Просто не знаю, с чего начать. Это было так давно, и я знаю так мало из
того, что знают Лорды. Но полученных мною знаний должно хватить. Никто здесь
не сможет заменить меня по части знаний, - она расправила плечи. - Могу я
взглянуть на ваши руки?
Вспомнив о первой реакции Лены, Кавинант протянул Этиаран правую руку.
Она обошла вокруг стола, словно собиралась потрогать ее, но не стала
этого делать. Вместо этого она пристально посмотрела ему в лицо.
- Полурукий! Так сказал Трелл. И некоторые говорят, что Берек, друг
земли, Хатфью, Лорд-Основатель вернется в Страну, когда в этом появится
необходимость. Известно вам об этом?

Кавинант хрипло ответил:
- Нет.
По-прежнему глядя ему в лицо, Этиаран сказала:
- А ваша другая рука?
Озадаченный, он протянул левую руку. Она опустила на нее взгляд.
Увидев что-то, она резко выдохнула, закусила губу и отступила назад.
На мгновение она, казалось, впала в неописуемый ужас. Но потом, овладев
собой, она спросила лишь с некоторой дрожью в голосе:
- Из какого металла это кольцо?
- Что? Это? - Ее реакция изумила Кавинанта, и в своем удивлении он
внезапно отчетливо вспомнил, как Джоан сказала когда-то:
"Этим кольцом венчаю тебя".
И как ответил ему старик-нищий в плаще цвета охры:
"Будь праведным! Будь праведным!"
Тьма грозила ему. Он слышал свой голос, словно кто-то другой отвечал за
него, кто-то, не имевший ничего общего с проказой и изгнанием.
- Это белое золото.
Этиаран охнула и прижала руки к вискам, как будто почувствовала внезапную
боль. Но она вновь справилась с собой, и в ее глазах появилась суровая
отвага.
- Я одна, - сказала она. - Я одна в подкаменье Мифиль знаю значение всего
этого. Даже Трелл не знает. Я же знаю слишком мало. Ответьте, Томас
Кавинант, это правда?
- Надо было давно выбросить его, - горько пробормотал он. - Прокаженный
не имеет права быть сентиментальным.
Но напряженность Этиаран вновь приковала его внимание. У него создалось
такое впечатление, что она знает обо всем происходящем с ним гораздо больше
его самого, ощущение того, что он двигается в мир, который каким-то неясным,
зловещим способом был подготовлен, чтобы принять его. В нем поднялся прежний
гнев. - Разумеется, это правда, - огрызнулся он. - А что такое? Это всего
лишь кольцо.
- Это Белое Золото, - слова Этиаран были сказаны таким несчастным тоном,
словно она только что понесла тяжелую утрату.
- Ну так что? - Он не мог понять, что так расстроило женщину. - Это
ничего не значит. Джоан... Джоан когда-то предпочла его темному золоту. - И
это не удержало ее от развода с ним.
- Это Белое Золото, - повторила Этиаран. - Лорды знают древнюю песню
Учения, в которой говорится о Носящем Белое Золото. Я помню лишь отрывок из
нее, вот он:
В золоте белом, волшебном и диком,
Силы огромные воплощены.
Сам же владелец его, несомненно,
Крайне опасен для нашей Страны.
Он и могуч, он и бессилен,
Он и глупец, он и герой,
И словом предательства или же правды
Способен, шутя, управлять всей Страной.
Может он дать всем нам счастье,
А может разрушить мечты...
Холоден он и бесстрастен,
Ушедший, но вызванный вновь,
И разум его, ко всему безучастный
Совмещает и злость, и любовь...
Вы знаете эту песню, Кавинант? Во всей Стране нет Белого Золота. В нашей
земле никогда не находили золота, хотя говорят, будто Берек знал о нем и
сочинял песни. Вы появились из других мест. Какая ужасная цель привела вас
сюда?
Кавинант чувствовал, что она хочет по его взгляду найти в нем какой-то
порок, какую-то фальшь, которая успокоила бы ее страх. Он вдруг окаменел.
У тебя есть сила, сказал Презирающий. Могучая магия... но ты никогда не
узнаешь, как ею распоряжаться.
Мысль о том, что это обручальное кольцо было каким-то талисманом,
заставила его почувствовать приступ тошноты, словно он вдохнул запах
эфирного масла. Ему страшно захотелось закричать. Ничего этого нет! Но ему
был известен лишь один-единственный ответ: не думать об этом, следовать по
тропе сна, выжить. И он ответил Этиаран ее же языком:
- Цели всегда ужасны. Мне надо передать послание в Совет Лордов. - Какое
послание? - требовательно спросила она.
После секундного колебания он пробормотал:
- Вернулся Серый Убийца.
Как только Кавинант произнес это имя, Лена выронила из рук глиняный
кувшин, который несла, чтобы поставить на стол, и бросилась в объятия
матери.

Кавинант стоял, сердито глядя на разбитый кувшин. Вылившаяся из него
жидкость блестела на гладком каменном полу. Потом он услышал, как Этиаран,
задыхаясь, в ужасе произнесла:
- Откуда вам это известно?
Он оглянулся на нее и увидел, что обе женщины прижались друг к другу,
словно дети, напуганные демонами своих самых страшных снов. - Гадкий,
грязный прокаженный! - угрюмо пробормотал он.
Но к Этиаран, казалось, понемногу возвращалась обычная твердость.
Она крепко сжала челюсти, и взгляд ее больших глаз посуровел. Несмотря на
весь свой страх, она была сильной женщиной, успокаивающей свое дитя и
заставляющей себя броситься навстречу угрожающей ему опасности. Она снова
спросила:
- Откуда вам это известно?
Она заставила его встать в оборонительную позицию, и он ответил:
- Я встречался с ним на Смотровой Кевина.
- Ах, это ужасно! - вскричала Этиаран, крепко прижимая к себе Лену. - Что
будет с молодым поколением этого мира? Наши потомки умрут в агонии, и будет
война, и ужас, и боль для выживших. Увы, Лена, дочь моя! Ты родилась в злое
время, и когда наступит час битвы, не будет для тебя ни мира, ни утешения.
Ах, Лена, Лена!
Ее горе затронуло незащищенную струну в Кавинанте, и в горле его появился
комок. Ее голос напомнил ему собственное видение Запустения в Стране, будто
погребальное пение, которого он прежде никогда не слышал. Впервые он
почувствовал, что в Стране имелось нечто драгоценное, чему теперь грозило
исчезновение.
Это сочетание сочувствия и гнева еще больше натянуло его нервы. Он
почувствовал, что его бьет дрожь. Когда он взглянул на Лену, то увидел, что
сквозь страх в ней уже пробудилось новое благоговение перед ним.
Бессознательное предложение себя в ее взгляде горело еще более завлекающе,
чем прежде.
Кавинант сидел молча, пока Этиаран и Лена постепенно успокаивали друг
друга. Потом он спросил:
- Что вам известно обо всем этом? Что происходит со мной?
Прежде чем Этиаран смогла ответить, снаружи послышался голос:
- Эй! Этиаран, дочь Тьеран! Гравлингас Трелл сказал нам, что твои дела на
сегодня окончены. Выходи и спой для подкаменья!
Мгновение Этиаран стояла, совершенно погрузившись в себя. Потом она
вздохнула:
- Ах! Только что началось самое важное дело во всей моей жизни, - и
направилась к двери. Отогнув занавес, она произнесла в темноту: - Мы еще не
ели. Я приду позже. Но после собрания мне нужно поговорить с кругом
старейшин.
- Их предупредят, - отозвался голос.
- Хорошо, - сказала Этиаран. Но вместо того, чтобы повернуться к
Кавинанту, она осталась стоять у входа, некоторое время глядя в темноту.
Когда она наконец опустила занавес и повернулась к Кавинанту, он увидел, что
глаза у нее увлажнились и в них появилось такое выражение, которое он
сначала принял за покорность судьбе. Но потом он понял, что Этиаран просто
вспомнила о прежней своей покорности.
- Нет, Томас Кавинант, - печально сказала она. - Я ничего не знаю о вашей
судьбе. Может быть, если бы я дольше пробыла в лосраате, если бы у меня
хватило сил... Но я прервала свое пребывание там и вернулась домой. Я знаю
часть старого Учения, о котором и не подозревают в подкаменье Мифиль, но
этого слишком мало. Все, что я могу вспомнить для вас - это обрывки
магических старых строк о разрушении мира:
Дикая Магия заключена в каждом камне Страны,
И Белое Золото может высвободить ее или подчинить...
Но значения этих строчек, так же, как и направленность событий нынешних
времен, я не знаю. Так что вдвойне необходимо доставить вас в Совет. -
Потом, посмотрев ему прямо в лицо, она добавила: - Я открыто говорю вам,
Томас Кавинант, что если вы пришли, чтобы предать Страну, то лишь Лорды,
может быть, смогут остановить вас.
Предать? Эта была еще одна новая мысль. Прошло мгновение, и Кавинант
понял, что имела в виду Этиаран. Но прежде, чем он заявил свой протест, Лена
вступилась за него:
- Мама! Он же сражался с серой тучей на Смотровой Кевина. Я сама это
видела. Как ты можешь в нем сомневаться?
Эта защита сдержала его воинственную реакцию. Сама того не желая, Этиаран
затронула запретную тему. Он еще не зашел настолько далеко, чтобы сражаться
с Лордом Фаулом.
Возвращение Трелла лишило Этиаран возможности ответить дочери.
Великан некоторое время стоял в дверях, переводя взгляд с Этиаран на Лену
и Кавинанта и обратно. Наконец он сказал: - Так, так. Наступают тяжелые
времена. - Да, мой супруг Трелл, - пробормотала Этиаран. - Тяжелые времена.

Потом его взгляд упал на осколки кувшина на полу.
- И в самом деле, времена тяжелые, - тихо проворчал он, - если бьется
глиняная посуда, а черепки спокойно валяются под ногами.
На сей раз Лена испытала неподдельный стыд.
- Прости, папа, - сказала она. - Я испугалась.
- Ничего. - Трелл подошел к ней и положил ей на плечи свои тяжелые руки.
- Некоторые трещины вполне поддаются лечению. Сегодня я чувствую себя
сильным.
При этом Этиаран с благодарностью посмотрела на мужа, словно он только
что совершил какой-то подвиг. С неожиданной для Кавинанта мягкостью она
сказала:
- Садитесь, гость. Еда скоро будет готова. Идем, Лена.
Они вдвоем засуетились вокруг нагретого камня.
Кавинант смотрел, как Трелл начал подбирать осколки разбитого кувшина.
Гравлингас тихо мурлыкал какую-то древнюю таинственную песню. Он осторожно
перенес черепки на стол и положил их возле светильника. Потом он сел.
Кавинант сел рядом с ним, гадая, что должно произойти. Напевая сквозь
сомкнутые зубы приглушенную песню, Трелл начал подбирать черепки друг к
другу, словно решая головоломку. Осколок за осколком становился на место,
смыкаясь с другими без помощи какого-либо клея, насколько это видел
Кавинант. Движения Трелла были тщательными, кропотливыми, прикосновение к
каждому осколку очень осторожным, но кувшин, казалось, очень быстро рос в
его руках, и черепки точно подходили друг к другу, оставляя лишь сеть
красивых темных линий в тех местах, где были трещины. Вскоре кувшин снова
стал целым.
Тогда глубокий голос Трелла приобрел новую модуляцию. Он принялся
поглаживать пальцами кувшин, и везде, где его пальцы касались поверхности,
темные сетчатые линии исчезали, словно стирались. Трелл медленно ощупал так
весь сосуд снаружи, а потом принялся за его внутреннюю поверхность. Наконец
он поднял его и проделал ту же процедуру с днищем. Держа сосуд пальцами
обеих рук, он начал вращать его, внимательно осматривая, чтобы убедиться,
что ничего не пропущено. Затем он окончил пение, осторожно поставил кувшин и
отнял от него руки. Сосуд казался таким же целым, как если бы его никогда не
разбивали.
Кавинант перевел благоговейный взгляд с кувшина на лицо Трелла.
Гравлингас, казалось, осунулся от напряжения, и его упругие щеки были залиты
слезами.
- Чинить труднее, чем разбивать, - пробормотал он. - Я не смог бы делать
это каждый день.
Он устало оперся локтями о стол и положил голову на руки.
Этиаран стояла сзади мужа, массируя тяжелые мускулы его плеч и шеи, и
глаза ее были полны гордости и любви. Что-то в выражении ее лица заставило
Кавинанта почувствовать, что он пришел из очень мелочного мира, где никто не
подозревал и не заботился о возможности починки разбитых глиняных кувшинов.
Он попытался убедить себя, что спит, но слушать свои доводы ему не хотелось.
После молчаливой паузы, полной уважения к мастерству Трелла, Лена стала
накрывать на стол. Вскоре Этиаран принесла с плиты чаши с едой. Когда все
было готово, Трелл поднял голову и устало поднялся на ноги. Теперь вместе с
Этиаран и Леной они стояли возле стола. Этиаран сказала Кавинанту: - Обычай
нашего народа - встать перед принятием пищи в знак нашего уважения к земле,
из которой происходит жизнь, и еда, и сила. Кавинант тоже встал, чувствуя
себя неловко и не к месту. Трелл, Этиаран и Лена, закрыв глаза, на мгновение
склонили головы. Потом они сели. Кавинант последовал их примеру, и они
начали передавать друг другу блюда. Ужин был обильным: холодная соленая
говядина с дымящимся соусом, дикий рис, черный хлеб и сыр; Кавинанту дали
также высокий кубок с напитком, который Лена назвала "весенним вином". Оно
было таким же прозрачным и легким, как вода, слегка шипучим и чуть пахло
алиантой, но по вкусу напоминало отличное пиво, лишенное всякой горечи.
Кавинант проглотил изрядное количество напитка, прежде чем почувствовал, что
он делает более ощутимой вибрацию его и без того пульсирующих нервов. Он
почувствовал, что все более напрягается. Он был слишком полон неожиданных
впечатлений. Вскоре ему уже не терпелось поскорее покончить с едой, выйти из
дома и расслабиться в ночном воздухе.
Но семья Лены ела медленно, и над ними витала угроза пресыщения.
Они ужинали с какой-то целеустремленностью, словно эта трапеза венчала
конец всего их счастья. В тишине Кавинант понял, что это было результатом
его присутствия. Он ощущал себя не в своей тарелке.
Чтобы отвлечься, он попытался суммировать мысленно то, что ему было
известно обо всей сложившейся с ним ситуации. Но потом решил, что момент
более подходит для расширения таких сведений.
- У меня есть один вопрос, - натянуто сказал он, жестом показывая, что
вопрос касается подкаменья. - Никаких дров. В этой долине полно деревьев, но
я не вижу, чтобы вы пользовались дровами. Деревья для вас священны, или
что-нибудь в этом роде?

Мгновение спустя Этиаран ответила:
- Священны? Это слово знакомо мне, но его значение не совсем понятно. В
земле содержится сила, она в деревьях, реках, почве и камне, и мы уважаем ее
за то, что она дает жизнь. Поэтому мы дали клятву Мира. Вы спрашиваете об
этом? Мы не пользуемся деревом, поскольку древесное учение - лиллианрилл -
было нами утеряно, и мы не пытались вновь обрести его. Во время изгнания
нашего народа, когда Страна переживала Запустение, были утеряны многие
драгоценные вещи. Наш народ в Пустошах и в горах Южной Гряды придерживался
учения радхамаэрль, и оно позволило нам выжить. Учение о дереве там не
помогало нам и было забыто. Теперь, когда мы вернулись в Страну, нам вполне
достаточно каменного учения. Но есть другие, придерживающиеся учения
лиллианрилл. Я бывала в настволье Парящее, в горах далеко к северо-востоку
от нас, и это чудесное место - люди там понимают деревья. Между подкаменьями
и наствольями существует некоторая торговля, но при этом ни дерево, ни
камень не являются предметом продажи.
Когда она умолкла, Кавинант почувствовал, что снова наступившее молчание
стало уже другим. Мгновение спустя послышался отдаленный гул голосов.
Этиаран отрывисто сказала Треллу:
- Ах, собрание! Я обещала петь сегодня.
Она и Трелл встали, и он сказал:
- Хорошо. А потом ты побеседуешь со старейшинами. Некоторые приготовления
к завтрашнему дню я возьму на себя. Смотри, - он указал на стол, - завтра
будет чудесный день: на сердце камня нет тени.
Потом, вопреки самому себе, Кавинант посмотрел туда, куда указывал Трелл.
Но ничего не увидел.
Заметив его взгляд, Этиаран добродушно сказала:
- Не удивляйтесь, Томас Кавинант. Никто кроме мастера учения радхамаэрль
не может предсказать погоду по такому камню, как этот. А теперь идите со
мной, если хотите, - я буду петь балладу о Береке Полуруком.
Она взяла со стола чашу с гравием и спросила:
- Лена, ты вымоешь посуду?
Кавинант, вставая, взглянул на Лену и увидел на ее лице выражение
неохотного повиновения; было ясно, что ей хочется пойти вместе с ними. Но
Трелл тоже заметил это выражение и сказал:
- Составь компанию нашему гостю, дочь моя. У меня будет достаточно
времени, чтобы уделить внимание посуде.
Радость мгновенно преобразила девушку, и, вскочив, она обняла отца.
Он легонько шлепнул ее и отстранил от себя. Она спохватилась, что выдала
себя, и постаралась придать своему облику сдержанный и застенчивый вид, а
также выразить взглядом благодарность, но ей это плохо удалось.
Этиаран сказала:
- Трелл, ты добьешься того, что эта девчонка возомнит себя красавицей.
Но, взяв Лену за руку, она показала, что не сердится, и они вместе вышли
из дома. Кавинант быстро последовал за ними и с чувством облегчения вышел в
звездную ночь. Под открытым небом для него было больше простора, чтобы
разобраться в самом себе.
Разбираться было в чем. Он не мог понять, объяснить свое растущее
возбуждение. Выпитое им весеннее вино, казалось, разбудило всю его энергию,
и та резвилась в его венах, словно неистовый сатир. Он чувствовал, что
необъяснимым образом доведен до вдохновенно-звероподобного состояния, словно
стал скорее жертвой, чем источником своего сна. Белое Золото! Он плюнул в
темноту. Дикая Магия! Они что, думают, что он сумасшедший?
Пусть он сумасшедший. Значит, в данный момент он просто переживает бред
слабоумного, терзая себя ложными печалями и желаниями, порождениями иллюзий.
Такое случалось с прокаженными.
"Нет! - крикнул он почти вслух. - Я знаю разницу - и знаю, что я сплю!"
Его пальцы скрючились от ярости, и он глубоко вдохнул в легкие холодный
воздух и отбросил прочь все мысли. Он знал, как пережить сон. Единственной
опасностью было безумие.
Когда они шли между домами, гладкая рука Лены коснулась его руки.
Он почувствовал новый прилив забытого ощущения.
Шум голосов становился все громче. Вскоре Лена, Этиаран и Кавинант
добрались до круглого пятачка в центре подкаменья и присоединились к
собранию жителей селения.
Оно освещалось дюжиной ручных светильников - чашами с гравием, и в этом
освещении Кавинант все ясно различал. Мужчины, женщины, дети сгрудились
вокруг площадки. Кавинант догадался, что практически все подкаменье пришло
сюда, чтобы послушать песню Этиаран. Многие сельчане были ниже его ростом -
и значительно ниже Трелла - и были темноволосыми, приземистыми и плотными, с
широкими плечами. Даже женщины и дети производили впечатление физической
силы - века работы с камнем способствовали такому развитию. Кавинант
чувствовал такой же смутный страх перед ними, как и перед Треллом. Они
казались чересчур сильными, а у него не было ничего, кроме своей
необычности, чтобы защитить себя, если они повернутся против него.

Они были заняты разговорами друг с другом, ожидая, очевидно, появления
Этиаран, и не подали вида, что заметили Кавинанта. Не желая привлекать к
себе внимания, он держался сзади, у внешнего края толпы. Лена встала рядом с
ним. Этиаран подняла над головой свою чашу с гравием и стала пробираться
сквозь толпу к центру площадки.
Оглядев собравшихся, Кавинант переключил внимание на Лену. Она стояла
прямо перед ним и чуть левее, голова была на дюйм или два выше его плеча, и
держала на уровне талии обеими руками чашу с гравием. Кавинант снова
почувствовал зуд в ладонях от пугающего желания прикоснуться к ней. Словно
прочитав его мысли, она взглянула на него с торжественной мягкостью в лице,
которая заставила его сердце сжаться, словно оно было слишком велико и не
умещалось за обхватывающими его ребрами. Он стесненно отвел от нее глаза и
сделал вид, что оглядывает площадку, хотя на самом деле ничего не видел.
Когда он снова взглянул на Лену, она, казалось, сделала то же самое -
притворилась, что смотрит мимо. Кавинант сжал челюсти и заставил себя
набраться терпения и ждать, когда что-нибудь произойдет.
Вскоре собравшиеся замолчали. В центре открытой площадки на низком
каменном возвышении стояла Этиаран. Она поклонилась собранию, и люди
ответили на ее приветствие, молча подняв вверх светильники. Огни, казалось,
сфокусировались вокруг нее, образовав полутень.
Когда светильники опустились, а в толпе затихли последние голоса, Этиаран
начала:
- Сегодня ночью я чувствую себя старой - мою память как будто затуманило,
и я не помню всей песни, которую хотела бы спеть. Но я спою то, что помню, и
расскажу всю эту историю, как рассказывала и раньше, чтобы вы могли
разделить со мной те знания, что я имею.
При этом по собранию пронесся тихий смех - веселая дань превосходству
знаний Этиаран. Она молчала, склонив голову, чтобы скрыть страх, который
принесли ей эти знания, до тех пор, пока люди снова не утихли. Затем она
подняла глаза и сказала:
- Я спою легенду о Береке Полуруком.
После последовавшей короткой паузы она вплела свою песню в приветственную
тишину, как необработанный редкий драгоценный камень.
Все в жизни мирской нашей бренно -
И звезды, и шепот людской, и мечты.
Как траву, пятнает надменно
Война лик земной красоты.
И люди проходят, как тени,
Следы оставляя в траве.
И молит земля о забвеньи,
Но никто не внемлет мольбе.
В омут кровавый у ног своих
Берек мерзких созданий топит мечом.
Но рядом с ним больше уж нет таких,
Что стояли бы рядом к плечу плечом.
Он - единственный страж красоты,
Он последним падет в бою,
Сохранятся его следы
Лишь в той песне, что я пою...
Шлем искорежен и утерян меч,
Где рука, что сжимала его?
Какой же недруг сумел отсечь
Пальцы у Берека самого?
Полуруким он стал, и вот
К горе Грома Берек идет.
Там и заплакал он среди скал
- Друзей и половину руки потерял...
Берек! Друг земли! Для тебя
Страна силу дарит, любя
Всех погибших сынов своих;
Не исчезнет память о них...
Надевай ты кольцо и иди -
От напасти Страну исцели,
Уничтожь в ней все горе и зло,
Чтобы снова в мире было светло!
Песня повергла Кавинанта в трепет, словно она скрывала в себе призрак,
который он должен был суметь опознать. Но голос Этиаран очаровал его. Ее
пение не сопровождалось никакими музыкальными инструментами, но прежде чем
она пропела первую строчку, Кавинант почувствовал, что песня не нуждается ни
в каком сопровождении. Чистая линия мелодии была украшена неожиданными
резонансами, содержала в себе гармонию, эхо молчаливых голосов, так что при
каждом новом запеве голос Этиаран, казалось, распадался на три или четыре
разделенных в песне голоса.

Баллада начиналась в грустной тональности застывшей, золотого оттенка
ночи, украшенной звездами-драгоценностями, так что хотелось зарыдать, словно
на панихиде; и сквозь это повеяло черным ветром утраты, в котором предметы
нежной заботы, сосредоточенные в подкаменье, казалось, затрепетали и
исчезли. Слушая песню, Кавинант чувствовал, что все собравшиеся кричали, как
один, в молчаливом горе под неистовой силой певицы.
Но печаль недолго звучала в ее голосе. После паузы, открывшейся в ночи,
словно откровение, Этиаран запела свой храбрый припев: "Берек! Друг земли!".
И эта перемена отразилась в таком повышении основной модуляции, которая была
недоступна для обычного голоса, менее универсального, чем ее. Собравшихся
вновь переполнили эмоции, и в мгновение ока из печали они оказались в
радости и благодарности. И тогда последняя долгая высокая нота вылетела из
горла Этиаран, как салют горам и звездам, люди подняли вверх светильники и
издали звучный крик:
- Берек! Друг земли! Слава герою!
Потом, медленно опустив светильники, они двинулись вперед, придвигаясь
ближе к Этиаран, чтобы услышать ее рассказ. Общий импульс был так прост и
силен, что Кавинант тоже сделал несколько шагов, прежде чем опомнился... Он
быстро оглянулся вокруг - задержал взгляд на слабо мерцающих звездах,
вдохнул вездесущий аромат гравия. Единодушная реакция подкаменья испугала
его, он не мог позволить себе потеряться в ней. Он хотел уйти, но ему нужно
было услышать рассказ о Береке, поэтому он остался вместе со всеми.
Как только люди устроились, Этиаран начала:
- Случилось так, что в старые времена, в те времена, которые отмечают
начало памяти человечества, произошла большая война. Это было до того, как
появились Старые Лорды, до того, как великаны пересекли Солнцерождающее
море, чтобы заключить союз с горбратьями - это было во времена перед клятвой
Мира, перед Запустением и последней битвой Высокого Лорда Кевина. Это было
время, когда вайлы, порожденные Демонмглой, были высокой и гордой расой, а
пещерники ковали и плавили прекрасные металлы, чтобы торговать на основе
открытой дружбы со всеми народами Страны. В то время Страна была одной
огромной нацией, и ею правили король и королева. Это была здоровая, крепкая
пара, полная любви и достоинства, и в течение многих лет они правили в
согласии и мире.
Но прошло время, и тень легла на сердце короля. Он вкусил власть над
жизнью и смертью тех, кто ему служил, и научился стремиться к ней. Вскоре он
начал испытывать жажду власти, она стала ему необходима, как пища. Ночи его
проходили в темных поисках дополнительной власти, а днем он пользовался ею,
становясь все более алчным и жестоким по мере того, как его одолевала жажда.
Королева смотрела на мужа и ужасалась. Она хотела лишь одного: чтобы
вернулись здоровье и мудрость прежних лет. Но ни ее мольбы, ни увещевания,
никакая сила не могли разорвать путы жестокости, сковавшие короля. И
наконец, увидев, что все доброе в Стране умрет непременно, если ее муж не
будет остановлен, она пошла против него, противопоставила его могуществу
свое.
И в Стране началась война. Многие, испытавшие на себе силу королевского
хлыста, вставали на сторону королевы. И те, кто ненавидел убийства и любил
жизнь, тоже присоединились к ней. Главнейшим среди них был Берек - самый
сильный и мудрый из сторонников королевы. Но Страна была охвачена страхом
перед королем, и целые города вставали, чтобы сразиться за него - и убивали,
защищая свое собственное рабство. Сражение шло по всей Стране, и одно время
казалось, что королева победит. Ее герои обладали незаурядной силой, и никто
не мог сравниться по силе с Береком, про которого говорили, что он не хуже
самого короля. Но по мере того, как бушевало сражение, тень, серая туча,
пришедшая с востока, распростерлась над войском. Защитники королевы были
поражены прямо в самую душу, и сила оставила их. А ее враги нашли в этой
серой туче силу безумных. Они забыли о том, что они люди - они рубили и
топтали, царапали и кусали, калечили и оскверняли, пока их серый помощник
подавлял героев, и товарищей Берека одного за другим настигало отчаяние или
смерть. И так продолжалась эта битва, пока в живых не остался всего лишь
один из тех, кто ненавидел тьму, - Берек.
Но он продолжал сражаться, не обращая внимания на участь своих
сотоварищей и численность врагов, которые один за другим падали под ударами
его меча, как листья с куста. Наконец сам король, набрав страха и безумия из
тьмы, бросил вызов Береку, и они сразились; Берек нанес сокрушительный удар,
но тень отвернула его клинок. Так и продолжался этот поединок без успеха с
чьей-либо стороны до тех пор, пока один из ударов королевского топора не
пришелся прямо по руке Берека. Тогда его меч упал на землю, и он оглянулся
вокруг и увидел тень и всех убитых храбрых своих товарищей. Он издал громкий
крик и, повернувшись, покинул поле битвы.

Так он бежал, преследуемый смертью, и тень тьмы витала над ним. Он бежал
три дня, не останавливаясь, не отдыхая, и все три дня королевское войско
гналось за ним, словно стая кровожадных животных, жаждущих добычи. Собрав
остатки сил, на пределе отчаяния, он дошел до горы Грома. Взобравшись по
усыпанному камнем склону, он бросился ничком на большой валун и зарыдал,
говоря:
- Увы, земля. Мы опрокинуты, и нет никого, кто мог бы спасти нас. И
красота, и правда исчезнут в Стране навсегда.
Но камень, на котором он лежал, ответил:
- Для сердца, обладающего мудростью увидеть друга, такой друг есть.
- Камни мне не друзья! - крикнул Берек. - Смотри: мои враги разгуливают
по Стране, и никакое землетрясение не вырвет у них почву из-под ног. -
Возможно, - сказала скала. - Они так же живы, как и ты, и им нужна земля,
чтобы стоять на ней. Тем не менее в земле есть для тебя друг, и ты можешь
придать ему силы, отдав в залог свою душу.
Берек остался здесь и подпустил к себе врагов как можно ближе. Он дал
клятву, скрепив ее кровью из своей разрубленной руки. Земля ответила громом;
и с вершины горы скатились огромные камни Огненных Львов, сокрушая все на
своем пути. Король и все его войско были убиты, и Берек один остался живым
свидетелем буйства своего валуна, словно мачта корабля в океане.
Когда буйство прекратилось, Берек воздал благодарность Огненным Львам
горы Грома, обещал уважение, поклонение и служение земле со своей стороны и
со стороны поколений своих потомков, которые последуют за ним в Стране.
Обладая первой земной силой, он вырезал Посох Закона из ветви Одного Дерева,
и с его помощью начал исцелять Страну. Со временем Берек Полурукий получил
прозвище Хатфью и стал Лордом-Основателем, первым из Старых Лордов. Те, кто
последовал по его стопам, процветали в Стране две тысячи лет.
Когда Этиаран закончила, над людьми долго висела тишина. Потом
одновременно, словно сердца их бились в унисон, жители подкаменья ринулись
вперед, протягивая руки, чтобы прикоснуться к ней в благоговении.
Она раскинула руки, чтобы обнять как можно больше своих
соотечественников, и те, кто не мог дотянуться до нее, обнялись друг с
другом, разделяя единство своего общего порыва.

Глава 7

Лена
Один в ночи - один, потому что не мог разделить спонтанного импульса
подкаменья, - Кавинант почувствовал себя внезапно пойманным в ловушку.
Давление темноты вызвало спазм в легких; ему казалось, что не хватает
воздуха. Он оказался во власти клаустрофобии, страха прокаженного перед
толпой, перед ее непредсказуемым поведением.
"Берек!" - саркастически усмехнулся он. Эти люди хотели, чтобы он был
героем.
Отвергая это их заблуждение, он отшатнулся от них с глубоким возмущением,
с надменным видом прошествовал между домов, словно подкаменье нанесло ему
смертельное оскорбление.
"Берек! - грудь его вздымалась при этой мысли. - Дикая Магия! Это просто
смешно. Разве эти люди не понимают, что он - прокаженный?" Не было ничего
более невозможного для него, чем героизм такого рода, какой они видели в
Береке Полуруком.
Однако Лорд Фаул сказал: Он хочет, чтобы ты стал моим окончательным
противником. Он выбрал тебя, чтобы уничтожить меня. В абсолютном страхе он
на мгновение увидел конец, к которому, возможно, вела его тропа сна: он
увидел себя неизбежно вовлеченным в конфронтацию с Презирающим.
Он оказался в ловушке. Разумеется, он не мог играть героя в какой-то
снящейся войне. Он не мог до такой степени забыться: забывчивость для него
была равносильна самоубийству. И тем не менее он не мог избавиться от этого
сна, не проходя через него, он не мог вернуться к реальности, не
проснувшись. Он знал, что случилось бы с ним, если бы он не двигался дальше,
стараясь при этом не сойти с ума. Удалившись от огней собрания даже на такую
небольшую дистанцию, он чувствовал, как широкие крылья тьмы плещутся над
ним, кругами спускаясь с неба над головой.
Пошатнувшись, он остановился, прислонившись к стене, и закрыл лицо
руками.
- Я не могу, - прошептал он.
Надежды, что эта Страна могла бы его избавить от импотенции, как-нибудь
вылечить его больное сердце, развеялись словно дым.
- Не могу продолжать. Но не могу и остановиться. Что происходит со мной?
Внезапно он услышал приближающиеся к нему торопливые шаги.
Оторвавшись от стены, он увидел спешащую к нему Лену. Светильник,
подпрыгивающий в ее руке в такт шагам, отбрасывал причудливые тени на ее
фигуру. Сделав еще несколько шагов, девушка пошла медленнее, потом
остановилась совсем, подняв светильник так, чтобы лучше видеть Кавинанта. -
Томас Кавинант? - неуверенно произнесла она. - Вам нехорошо?
- Да! - огрызнулся он. - Мне нехорошо. И вообще, все нехорошо, и это
длится с тех пор, как... - на мгновение слово застряло у него в горле, - с
тех пор, как я оказался разведенным.

Кавинант взглянул на Лену, с вызовом ожидая, что она спросит, что такое
"разведенный".
Девушка держала светильник так, что большая часть ее лица оставалась в
тени. Кавинант не мог видеть, как подействовала на нее вспышка его гнева.
Однако какая-то внутренняя восприимчивость, казалось, руководила ею.
Когда она заговорила, Кавинант понял, что она не будет усугублять его боль
грубыми расспросами или соболезнованиями.
- Я знаю место, где вы сможете побыть один, - мягко сказала она.
Он угрюмо кивнул. Да! Он чувствовал, что его обезумевшие нервы вот-вот
порвутся. Горло давило тисками ярости. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел,
что с ним происходит.
Осторожно коснувшись его руки, Лена пошла к реке, и Кавинант последовал
за ней. В тусклом мерцании звезд они добрались до берега Мифиль, а затем
спустились вниз, к самой реке. Пройдя полмили, они вышли к старому каменному
мосту, по которому скользили мокрые черные блики, словно он только что
поднялся из воды специально для Кавинанта. Нелепость этой мысли заставила
его остановиться. И тем не менее пролет моста казался ему чем-то вроде

пролога, ведущего в неведомое; в темных горах по ту сторону реки таились

перемены. Кавинант резко спросил:
- Куда мы идем?
Он боялся, что после того, как перейдет мост, он будет не в состоянии
узнать самого себя.
- На ту сторону, - сказала Лена. - Там вы можете побыть один. Наши люди
нечасто переходят через Мифиль - считается, что Западные Горы враждебны, что
зло Рокового Отступления, лежащего на пути к ним, покорило их дух. Но в
поисках камней для изображений суру-па-маэрль я прошла всю западную долину
без какого-либо ущерба для себя. Здесь неподалеку есть место, где вас никто
не потревожит.
Несмотря на всю свою массивность, мост, на взгляд Кавинанта, выглядел не
внушающим доверия. Не скрепленные известью стыки казались непрочными,
соединенными друг с другом лишь тусклыми, предательскими, отбрасываемыми
созвездиями тенями. Ступив на мост, Кавинант ожидал, что нога его
поскользнется, а камни задрожат. Но арка моста была недвижима. Дойдя до
середины, Кавинант остановился, облокотился на низкий парапет моста и
посмотрел в реку.
Внизу сплошной темной массой текла вода, бормоча бесконечную молитву об
отпущении грехов в море, и Кавинант смотрел в нее, словно просил мужества.
Разве не мог он просто проигнорировать то, что ему угрожало, проигнорировать
очевидную невероятность, безумие всей этой ситуации, и вернуться в
подкаменье и притвориться с веселым коварством, что он - воскресший Берек
Полурукий?
Нет, не мог. Он был прокаженным: не всякая ложь удалась бы ему.
Ощутив острый приступ головокружения, Кавинант обнаружил, что колотит
кулаками по парапету. Он судорожно поднес руки к лицу, пытаясь рассмотреть,
не поранил ли их, но в тусклом свете звезд ничего не было видно. С
искаженным лицом он повернулся и сошел вслед за Леной на западный берег
Мифиль.
Вскоре они добрались до цели. Некоторое время Лена вела Кавинанта прямо
на запад, потом вверх по крутому холму и вправо, а затем вниз по ущелью и
снова к реке.
Они осторожно пробирались по заваленному дну ущелья, словно балансировали
на разбитом киле корабля: боковины его "корпуса" вздымались по обе стороны
от них, суживая горизонт; несколько деревьев торчали из этих "стенок",
словно рангоуты, а возле реки стенки ложились на землю, на косу гладкого
песка, переходившую в плоский каменистый мыс, вдававшийся в реку. Мифиль
жалобно стонала возле мыса, словно ее тревожило это небольшое сужение русла,
и стон ее метался по ущелью как морской ветер, завывающий среди остова
разбитого судна, застрявшего на рифах.
Лена остановилась на песчаном дне "судна". Встав на колени, она выкопала
в песке неглубокую ямку и высыпала в нее гравий из своего светильника. Камни
запылали ярче, осветив своим желтым светом дно ущелья, и вскоре Кавинант
почувствовал исходящее от них спокойное тепло. И лишь тогда он осознал,
насколько холодна ночь и как приятно такой ночью посидеть у огня. Он
опустился на корточки возле гравия, ощутив, как по телу прошла судорога -
острый трепет преддверия надвигающейся истерии.
Высыпав гравий на песок, Лена пошла к реке. Она остановилась на мысе,
там, куда свет почти не доходил, и фигура ее едва была видна в темноте, но
Кавинант все же различил, что ее лицо было обращено к небу.
Проследив глазами направление ее взгляда, Кавинант увидел, что над темным
ликом гор всходит луна. Серебристое сияние затуманило свет звезд вдоль
гористого хребта и укрыло долину своей тенью, но тень эта вскоре
переместилась к ущелью, и лунный свет упал на реку, сделав ее похожей на
старинное серебро. И лишь только полная луна взошла над горами, она осветила
Лену и, словно лаская, набросила белую дымку ей на голову и на плечи. Стоя
по-прежнему возле воды, девушка не отрывала взгляда от луны, и Кавинант
смотрел на нее со странной мрачной ревнивостью, словно она балансировала над
пропастью, принадлежавшей ему.

Наконец, после того, как лунный свет залил западную часть долины, Лена
опустила голову и вернулась к огню. Избегая взгляда Кавинанта, она мягко
спросила:
- Мне уйти?
Кавинант ощутил зуд в ладонях, словно он хотел ударить ее за одно лишь
предположение, что она могла бы остаться. Но в то же время ночь пугала его,
ему не хотелось оставаться с ней один на один. Он неуклюже поднялся, сделал
несколько шагов в сторону от огня. Хмуро глядя на ущелье, спросил, пытаясь
придать своему голосу нейтральное выражение:
- Смотря чего ты хочешь.
Чего ты хочешь? А чего она может хотеть?
Ее ответ был спокойным и уверенным.
- Я хочу больше узнать о вас.
Он вздрогнул и наклонил голову, словно из воздуха материализовались когти
и впились в него. Потом он снова взял себя в руки. - Спрашивай.
- У вас есть супруга?
Он резко повернулся и посмотрел на нее, словно она нанесла ему
предательский удар в спину.
Увидев его полные страдания глаза и оскаленные зубы, Лена заволновалась,
опустила взгляд и отвернулась. Видя ее нерешительность, Кавинант понял, что
лицо снова выдало его. Страшная оскаленная гримаса исказила лицо помимо его
воли. Он хотел сдержаться, не дать выхода своим чувствам - во всяком случае,
не в присутствии Лены... Тем не менее она усугубила его боль так, как ничто
иное, с чем ему приходилось сталкиваться. Прилагая отчаянные усилия, чтобы
взять себя в руки, Кавинант резко произнес:
- Да. Нет. Это не имеет значения. Что за вопрос?
Под его пристальным взглядом Лена опустилась на песок, села возле огня,
поджав под себя ноги, и искоса посмотрела на него из-под ресниц. Сразу она
ничего не ответила, и Кавинант принялся ходить туда-сюда вдоль песчаной косы
и при этом крутил и яростно дергал свое обручальное кольцо.
Спустя некоторое время Лена несколько невпопад сказала:
- Один человек хочет жениться на мне. Это Триок, сын Тулера. Хотя я еще
не достигла совершеннолетия, он сватается ко мне, чтобы, когда придет время,
я не сделала другого выбора. Но если бы сейчас было можно, я бы вышла за
него. О, он по-своему хороший человек - умелый пастух, храбрый при защите
своих коров. И он выше многих других. Но в мире слишком много чудес, слишком
много непознанных сил и красоты, неразделенной или несозданной, - и к тому
же я еще не видела ранихинов. Я не могла бы выйти замуж за пастуха, которому
в жены довольно всего лишь мастерицы суру-па-маэрль. Я лучше отправилась бы
в лосраат, как сделала когда-то Этиаран, моя мать, и училась бы там, и все
бы у меня получалось, независимо от того, каким бы испытаниям ни подвергали
меня при овладевании Учением, до тех пор, пока не стала бы Лордом. Говорят,
что такое может случиться. А как думаете вы?
Кавинант почти не слушал ее. Он продолжал вышагивать по песку, пытаясь
справиться со своим волнением, взбешенный и лишенный равновесия вынужденным
воспоминанием о Джоан. Рядом с его утраченной любовью Лена и серебристая
ночь в Стране потеряли всякое значение. Перед его внутренним взором внезапно
предстала вся бессмысленная картина его сна, словно таившаяся за миражом
пустыня, новая разновидность одиночества прокаженного. Это не было
реальностью - Кавинант мучил себя этой мыслью в бессознательном, невольном
сопротивлении своей болезни и своей утрате. Мысленно он стонал:
"Неужели это результат изгнания? Или, может быть, человек всегда
испытывает такой шок, когда умирает? К черту! Я больше не желаю!"
Он чувствовал, что сейчас закричит. Пытаясь совладать с собой, он упал на
песок спиной к Лене и изо всех сил обхватил колени руками. Не обращая
внимания на неровность своего голоса, он спросил:
- А как у вас женятся?
Девушка спокойно ответила:
- Очень просто. Мужчина и женщина сами выбирают друг друга. Став
друзьями, они, если хотят пожениться, сообщают об этом кругу старейшин.
Старейшины назначают срок, в течение которого смогут убедиться, что дружба
этих двоих крепка и лишена примесей тайной ревности или неоправдавшихся
надежд, которые в дальнейшем стали бы помехой в их жизни. Затем жители
подкаменья собираются в центре селения. Старейшины берут за руки тех, двоих,
и спрашивают: "Хотите ли вы делить жизнь в радости и горе, в труде и отдыхе,
в мире и войне, ради обновления Страны?" Двое отвечают: "Жизнь с жизнью, мы
хотим делить благо Страны и службу ей".
На мгновение голос ее почтительно умолк. Затем она продолжала:
- Жители подкаменья кричат все вместе: "Хорошо! Да будет жизнь, и
радость, и сила, пока длятся годы!" Потом наступает день веселья, и
новобрачные учат людей новым играм, танцам и песням, чтобы счастье
подкаменья обновлялось, а общение и радость не иссякали в Стране. Она вновь
сделала короткую паузу, прежде чем продолжить:
- День свадьбы Этиаран, моей матери, и Трелла, моего отца, был очень
запоминающимся днем. Старейшины, которые учат нас, часто рассказывают о нем.

Каждый день в течение испытательного срока Трелл поднимался к горам,
разыскивая забытые тропинки и потерянные пещеры, скрытые водопадами, и вновь
образовавшиеся расщелины, чтобы найти кусочек камня Оркрест - уникальной и
невероятно могущественной скалы. Дело в том, что тогда Южные Равнины были
охвачены засухой и живущим в подкаменье грозила голодная смерть.
Потом, в самый канун свадьбы, он нашел свое сокровище - кусочек Оркреста
величиной с кулак. И в день веселья, после проведения всех ритуалов, он и
Этиаран спасли подкаменье. Пока она пела глубокую молитву земле - песню,
известную в лосраате, но давно забытую среди нашего народа, он держал
Оркрест в руке, а потом раскрошил его своими сильными пальцами. Как только
крошево от камня смешалось с пылью, гром прокатился среди гор, и, хотя в
небе не было туч, одна молния ударила из пыли прямо ему в руку. Голубое небо
мгновенно почернело от грозовых туч и полил дождь. Так было покончено с
засухой, и жители подкаменья радовались грядущим дням, как если бы родились
заново.
Изо всей силы сжимая колени, Кавинант все же не мог совладать со своей
умопомрачительной яростью. Джоан! Рассказ Лены он воспринял как насмешку над
своей болью и утратой.
- Я не могу...
На мгновение его нижняя челюсть задрожала от усилия, когда он попытался
заговорить. Потом он вскочил и бросился к реке. Отбежав на небольшое
расстояние, он нагнулся и выхватил из песка камень. Подбежав к краю мыса, он
изо всей силы швырнул камень в воду.
- Не могу!
Лишь слабый всплеск был ему ответом, но и этот звук тотчас же угас в
бездумном бормотании реки, а на воде не осталось даже кругов. Кавинант
сначала сказал тихо, обращаясь к реке:
- Джоан к свадьбе я подарил сапожки для верховой езды.
Потом, дико потрясая кулаками, он закричал:
- Тебя удивляет моя импотенция?
Невидимая и недоумевающая, Лена встала и двинулась к Кавинанту, вытянув
вперед руку, словно пытаясь смягчить удар, застигнувший ее врасплох. Но в
нескольких шагах от него она остановилась, подбирая нужные слова. Наконец
она прошептала:
- Что случилось с вашей женой?
Плечи Кавинанта дернулись, он хрипло сказал: - Ее нет.
- Она умерла?
- Не она - я! Она оставила меня. Развелась. Положила конец нашей
совместной жизни. Тогда, когда была особенно мне нужна.
Лена возмущенно удивилась:
- Как такое могло случиться, если жизнь ваша продолжается и сейчас?
- Я - не живу. - Она услышала, как в его голосе снова закипела ярость. -
Я - гадкий, грязный прокаженный. Прокаженные - мерзкие и безобразные. И
противные.
Его слова вызвали в Лене ужас и протест.
- Как такое может быть? - простонала она. - Вы не... противный. Что это
за мир, который осмелился так обращаться с вами?
Его плечи снова дернулись, словно руки его сжимали горло какого-то
демона-мучителя.
- Реальный мир. Реальность. Факт. Нечто, убивающее тебя, если ты в это не
веришь.
Сделав отвергающий жест в сторону реки, он прошептал:
- А это все - сон.
Лена вспыхнула от внезапной ярости.
- Я не верю этому. Ваш мир - может быть. Но Страна... Ах, Страна реальна!
Кавинант почувствовал, что его спина словно одеревенела, и спросил с
неестественным спокойствием:
- Ты что, пытаешься сделать из меня сумасшедшего?
Его зловещий тон озадачил и привел в уныние девушку. На мгновение ее
мужество поколебалось: она почувствовала, как река и ущелье смыкаются вокруг
нее словно челюсти капкана. Потом Кавинант стремительно обернулся и нанес ей
жгучий удар по лицу.
Сила удара заставила ее пошатнуться и вновь вступить в круг света,
отбрасываемого гравием. Он быстро шагнул следом, с перекошенным ужасной
ухмылкой лицом. С трудом удержав равновесие и бросив на Кавинанта один ясный
и испуганный взгляд, она решила, что он хочет убить ее. Эта мысль
парализовала ее. Она стояла застывшая и беззащитная, пока он подходил все
ближе.
Подойдя вплотную к девушке, Кавинант сгреб обеими руками платье у нее на
груди и разодрал тонкую ткань, словно паутину. Она не могла даже
шевельнуться. Мгновение он смотрел на нее, на ее робкие нежные груди и
маленькие трусики, с мрачным триумфом в глазах, словно он только что
разоблачил какой-то отвратительный заговор. Потом, схватив девушку левой
рукой за плечо, он сорвал с нее трусики, одновременно повалив ее на песок.
Теперь Лена и хотела было сопротивляться, но не могла пошевельнуть руками,
обезоруженная шоком от такого обращения. Мгновение спустя Кавинант всей
тяжестью навалился на нее, и ее лоно пронзила, точно дикое пламя, острая
боль, которая вынудила ее закричать. Но этот крик еще не стих, а она уже
знала, что теперь слишком поздно. Нечто, считавшееся у ее народа даром, было
вырвано, отнято у нее.

Однако Кавинант не чувствовал себя вором. Оргазм изверг из него целый
поток эмоций, словно он упал в Мифиль растопленной ярости. Задыхаясь в
страсти, он почти терял сознание. Потом время, казалось, перестало
существовать для него, и он лежал неподвижно несколько мгновений, которые,
как он знал, могли оказаться и часами - часами, в течение которых весь его
мир, возможно, рассыпался, никем не замеченный. Наконец он вновь ощутил
мягкое тело Лены под собой и почувствовал, как она сотрясается от глухих
рыданий. Он с усилием поднялся и, посмотрев вниз, в свете гравия увидел
кровь на ее бедрах. Его голова мгновенно закружилась и он покачнулся, словно
заглянул в пропасть. Он повернулся и неуклюжими, нетвердыми шагами поспешил
к реке, упал плашмя на скалу, и его стошнило. Воды Мифиль мгновенно унесли
все прочь, словно ничего и не было.
Он неподвижно лежал на скале, а его возбужденные нервы постепенно
успокаивались. Он не слышал, как встала Лена и, собрав клочья своей одежды,
пыталась как-то прикрыть свою наготу; как она что-то говорила, как потом
покинула ущелье. Он не слышал ничего, кроме беспрестанного стенания реки, и
не видел ничего, кроме затуманивающего взор тепла своей выгоревшей страсти,
и не ощущал ничего, кроме влажного, словно покрытого слизью камня под щекой.

Глава 8 Этиаран

Жесткое каменное ложе постепенно отрывало Томаса Кавинанта от видений
пылких объятий. Некоторое время он медленно плыл в восходящем потоке
рассвета, окруженный на своей аскетической постели раздумьями, рекой,
отыскивающей свой путь, свежими ароматами утра, криками кружащих в небе
птиц. По мере того как к Кавинанту возвращалось сознание, он чувствовал
умиротворение, свою гармонию с окружающим, и даже непреклонная жесткость
камня казалась ему уместной, необходимой частью утра в целом.
Первым его воспоминанием о прошедшей ночи было воспоминание об оргазме, о
разрывающемся сердце, о насладительном высвобождении и удовольствии, столь
драгоценном, что он готов был продать свою душу за то, чтобы сделать все это
частью реальной жизни. Вспоминая и словно бы заново переживая эти ощущения,
он испытал долгий прилив радости. Потом он вспомнил, что для того, чтобы
получить все это, он причинил боль Лене. Лена!
Перекатившись на бок, Кавинант сел. Уже совсем рассвело. Хотя солнце еще
не поднялось над горами, все же в долине было достаточно света, чтобы
Кавинант увидел, что Лены нигде нет. Она ушла.
Она оставила свой огонь гореть в песке, выше по ущелью от того места, где
лежал Кавинант. Он с трудом поднялся и осмотрел все ущелье и оба берега
Мифиль, надеясь найти какой-нибудь след девушки, - о, лишь теперь его
воображение представило месть жителей подкаменья. Сердце тяжело бухало в
груди: всем этим людям, сильным, как скалы, будет наплевать на его
объяснения и извинения. Словно дезертир, он пытался увидеть следы погони. Но
ничто не нарушало утреннего покоя, словно здесь не было ни людей, ни
преступлений, ни жаждущих наказания. Постепенно паника Кавинанта пошла на
убыль. Оглядевшись в последний раз, он начал готовиться к тому, что бы ему
ни предстояло.
Он знал, что должен немедленно отправиться в путь, поспешить вдоль реки
по направлению к относительной безопасности равнины. Но он был прокаженным и
не мог так просто пуститься в одиночное путешествие, ему необходимо было
подготовиться.
О Лене Кавинант не думал, он инстинктивно решил, что не может себе
позволить думать о ней. Он осквернил ее доверие. Осквернил доверие
подкаменья. В страсти прошедшей ночи он зашел слишком далеко. Это кануло в
прошлое, безвозвратно прошло, это было иллюзорным, как сон.
С усилием, заставившим его задрожать, он отбросил от себя мысли об этом.
Почти случайно на Смотровой Кевина он нашел ответ на это безумие: продолжай
двигаться, не думай об этом, выживи. Теперь такой ответ был даже еще более
необходим. Его страх "Берека", испытанный накануне вечером, казался сейчас
почти несущественным. Его сходство с легендарным героем было всего лишь
частью сна, а вовсе не обязательным фактом или требованием. Эту мысль он
тоже отбросил, а затем заставил себя произвести тщательный осмотр своего
тела и ВНК.
Убедившись в том, что на теле нет незаметных ушибов и опасных пурпурных
пятен, он двинулся к концу мыса. Он все еще не полностью пробудился. Ему
требовалась больше самодисциплины, самоуправления; руки его дрожали, как
будто не могли успокоиться без обычного ритуала бритья. Но перочинный нож в
кармане не годился для этой цели. Выждав мгновение, Кавинант сделал глубокий
вздох, ухватился за край скалы и бросился прямо в одежде в реку, чтобы
искупаться.
Течение соблазнительно тянуло его, побуждая проплыть под голубыми
небесами прямо в весенний день. Но вода была слишком холодна - выдержки
Кавинанта хватило только на то, чтобы нырнуть и несколько секунд
поплескаться в струях течения. Потом он, подтянувшись, снова выбрался на
каменный мыс и встал на нем во весь рост, отдуваясь и стирая воду с лица. А
вода продолжала стекать с волос прямо в глаза, ослепляя Кавинанта и не давая
ему увидеть Этиаран, стоящую на песке возле ямки с гравием. Она смотрела на
Томаса мрачным твердым взглядом.

Когда Кавинант наконец ее заметил, то позволил воде ручьями стекать с
него, словно его застигли в момент преступного акта. Мгновение он и Этиаран
мерили друг друга взглядами через песок и скалу. Когда Этиаран заговорила,
Кавинант внутренне съежился, ожидая, что она будет оскорблять его, бранить,
осыпать упреками и проклятиями. Но она сказала только:
- Подойдите к гравию. Вам надо обсушиться.
С удивлением он тщательно проанализировал выражение ее голоса при помощи
всех своих обостренных чувств, но не смог обнаружить в нем ничего, кроме
решимости и спокойной печали. Внезапно он понял, что она не знает, что
случилось с ее дочерью.
Делая глубокие вдохи, чтобы держать под контролем работу сердца, Кавинант
двинулся вперед и скорчился возле огня. Его разум с невероятной скоростью
перебирал самые немыслимые предположения, которые объясняли бы поведение
Этиаран, но он подставил теплу лицо и молчал, надеясь, что она скажет
что-нибудь, и он поймет, как ему следует держать себя с ней.
И почти сразу же она пробормотала:
- Я знала, где вас искать. Прежде чем я вернулась после разговора с
кругом старейшин, Лена рассказала Треллу, что вы были здесь.
Она замолчала, и Кавинант заставил себя спросить:
- Он с ней уже виделся?
Он знал, что это подозрительный вопрос. Но Этиаран ответила просто:
- Нет. Она отправилась провести ночь с подругой. Проходя мимо дома, она
просто крикнула отцу.
После этого Кавинант долго сидел молча, будучи не в силах говорить,
пораженный подтекстом поступка Лены. Просто крикнула. Сначала голова у него
закружилась от облегчения. Он был в безопасности - по крайней мере, на
время. Со свойственной ей скрытностью Лена сберегла для него драгоценное
время. Очевидно, люди этой страны с готовностью несут жертвы.
Еще мгновение спустя он понял, что она не сделала для него никакой
жертвы. Он не мог себе представить, чтобы она заботилась о его личной
безопасности. Нет, она решила защитить его, потому что он был похож на
Берека и должен был доставить послание Лордам. Она не хотела, чтобы
возмездие подкаменья помешало осуществлению его намерений. Это был ее вклад
в дело защиты Страны от Лорда Фаула, Серого Убийцы.
Это был героический вклад. Несмотря на самодисциплину, на свой страх, он
чувствовал, какое усилие пришлось приложить Лене ради его послания. Он,
казалось, видел, как она, нагая, провела, скорчившись за скалой у подножия
гор эту холодную ночь, впервые за все время своей молодой жизни избегая
дружеской атмосферы своей общины - в одиночку перенося боль и позор своего
растерзанного тела, чтобы никто не спросил ее о причине этого. С мучительной
силой им овладело воспоминание о крови на ее бедрах.
Плечи его дернулись, отгоняя эту непрошеную мысль. Сквозь стиснутые зубы
он пробормотал, обращаясь к себе самому:
- Я должен попасть в Совет.
Взяв себя в руки, он мрачно спросил:
- Что сказали старейшины?
- Не так уж много смогли они сказать, - бесстрастным голосом произнесла
Этиаран. - Я рассказала им все, что знала о вас и о грозящей Стране
опасности. Они согласились, что я должна сопровождать вас в Твердыню Лордов.
Именно для этого я и пришла сюда. Вот, - она указала на два рюкзака, лежащие
у ее ног, - я готова. Трелл, мой супруг, благословил меня. Вот только очень
огорчает то, что я не попрощалась с Леной, моей дочерью, но время не ждет.
Вы не рассказали мне до конца, в чем заключается ваше послание, но я
чувствую, что, начиная с этого дня, всякое промедление грозит катастрофой.
Старейшины обдумают план защиты равнин. Мы должны идти.
Кавинант встретился с ней глазами, и теперь ему стала понятна печальная
решимость ее взгляда. Она боялась и не верила, что останется жива и сможет
вернуться к своей семье. Ему неожиданно стало жаль ее. Не вполне понимая,
что говорит, Кавинант попытался успокоить Этиаран.
- Дела не так плохи, как могли бы быть. Пещерник нашел Посох Закона, но,
насколько я понял, он не знает толком, как им пользоваться. Лорды должны
как-нибудь отобрать у него посох.
Но попытка Кавинанта не удалась. Этиаран еще больше помрачнела и сказала:
- Значит, жизнь Страны сейчас - в скорости наших ног. Увы, мы не можем
обратиться за помощью к ранихинам. Ранихийцы не проявляют особого сочувствия
к делам Страны, и с незапамятных времен на ранихинах не ездит никто, кроме
Лордов и Стражи Крови. Нам придется идти пешком, Томас Кавинант, а до
Ревлстона - триста долгих лиг. Высохла ли ваша одежда? Нам пора отправляться
в путь.
Кавинант был готов, ему хотелось убраться подальше от этого места.
Он поднялся и сказал:
- Прекрасно. Идемте.
Тем не менее во взгляде Этиаран, когда он поднялся, появилась какая-то
нерешительность. Тихим голосом, словно пересиливая себя, она сказала:
- Доверяете ли вы мне быть вашим проводником, Томас Кавинант?

Вы не знаете меня. Я училась в лосраате, но справилась не со всем, с чем
требовалось.
Выражение ее голоса, казалось, подразумевало не то, что на нее нельзя
было положиться, а то, что он имел право судить ее. Но ему было не до этого.
- Я вам доверяю, - пробормотал он. - А почему бы и нет? Вы сами сказали... -
Он запнулся, потом все же нашелся. - Вы сами сказали, что я пришел, чтобы
спасти или уничтожить Страну.
- Это правда, - сказала Этиаран просто. - Но вы не похожи на слугу Серого
Убийцы. Сердце предсказывает мне, что будущее Страны - в том, чтобы поверить
вам, на счастье или на беду.
- Тогда вперед, - он взял рюкзак, который протянула ему Этиаран, и
накинул лямки на плечи. Но прежде, чем надеть свой рюкзак, женщина
опустилась на колени перед лежащим на песке гравием и начала водить над ним
руками, издавая какое-то низкое гудение - тихий напев, довольно нескладно
звучащий в ее исполнении, словно он был для нее непривычен. Под
волнообразными движениями ее рук желтый свет угас. В мгновение ока камни
превратились в бледно-серую гальку, словно Этиаран убаюкала их и они уснули.
Когда они остыли, женщина собрала их в светильник, закрыла его и положила в
свой рюкзак.
Это зрелище напомнило Кавинанту обо всем, что было ему неясно в этом сне.
Когда Этиаран встала, он сказал:
- Мне потребуется лишь одно. Я хочу, чтобы вы рассказали мне...
Рассказали все о лосраате, и о Лордах, и обо всем, что я попрошу, - и,
поскольку объяснить свою просьбу он не мог, то неубедительно добавил: - Так
мне легче будет скоротать время.
Бросив на Кавинанта насмешливый взгляд, Этиаран закинула на спину свой
рюкзак.
- Вы странный, Томас Кавинант. Мне кажется, вам слишком не терпится
убедиться в моем неведении. Но о том, что мне известно, я вам расскажу -
хотя, если бы не ваше одеяние и речь, я бы ни за что не поверила, что вы
никогда не были в Стране. А теперь идемте. Этим утром нам по дороге в
изобилии будут встречаться драгоценные ягоды, так что о завтраке можно не
беспокоиться. Съестные припасы лучше поберечь пока на всякий случай.
Кавинант кивнул и начал взбираться следом за Этиаран по склону ущелья. Он
был рад, что снова движется, и путь казался ему легким. Вскоре они были уже
внизу, у реки, и приближались к мосту.
Этиаран направилась прямо на мост, но, дойдя до его середины,
остановилась. Спустя мгновение к ней присоединился и Кавинант, и она рукой
указала в направлении далеких равнин.
- Должна прямо сказать вам, Томас Кавинант, - сказала Этиаран, - что я не
собираюсь идти в Твердыню Лордов по прямой. Твердыня находится к
северо-западу от нас, в трехстах лигах, если идти через Центральные Равнины
Страны. Там, в подкаменьях и наствольях, живет много людей, и там, возможно,
мы найдем помощь и дорогу, которые приведут нас к цели. Но на лошадей
надеяться нельзя. В Стране они встречаются редко, и никто, кроме жителей
Ревлстона, не ездит на них. Сердце подсказывает мне, что мы можем сэкономить
время, отправившись на север и переплыв Мифиль в том месте, где она
поворачивает на восток, и тем самым окажемся на земле Анделейна, чудесные
холмы которой - цветок в букете красот Страны. Потом мы доберемся до реки
Соулсиз и, может быть, найдем лодку, в которой поплывем вверх по этим
прекрасным водам, мимо западных берегов земли Тротгард, где Лорды принесли
великую клятву, к самому великому Ревлстону, Твердыне Лордов. Воды Соулсиз
покровительствуют всем путешествующим, и наш путь окончится скорее, чем мы
найдем там средство передвижения. Но нам придется проплыть в пятидесяти
лигах от горы Грома - Грейвин Френдор. Голос ее слегка задрожал, когда она
произнесла древнее название.
- Только там, и нигде больше, можно было найти Посох Закона, и мне бы не
хотелось приближаться даже на такое расстояние к незаконному владельцу
такого могущества.
Она заколебалась и сделала паузу, затем продолжала:
- Нескончаемые беды наступят, если эта гниль, пещерник, завладеет вашим
кольцом, - слуги дьявола не замедлят воспользоваться Дикой Магией. И даже
если бы пещерник был неспособен воспользоваться кольцом, я боюсь, что под
горой Грома все еще живут юр-вайлы. Эти твари обладают могущественным
учением, и Белое Золото их бы не превзошло. Однако время не терпит, и мы
должны его экономить при каждом удобном случае. Есть и другая причина искать
дорогу через Анделейн в это время года - если мы будем спешить. Но об этом я
говорить не буду. Вы сами об этом догадаетесь и обрадуетесь, если в пути нас
не настигнет какая-нибудь беда.
Этиаран пристально взглянула на Кавинанта, вложив в этот взгляд всю свою
внутреннюю силу, так что он почувствовал, как и накануне вечером, что она
ищет в нем какую-то слабинку. Он испугался, что она прочтет по его лицу обо
всех его ночных делах, и заставил себя выдержать ее взгляд, глядя ей прямо в
глаза до тех пор, пока она не сказала:
- Теперь скажите мне, Томас Кавинант, пойдете ли вы туда, куда я вас
поведу?

Чувствуя одновременно стыд и облегчение, он ответил:
- Давайте покончим с этим. Я готов. - Хорошо, - она кивнула и вновь
направилась к восточному берегу. Но Кавинант еще мгновение оставался
недвижим, глядя вниз, на реку. В ее мягком жалобном бормотании эхо звучало
сотнями голосов, и они, казалось, оплакивали его со спокойной иронией.
Тебя удивляет моя импотенция?
Облако тревоги набежало на его лицо, но он взял себя в руки, потер кольцо
и зашагал следом за Этиаран, оставляя Мифиль катить свои волны прежней
дорогой, словно поток забвения или границу царства смерти.
Когда солнце поднялось над горами, Этиаран и Кавинант шли уже на север,
вдоль течения реки, к открытым равнинам. Первое время они шли молча.
Кавинант то и дело совершал короткие набеги в холмы по правой стороне,
собирая алианту. Острый аромат ягод, напоминающий персик, по-прежнему
казался ему восхитительным; чудесный экстракт их сока удивительно обострял
чувство голода и вкусовые ощущения. Кавинант воздерживался от того, чтобы
обрывать все ягоды с каждого куста - ему приходилось часто отклоняться от
выбранного Этиаран строгого направления пути, чтобы добыть себе достаточно
пищи, - и он старательно рассеивал семена, как учила его Лена. Затем ему
приходилось пускаться рысью, чтобы нагнать Этиаран. Так они преодолели почти
лигу, и Кавинант наконец насытился, а долина стала заметно шире. Он в
последний раз предпринял вылазку за алиантой, а заодно решил спуститься к
реке, чтобы напиться, - а потом поспешил занять место рядом с Этиаран.
Что-то в выражении ее лица, казалось, просило его не разговаривать, поэтому
он отвлек себя от желания завязать разговор, осуществляя свои обычные
самопроверки. Затем он, призвав всю силу воли, попытался вспомнить прежнюю
свою механическую походку, которая завела его так далеко от Небесной Фермы.
Этиаран, казалось, вполне свыклась с мыслью о том, что им предстоит путь
длиной в триста лиг, но о нем этого сказать было нельзя. Кавинант
чувствовал, что ему понадобятся все навыки прокаженного, чтобы уже в первый
же день этого путешествия по горам не изранить себя. Следя за ритмом своих
шагов, он пытался перебороть неуправляемость ситуации, в которой очутился.
Он знал, что рано или поздно придется объяснять Этиаран, какая опасность
ему угрожает. Ему могла понадобиться ее помощь, по меньшей мере - ее
понимание. Но не теперь - не теперь. Он сам еще не вполне установил контроль
над собой.
Через некоторое время Этиаран изменила направление и начала удаляться от
реки, направляясь вверх к подножиям гор Южной Гряды. Прилегавшие к горам
холмы были крутыми и частыми, и Этиаран, казалось, шла безо всякой тропинки.
Позади нее Кавинант карабкался вверх и ковылял вниз по каменистым,
извилистым склонам, хотя естественный ландшафт постоянно пытался направить
их на запад. Мышцы шеи начали болеть от рюкзака, и под лопатками запрыгали
пульсирующие точки, словно зарождающиеся судороги. Вскоре он уже тяжело
дышал, бормоча проклятья в адрес Этиаран, так по-дурацки выбиравшей
направление.
К середине утра они остановились, чтобы передохнуть на склоне высокого
холма. Она даже не присела и отдыхала стоя, но мышцы Кавинанта дрожали от
усталости, и он упал на землю рядом с ней, тяжело дыша. Когда он немного
пришел в себя, то спросил, задыхаясь:
- Почему мы не пошли вокруг, к северу мимо этих гор, а потом на восток?
Зачем нужны все эти подъемы и спуски?
- По двум причинам, - коротко ответила Этиаран. - Впереди будет длинная
тропа, ведущая на север через холмы, - по ней идти будет легко, и мы
сэкономим время. И кроме того... - она замолчала и оглянулась, - мы сможем
кое от чего избавиться. С тех пор, как мы оставили мост, меня не покидает
ощущение, что за нами кто-то идет.
- Идет? - воскликнул Кавинант. - Кто?
- Не знаю. Возможно, кругом уже полно шпионов Серого Убийцы.
Говорят, его высшие слуги, такие как Опустошители, не могут умереть, пока
он жив. У них нет собственного тела, и дух каждого из них странствует до тех
пор, пока не найдет живое существо, которое бы ему подошло. Таким образом,
они могут воплотиться и в человеке, и в животном - это дело случая - и
начать убивать жизнь Страны. Но я надеюсь, что в горах мы избавимся от
погони. Вы отдохнули? Мы должны идти.
Расправив одежду под лямками рюкзака, она начала спускаться с холма.
Мгновением позже Кавинант, ворча, последовал за ней.
В течение остальной части утра ему пришлось изо всех сил стараться
держаться стойко перед лицом изнуряющей усталости. Ноги его онемели, а груз
на спине, казалось, так стеснил дыхание, что он дышал с трудом, будто
задыхался. Он не был привычен к таким переходам; неуверенно шатаясь, он
ковылял вверх и вниз по холмам. То и дело лишь крепкие ботинки и толстые
брюки спасали его ноги от повреждений. Но Этиаран шла впереди ровным шагом,
не делая, казалось, ни одного лишнего движения и ни разу не оступившись. И,
глядя на нее, он чувствовал в себе новые приливы сил.

Но наконец она повернула вниз, в длинное ущелье, уходившее на север
насколько хватало глаз, словно прорезь в горах. Небольшой ручей струился
посреди ущелья, и они остановились возле него, чтобы напиться, умыть лицо и
отдохнуть. На этот раз Этиаран тоже сняла рюкзак и опустилась на землю.
Издавая глубокие стоны, Кавинант лег на спину, закрыв глаза.
На некоторое время он просто расслабился, прислушиваясь к своему хриплому
дыханию, пока оно не стало мягче и он не расслышал тихий шелест ветра. Потом
он открыл глаза, чтобы оглядеться.
Оказалось, что в четырех тысячах футов от него возвышается Смотровая
Кевина.
Зрелище было весьма неожиданным, он поднялся и сел, чтобы получше
рассмотреть. Смотровая находилась прямо на юго-востоке от него, устремляясь
в небо со своего каменного постамента словно обвиняющий перст. На этом
расстоянии камень казался черным и роковым, словно нависшим над ущельем, по
которому должны были пройти он и Этиаран. Это напомнило ему о Презирающем и
о тьме.
- Да, - сказала Этиаран. - Это Смотровая Кевина. Там стоял Кевин
Расточитель Страны, Высокий Лорд, обладавший Посохом Закона, прямой потомок
Берека Полурукого, во время последней битвы с Серым Убийцей. Говорят, здесь
он познал поражение и сводящее с ума горе. Во тьме, поглотившей его сердце,
он, самый могущественный герой всех времен Страны, - даже он, Высокий Лорд
Кевин, присягнувший на дружбу с землей, вызвал разорение, конец всего в
Стране, Запустение на многие поколения. То, что вы были там, - плохая
примета.
По мере того как она говорила, Кавинант повернулся к ней и увидел, что
она смотрела не вверх, на скалу, а как бы внутрь себя, словно размышляя,
каково было бы ей на месте Кевина. Затем она внезапно встряхнулась и
сказала:
- Но тут уже ничего не поделаешь. Наш путь на многие лиги будет проходить
в тени Смотровой Кевина. А теперь нам пора!
Кавинант захныкал, но она скомандовала:
- Идемте. Мы не можем себе позволить двигаться медленно, если не хотим,
чтобы в конце пути оказалось, что уже слишком поздно. Теперь наш путь будет
легче легкого. И, если это вам поможет, я буду рассказывать о Стране.
Потянувшись за своим рюкзаком, Кавинант спросил:
- Нас все еще преследуют?
- Не знаю. Я не видела и не слышала никакого признака. Но мое сердце
предчувствует беду. Сегодня днем по пути мне показалось, что что-то не в
порядке.
Кавинант закинул рюкзак на спину и, шатаясь, поднялся на ноги. Его сердце
тоже чуяло что-то нехорошее, но на то у него были свои причины. Здесь, под
Смотровой Кевина, гудящий ветер звучал словно отдаленное хлопанье крыльев
стервятника. Расправив лямки рюкзака на ноющих плечах, Кавинант согнулся под
его тяжестью и начал следом за Этиаран спускаться на дно ущелья.
Большей частью расщелина была прямой, с гладким дном, хотя ширина ее не
превышала пятидесяти футов. Однако Этиаран и Кавинанту хватало места, чтобы
идти рядом вдоль неширокого ручья. По мере того как они шли, останавливаясь
возле каждого встречавшегося изредка куста алианты, чтобы собрать и съесть
несколько ягод, Этиаран своими краткими рассказами заполняла пробелы в
знаниях Кавинанта о Стране.
- Трудно даже решить, с чего начать говорить об этом, - сказала она.
Каждое есть часть чего-то, и каждый вопрос, на который я стала бы
отвечать, поднимает три других вопроса, ответа на которые я дать не могу.
Мое знание Учения ограничивается тем, что все быстро усваивают в течение
первых лет обучения в лосраате. Но я расскажу вам все, что смогу.
Сыном Берека Хатфью был Дэймлон Друг Великанов, а его сыном был Лорик
Заткнувший Вайлов, который остановил порождение Демонмглой вайлов, сделав
так, что это стало вызывать у нее отвращение.
По мере того как она говорила, ее голос приобретал модуляции,
напоминающие Кавинанту о ее пении. Она не просто перечисляла сухие факты,
она говорила об истории своей страны, которая была для нее священной.
- А Кевин, которого мы зовем Расточителем Страны скорее из жалости, чем
из-за осуждения его отчаяния, был сыном Лорика и Высоким Лордом, занявшим
место отца, когда ему был передан посох. В течение тысячи лет Кевин стоял во
главе Совета, и он расширил дружбу Лордов с землей до таких пределов, какие
прежде были неведомы в Стране, и пользовался большой славой и уважением.
Еще будучи совсем юным, он был мудрым, могущественным и очень много знал.
Заметив первые признаки предстоящего оживления древней тени, он сумел
заглянуть далеко в будущее, и то, что он там увидел, наполнило его страхом.
Поэтому он собрал все свое Учение в семь Заветов:
Семь Заветов древнего Учения,
Для защиты Страны, ее стен и дверей...
И спрятал их так, чтобы эти знания не были потеряны для Страны даже в том
случае, если Старые Лорды потерпят поражение.

В течение многих, многих долгих лет Страна жила в мире. Но за это время
под личиной друга набирал силу Серый Убийца. Ему удалось как-то затуманить
взор Кевина, и тот принимал своего врага за друга и Лорда. И поэтому Лорды и
все их дела исчезли с лица земли.
Но после того, как это предательство вызвало поражение Кевина и
Запустение, Страна в течение многих поколений находилась под проклятием, а
потом, когда она начала исцеляться, позвала людей, которые укрывались в
Южных Пустошах и Западных Горах. Они начали медленно возвращаться. По мере
того как шли годы, а дома и селения становились более безопасными, некоторые
люди стали путешествовать, исследуя Страну в поисках полузабытых легенд. И
когда они наконец отважились проникнуть за Лес Великанов, они вышли к
древним землям Прибрежья и обнаружили, что великаны, горбратья людей Страны,
сохранили в памяти Ритуал Осквернения. Есть много песен, старых и новых,
прославляющих верность великанов - и на то имеются все основания. Когда
великаны узнали, что люди вернулись в Страну, они предприняли великий поход,
поселяясь на время в каждом новом подкаменье и настволье Страны, рассказывая
людям о поражении Кевина и повержении древнего горбратства. Затем, взяв с
собой тех людей, которые сами пожелали этого, великаны завершили свой поход
в Ревлстоне, в не имеющем возраста городе-твердыне, который они высекли в
скале для Высокого Лорда Дэймлона как залог из взаимных уз.
В Ревлстоне великаны преподнесли дар поселившимся там людям.
Они вручили первый Завет, фундаментальное вместилище начальных основ
Учения Кевина. Оказалось, он доверил его великанам перед последней битвой. И
люди приняли этот Завет, и произвели посвящение в него, поклявшись на дружбу
с землей, подчинение власти и красоте Страны.
И еще в одном они поклялись - в мире, в собственном спокойствии, чтобы
предохранять Страну от разрушительных эмоций, таких, какие сводили с ума
Кевина. Потому что всем было ясно, что повелевание - страшная вещь, и что
познание ее затмевает взор и скрывает от него мудрость. Когда они познали
первый Завет, в них зародился страх перед новым Осквернением. Поэтому они
поклялись овладевать Учением только для того, чтобы суметь исцелить Страну и
овладеть самими собой, чтобы не впасть в гнев и отчаяние, которые заставили
Кевина стать своим же собственным злейшим врагом.
Эта клятва была донесена до всех людей Страны, и все дали эту клятву.
Затем некоторые, избранные в Ревлстоне для великой работы, доставили первый
Завет в Кураш Пленетор - Больной Камень, - где после последней битвы
остались наиболее сильные разрушения. Они переименовали это место в Тротгард
- в знак обещаемого ими исцеления.
Там же был основан лосраат - место изучения, где они надеялись воскресить
знания и силу Старых Лордов и практически реализовывать клятву Мира.
Этиаран умолкла, и они с Кавинантом продолжили свой путь по ущелью в
молчании, прерываемом лишь шепотом ручья и изредка раздающимися криками
птиц. Кавинант обнаружил, что ее повествование и в самом деле помогло ему
идти. Оно заставило его на время забыться, не ощущать ноющую боль в плечах и
ногах. А ее голос, казалось, придавал ему силу; ее рассказ был как обещание,
что любое страдание, принятое во имя служения Стране, не останется
невознагражденным.
Через некоторое время Кавинант снова вызвал ее на разговор.
- А не могли бы вы рассказать мне о лосраате? - спросил он.
Горькая страстность ее ответа удивила его.
- Вы что, хотите мне напомнить о том, что из всех людей я наименее
достойна говорить на такие темы? Вы, Томас Кавинант Неверящий и Носящий
Белое Золото, - вы упрекаете меня?
Он мог только молча посмотреть на нее, не в силах постичь многие годы
борьбы с собой, наполнявшие ее большие глаза.
- Я не нуждаюсь в ваших напоминаниях.
Но мгновением позже она снова устремилась вперед, на север.
- Теперь вы и в самом деле упрекаете меня, - сказала она. - Я слишком
остро чувствую, что весь мир знает о том, что я сама сейчас ощущаю. Как
человек виновный, я не могу поверить в невиновность других. Пожалуйста,
простите меня - вы заслуживаете гораздо большего уважения, чем я проявила.
Прежде чем он смог ответить, она заговорила вновь.
- Лосраат я описала бы так: он находится в Тротгарде, в долине двух рек,
и это - сообщество обучения и изучения. Туда направляются все желающие, и
там посвящаются в дружбу с землей и в Учение Старых Лордов. Это Учение -
очень глубокая вещь, которой все еще не овладели до конца, несмотря на все
потраченные на это годы и усилия. Самая главная проблема - это перевод,
поскольку язык Старых Лордов отличается от нашего, и слова, которые без
труда понимаются в одном месте, становятся необъяснимыми в другом. А после
перевода Учение требует еще истолкования, и только потом следует обучение
приемам его использования. Когда я... - Она запнулась. - Когда я была
Изучающим, Хранители Учения, обучавшие меня, говорили, что весь лосраат не
проник еще дальше поверхностного слоя могущественного Учения Кевина. А ведь
этот Завет - всего лишь седьмая часть целого, всего лишь первый Завет из
семи.

В ее словах Кавинанту чувствовалось непроизвольное эхо презрения Лорда
Фаула, и это заставило его еще внимательнее прислушаться к ее рассказу.
- Легче всего, - продолжала она, - поддалось переводу военное учение,
искусство боя и обороны. Но здесь необходимо большое умение. Поэтому одна
часть лосраата имеет дело только с теми, кто последует за мечом и
присоединится к Боевой Страже Твердыни Лордов. Но в наше время войн не было,
и в годы моего обучения в лосраате Боевая Стража насчитывала едва ли более
двух тысяч мужчин и женщин.
Таким образом, главная функция лосраата - это обучение и изучение языка и
знаний земной силы. Сначала новые ученики изучают историю Страны, молитвы,
песни и легенды - на сегодняшний день это все, что известно о Старых Лордах
и их борьбе против Серого Убийцы. Овладевшие этим становятся Хранителями
Учения. Они обучают других или пытаются извлечь новые знания и силу из
первого Завета. Цена такого мастерства высока - подобающая чистота,
решимость, внутренняя озаренность и мужество - требования Учения Кевина, и
некоторые, - сказала она так, словно решила не щадить своих чувств, - не
способны удовлетворять этим требованиям. Я отказалась от продолжения
обучения, когда то, что я узнала, заставило мое сердце затрепетать - когда
Хранители Учения лишь слегка приоткрыли передо мной завесу зла Серого
Убийцы. Этого я выдержать не смогла, и поэтому, нарушив свое посвящение,
вернулась в подкаменье Мифиль, чтобы использовать то немногое, что узнала,
на пользу своему народу. И теперь, когда я столько уже забыла, меня постигло
это испытание. Она глубоко вздохнула, словно смирилась со своей судьбой,
хотя ей было очень тяжело.
- Но речь не об этом. Те в лосраате, кто изучает и овладевает как боевым
учением, так и разделом Посох, кто занимает место в Боевой Страже и среди
Хранителей Учения и кто не сворачивает в сторону, чтобы в одиночестве
предаваться личным мечтам, подобно Освободившимся, - все эти люди с
мужественным сердцем получают звание Лорда и становятся членами Совета,
который руководит возрождением и защитой Страны. Лорды выбирают из своего
числа Высокого Лорда, осуществляющего все, что требует Учение:
И один Высокий Лорд, чтобы
Блюсти закон и хранить в неприкосновенности
Суть силы земной.
Когда я училась в лосраате, Высоким Лордом был Вариоль, супруг Тамаранты,
сын Пентиля. Но он был стар даже для Лорда, хоть Лорды живут дольше других
людей, - и вот уже много лет, как наше подкаменье не получало никаких
новостей ни из Ревлстона, ни из лосраата. Поэтому я не знаю, кто сейчас
возглавляет Совет.
Кавинант непроизвольно произнес:
- Протхолл, сын Двиллиана.
- Ах, - воскликнула Этиаран, - он знает меня! Он был Хранителем Учения и
обучал меня первым заклинаниям. Должно быть, он помнит о моей неудаче в
овладевании Учением и не захочет доверять мне как посланнику. Она в отчаянии
покачала головой. Через мгновение, что-то вспомнив, она добавила:
- И вы это знали. Зачем вы хотите пристыдить меня убогостью моих знаний?
Так может поступать только злой человек.
- Черт побери! - прошипел Кавинант. Ее упрек внезапно разозлил его. -
Каждый, с кем мне пришлось здесь встречаться, в том числе и вы, и... - но он
не мог заставить себя произнести имя Лены, - все остальные постоянно
обвиняете меня в том, что я будто бы некий всезнайка. Повторяю, я ни черта
не знаю обо всем этом - до тех пор, пока мне кто-нибудь не объяснит. Поймите
же наконец, никакой я не Берек.
Этиаран бросила на него взгляд, полный скептицизма, - продукт долгого и
мучительного сомнения в себе, - и он ощутил ответную потребность как-то
доказать свою правоту. Он остановился и с трудом выпрямился, преодолевая
тяжесть рюкзака.
- Вот послание Лорда Фаула Презирающего: "Скажи Совету Лордов и Высокому
Лорду Протхоллу, сыну Двиллиана, что максимальный срок оставшихся им в
Стране дней составляет семь раз по семь лет считая с настоящего времени.
Прежде чем он минует, я возьму управление жизнью и смертью в свои руки".
Кавинант резко умолк. Его слова, казалось, слетали на дно расщелины,
словно стервятники, и он почувствовал, как щеки обожгло горячим румянцем
прокаженного, словно он осквернил девственно чистый день. На мгновение все
окружила полная тишина - птицы затихли, будто сбитые с неба, и даже ручей
словно застыл в своем русле. Кожа Кавинанта блестела от пота в полуденном
зное.
В течение этой секунды пораженная ужасом Этиаран, задохнувшись, смотрела
на Кавинанта; потом она воскликнула:
- Меленкурион абафа! Не говори об этом, пока не пришел срок! Я не смогу
защитить нас от таких бед.
Тишина вздрогнула и растаяла: ручей снова зажурчал и птицы защебетали над
головой. Кавинант неверным жестом ослабевшей руки вытер пот со лба.

- Тогда перестаньте обращаться со мной так, словно я - не тот, за кого
себя выдаю.
- Как я могу? - тяжело ответила она. - Для меня вы закрыты, Томас
Кавинант, я не вижу вас.
Слово "вижу" она произнесла так, будто это было нечто такое, чего он не
понимал.
- Что вы хотите этим сказать? - раздраженно и требовательно спросил он. -
Я стою прямо против вас.
- Для меня вы закрыты, - повторила она. - Я не знаю даже, здоровы вы или
больны.
Он посмотрел на нее, рассеянно моргая, и вдруг понял, что она, сама того
не подозревая, дала ему шанс рассказать ей о его болезни. И он
воспользовался этой возможностью - сейчас он был достаточно зол для этого.
Проигнорировав свое непонимание, он проговорил:
- Разумеется, болен. Я же прокаженный.
Услышав это, Этиаран застонала, словно он только что сознался в
преступлении.
- О, горе Стране! Ведь вы повелеваете Дикой Магией и можете уничтожить
нас всех!
- Может, вы оставите это в покое? - размахивая левой рукой, крикнул он. -
Это всего лишь кольцо. И оно напоминает мне обо всем, без чего я вынужден
жить. В нем не больше... не больше дикой магии... Чем в камне. - Земля -
источник всей силы Страны, - прошептала Этиаран.
Кавинант с трудом удержался от того, чтобы не выкрикнуть ей в лицо все
свои печали. Она не смотрела на него, реагируя на его слова так, словно они
означали нечто другое, не то, что он хотел ими выразить.
- Минутку, - сказал Кавинант. - Давайте выясним это сразу. Я сказал, что
я болен. Что означает это для вас? Неужели в этом вашем мире нет даже
болезней?
В следующее мгновение ее губы повторили его слово "болезни". Потом
внезапный страх сковал ее лицо, и взгляд ее остановился на чем-то позади
левого плеча Кавинанта.
Он повернулся, чтобы посмотреть, что так испугало ее. Сзади ничего не
было, но скользнув взглядом по западному краю расщелины, он услышал какое-то
царапанье и увидел, как вниз скатываются мелкие камешки и куски глины.
- Погоня! - воскликнула Этиаран. - Бежим! Бежим!
Тревога в ее голосе заставила Кавинанта мгновенно повиноваться; он
повернулся и, изо всех сил стараясь не отставать, бросился следом за Этиаран
по расщелине.
На мгновение он забыл об усталости, о тяжести рюкзака, о жаре.
Задыхаясь, он бежал за Этиаран по пятам так, словно слышал пыхтение
преследователя. Вскоре он почувствовал, что его легкие словно разрываются от
напряжения, и он стал терять равновесие. Когда он споткнулся, его
изможденное тело едва не рухнуло на землю.
Этиаран прокричала:
- Бежим! - Но она на мгновение остановилась и, дрожа, оглянулась, чтобы
увидеть погоню.
Скачущая фигура мелькнула над краем расщелины и упала вниз, на Кавинанта.
Он метнулся прочь от этого тяжелого тела и вскинул вверх руки, защищаясь от
преследователя.
Пролетая мимо, нападавший задел тыльную сторону ладони Кавинанта ножом.
Ударившись о землю, он перекатился через голову, вскочил на ноги,
повернувшись спиной к восточной стене расщелины, и угрожающе выставил вперед
руки, в одной из которых был зажат нож.
Солнце словно бы выгравировало с предельной остротой все детали
представшей перед Кавинантом картины. Он видел шероховатые стены, тени под
ними, подобные ротовым отверстиям.
Нападавшим был молодой человек с мощным телосложением и темными волосами
- без сомнения, житель подкаменья, хотя гораздо выше многих. Нож его был
выточен из камня, а одежда на плечах украшена фамильной эмблемой -
перекрещивающимися молниями. Ярость и ненависть так изменили его черты, что
череп словно бы раскололся.
- Губитель! - воскликнул он. - Насильник!
Он приближался, размахивая ножом. Кавинант был вынужден отступать до тех
пор, пока не оказался по щиколотку в ручье, в холодной воде. Этиаран бежала
к ним, хотя была слишком далеко, чтобы успеть очутиться между Кавинантом и
ножом.
С его ладони капала кровь. Биение сердца пульсацией отдавалось в порезах,
в кончиках пальцев. Он услышал повелительный окрик Этиаран:
- Триок!
Нож мелькнул еще ближе. Кавинант видел его так ясно, словно тот был
выгравирован на его глазных яблоках.
Пульс бился в кончиках пальцев. Молодой человек подобрался, чтобы нанести
смертельный удар. Этиаран снова крикнула:
- Триок! Ты что, с ума сошел? Ты дал клятву Мира!

В кончиках пальцев?
Стремительно вскинув руки, Кавинант уставился на них. И взгляд его
внезапно затуманился благоговением. Он перестал воспринимать происходящее
вокруг. - Это невозможно! - прошептал он в неимоверном изумлении. -
Невозможно!
Его немые, пораженные проказой пальцы испытывали самую настоящую боль.
Этиаран приблизилась к ним и остановилась, скинув свой рюкзак на землю.
Она словно бы загипнотизировала Триока: он злобно рвался к Кавинанту, но не
мог переступить какой-то невидимой черты. Задыхаясь от ненависти, он
выкрикнул:
- Его надо убить!.. Губитель!
- Я запрещаю! - воскликнула Этиаран.
Сила ее повеления подействовала на Триока как физический удар.
Пошатнувшись, он сделал шаг назад, поднял голову и издал хриплый стон
разочарования и ярости.
Голос Этиаран словно прорезал этот звук.
- Лояльность - твой долг. Ты дал клятву. Уж не хочешь ли ты навлечь
проклятье на Страну?
Триок вздрогнул. Одним конвульсивным движением он метнул нож вниз, так
что тот по рукоятку ушел в землю у его ног. Гневно выпрямившись, он
прошептал Этиаран:
- Он изнасиловал Лену. Прошлой ночью!
Кавинант все еще не воспринимал ситуацию. Боль ошеломила его, она была
сенсацией, роскошью, о которой забыли его пальцы: он не мог найти объяснения
этому парадоксу, кроме как говорить про себя: "Невозможно! Невозможно!"
Он не замечал, что по запястью струится кровь, красная и человеческая.
Пораженный, он не был способен воспринимать окружающее. Тьма сгустилась в
воздухе вокруг него. Все забурлило вокруг, словно расщелина наполнилась
хлопающими крыльями, когтями, сверкающими прямо возле лица. Он простонал:
- Невозможно!
Но Этиаран и Триок были поглощены друг другом, их глаза избегали его,
словно он был заразным пятном. Когда слова Триока дошли до нее, она упала на
колени, закрыла лицо руками и прижалась лбом к земле. Плечи ее вздрагивали,
словно она плакала, хотя и беззвучно; тем временем Триок безжалостно
продолжал:
- Я нашел ее в горах, когда первые лучи сегодняшнего утра коснулись
равнин. Ты знаешь, как я люблю ее. Во время сбора я наблюдал за ней, и мне
не доставило радости то, как этот чужак пялился на нее. Я видел, что он
чем-то прельщает ее, и мне казалось странным, что она с таким участием
относится к человеку, о котором никто ничего не знает. Поэтому поздно ночью
я пошел к Треллу, твоему мужу, и узнал, что Лена собиралась провести ночь с
подругой - Терас, дочерью Аниории. Я пошел и спросил об этом у Терас - но ей
ничего не было известно об этом намерении Лены. Тогда тень страха закралась
ко мне в душу - ибо когда случалось такое, чтобы кто-то из наших людей
солгал? Всю ночь я искал ее. И в первых рассветных лучах нашел, в
разорванном платье и крови. Она пыталась убежать от меня, но слишком ослабла
от холода, горя и боли, и через мгновение она бросилась в мои объятия и
рассказала о том, что... Что сделал этот губитель...
Потом я отвел ее к Треллу, ее отцу. Предоставив ее его заботам, я
бросился на поиски чужака с намерением убить его. Когда я увидел вас, то
последовал за вами, полагая, что моя цель - это и твоя тоже, что ты уводишь
его в горы, чтобы уничтожить. Но ты намерена спасти его - его, который
изнасиловал Лену, твою дочь! Чем сумел он подкупить твое сердце? Ты
запрещаешь? Этиаран, супруга Трелла! Она была ребенком, таким прекрасным,
что любой мог заплакать от умиления, глядя на нее. И вот она растоптана -
без жалости и угрызений совести. Ответь мне. Какое нам дело до клятв?
Яростное, неистовое хлопанье темных крыльев заставило Кавинанта
пригнуться к земле, и он неуклюже скорчился в ручье. Сквозь его мозг
проносились видения и воспоминания о лепрозории, о словах врача:
"У вас нет надежды!"
Он был сбит полицейской машиной. Он направлялся в город, чтобы оплатить
свой телефонный счет лично. Голосом, бесцветным от страха, он бормотал:
- Не может быть!
Этиаран медленно подняла голову и раскинула руки, словно открывая грудь
навстречу пронзающему удару с неба. Лицо ее было искажено горем, а глаза
походили на темные кратеры страдания, глядящие внутрь, на ее подвергавшуюся
тяжелому испытанию гуманность.
- Трелл, помоги мне, - тихо прошептала она.
Затем ее голос набрал силу, и ее боль, казалось, заставила воздух вокруг
нее затрепетать.
- Горе! Горе молодым в этом мире. Почему столь тяжела она, ноша ненависти
и зла? Ах, Лена, дочь моя. Я понимаю, что ты совершила. Понимаю. Это
мужественный поступок, достойный похвалы и гордости! Прости, что я не могу
быть рядом с тобой в этом испытании.
Но через некоторое время ее взгляд вновь вернулся во внешний мир.

Покачиваясь, она с трудом поднялась на ноги и, помолчав еще несколько
мгновений, прошептала:
- Лояльность - наш долг. Я запрещаю тебе мстить!
- Значит, он останется ненаказанным! - протестующе воскликнул Триок.
- Страна в беде, - ответила она. - Пусть его накажут Лорды.
Вкус крови сделал ее голос резче.
- Они тоже знают, каково должно быть наказание для чужестранца,
нападающего на невинных! Для этого не надо вести его туда.
Затем к ней снова вернулась слабость.
- Я не могу решать за них этот вопрос. Триок, помни свою клятву. Обхватив
себя за плечи, она провела пальцем по узору из листьев, словно пытаясь
подавить свою печаль.
Триок повернулся к Кавинанту. В лице молодого человека была какая-то
утрата - разбитые или потерянные надежды на радость. Слова проклятий
исказили его лицо страшным оскалом:
- Я не забуду тебя, Неверящий. Мы еще встретимся.
Потом, резко повернувшись, он пошел назад. Он постепенно набирал
скорость, пока наконец не перешел на бег, втаптывая свои упреки в твердое
дно ущелья. Через несколько мгновений он достиг того места, где западная
стена опускалась, переходя в равнину, и пропал из виду, выйдя из расщелины в
горы.
- Невозможно! - бормотал Кавинант. - Этого не может быть. Нервные ткани
не восстанавливаются. - Но его пальцы болели так, словно боль дробила их на
мелкие куски. Вероятно, в этой Стране нервы все же могли восстанавливаться.
Кавинант хотел закричать, чтобы развеять тьму и страх, но, казалось, он
утратил контроль над своим горлом, голосовыми связками и над самим собой.
Словно бы с огромного расстояния, образованного отвращением или горем,
Этиаран сказала:
- Вы превратили мое сердце в пустыню.
- Нервы не восстанавливаются, - горло Кавинанта сжималось, словно там
находился кляп, и крикнуть он не мог. - Они не восстанавливаются!
- Это делает вас свободным? - мягко, но требовательно и горько спросила
она. - Это оправдывает ваше преступление?
- Преступление? - Он услышал, как это слово, словно нож, врезалось в
бьющие крылья. - Преступление?
Его кровь струилась из порезов, словно он был нормальным человеком, но
весь этот поток с каждой минутой уменьшался.
Внезапным конвульсивным движением, обхватив себя руками, он крикнул:
- Мне больно!
Звук собственного вопля встряхнул его и отодвинул на шаг клубящуюся тьму.
Боль! Невозможное перебросило для него мостик через пропасть. Боль
существовала только для здоровых людей, чьи нервы были живы.
Не может быть. Конечно же, не может. Этот факт - доказательство тому, что
все это - сон.
Внезапно он ощутил странное желание заплакать. Но он был прокаженным и
потратил слишком много времени, учась обуздывать подобные эмоциональные
порывы. Прокаженные не могут себе позволить горевать. Лихорадочно дрожа, он
опустил порезанную руку в воду ручья.
- Боль есть боль, - проговорила Этиаран. - Что мне ваша боль? Вы сделали
черное дело, Неверящий, - совершили жестокое насилие, без согласия и взятия
на себя обязательств. Вы причинили мне такую боль, какую не сможет смыть
никакая кровь и никакая река. И Лена, моя дочь... Ах, я молю о том, чтобы
Лорды наказали - наказали вас!
Проточная вода была холодной и чистой. Через мгновение его пальцы заныли
от холода, и боль распространилась по суставам в запястье. Кровь из порезов
все еще капала в ручей, но холодная вода вскоре остановила кровотечение. По
мере того как поток промывал рану Кавинанта, его горе и страх превратились в
гнев. Поскольку Этиаран была его единственным спутником, он прорычал ей:
- Почему, собственно, я должен туда идти? Мне не нужно ни одно из этих
дел... И на черта мне сдалась ваша драгоценная Страна?
- Именем Семи! - Твердый голос Этиаран, казалось, высекал слова прямо из
воздуха. - Ты пойдешь в Ревлстон даже если мне придется тащить тебя туда.
Кавинант поднял руку, чтобы осмотреть ее. Нож Триока оставил на ней
порез, идентичный порезу бритвы; никаких рваных краев, где могла бы остаться
грязь и которые затруднили бы выздоровление. Но на двух средних пальцах была
задета кость, и из порезов на них все еще сочилась кровь. Он встал. И в
первый раз после того, как на него напали, посмотрел на Этиаран. Она стояла
в нескольких шагах от него, прижав руки к груди, словно биение собственного
сердца причиняло ей боль. Она смотрела на него с отвращением, и ее лицо было
напряжено, выдавая свирепую первобытную силу. Он ясно видел, что она и в
самом деле готова силой вести его в Ревлстон, если это понадобится. Она была
для него немым укором, усугубляя его ярость.
Он воинственно помахал у нее перед лицом своей раненой рукой.
- Мне нужна повязка.
На мгновение ее взгляд достиг предельного напряжения, словно она была
готова броситься на него. Но потом она овладела собой, подавив свою
гордость. Нагнувшись над рюкзаком, она развязала его, вытащила кусок белой
материи и, оторвав от него полоску нужной длины, вернулась к Кавинанту.

Бережно поддерживая его руку, она осмотрела порез, кивнула, выразив тем
самым удовлетворение результатом осмотра, и крепко обмотала пальцы Кавинанта
мягкой тканью.
- У меня нет с собой целебной грязи, - сказала она, - и некогда ее
искать. Порезы не страшные, грязи в них нет, они быстро заживут. Закончив с
повязкой, она быстро вернулась к своему рюкзаку. Забрасывая его на спину,
она сказала:
- Пошли. Мы потеряли много времени.
Не взглянув больше на Кавинанта, она пошла вдоль ущелья.
Мгновение еще он оставался на прежнем месте, прислушиваясь к боли в
пальцах. Рана была горячей, словно нож все еще был там. Теперь он уже знал
ответ. Тьма несколько развеялась, так что он мог осмотреться вокруг без
паники. И все же он еще боялся. Ему грезились выздоровевшие нервы: он не
понимал прежде, что был так близок к гибели. Беспомощный, лежа где-то без
сознания, он был в тисках кризиса - кризиса своей способности к выживанию.
Чтобы перенести это, ему потребуется вся его дисциплина и непреклонность, на
которую у него еще хватит сил.
Повинуясь внезапному импульсу, он наклонился и попытался выдернуть нож
Триока из земли правой рукой. Рука, на которой недоставало пальцев,
соскользнула с рукоятки ножа, когда он дернул его прямо на себя. Но,
расшатав его, он наконец сумел высвободить лезвие из земли.
Нож был вырезан из единого плоского куска камня, а затем отполирован.
Рукоятка его была обмотана кожей, чтобы за нее удобнее было держаться, а
острие лезвия, казалось, было достаточно острым для того, чтобы им можно
было бриться.
Он попробовал его на левом предплечье и обнаружил, что нож сбрил на нем
волоски так, будто лезвие было смазано.
Он засунул нож за ремень, потом подбросил рюкзак повыше на плечи и
зашагал следом за Этиаран.

Глава 9

Джеханнум
Еще до наступления полудня Кавинанта охватила тупая, гипнотическая боль.
Лямки рюкзака, врезавшиеся в плечи, мешали нормальному кровообращению в
руках, усугубляя боль в кистях; от мокрых носков на ногах вздулись волдыри,
которые - и это было невероятно - он остро чувствовал; мышцы от усталости
словно налились свинцом. Но Этиаран упорно, безостановочно шла впереди него
по дну ущелья, и он двигался за ней, как будто влекомый силой ее воли. Глаза
его уже ничего не видели; он утратил всякое чувство времени, пространства -
всего, кроме чувства боли. Вряд ли он заметил, что засыпает, и когда его
встряхнули за плечи и он проснулся, то ощутил лишь какое-то отрешенное,
безразличное удивление.
Он обнаружил, что мог бы случайно свалиться на дно ущелья. Вокруг
сгущались сумерки. Разбудив его, Этиаран протянула ему миску горячего
бульона. Кавинант машинально проглотил его. Когда миска опустела, Этиаран
взяла ее, а взамен подала большую фляжку с молодым вином. Кавинант опустошил
и ее.
Вскоре он почувствовал, как вино словно протягивает изнутри длинные
мягкие пальцы, лаская и расслабляя все ноющие мышцы, вливая в них целебные
соки, так что он уже больше не мог сидеть. Положив под голову рюкзак вместо
подушки, он снова лег и уснул. Последнее, что он увидел, прежде чем глаза
его сомкнулись, была Этиаран, сидевшая по другую сторону чаши с гравием,
покрытая густыми тенями, обратившая лицо к северу.
Утро нового дня было ясным, прохладным и свежим. Когда тьма на небе почти
совсем рассеялась, Этиаран наконец удалось разбудить Кавинанта. Он с
неохотой сел, потирая лицо руками, словно за ночь оно онемело. Прошло
несколько мгновений, прежде чем он вспомнил о вновь обретенной
чувствительности своих нервов; он подвигал руками, пошевелил пальцами, глядя
так, как будто видел их впервые. Они были живые, живые!
Рывком отбросив в сторону одеяло, Кавинант открыл ноги. Натягивая
ботинки, он ощутил острую боль от волдырей. Пальцы ног были такими же
живыми, как пальцы рук.
Страх отдался болью в его животе. С внутренним стоном он спрашивал себя:
- Сколько, ну сколько еще все это будет продолжаться?
Он чувствовал, что долго не выдержит.
Потом он вспомнил, что, когда засыпал вечером, одеяла на нем не было.
Должно быть, это Этиаран укрыла его.
Избегая ее взгляда, он встал и, двигаясь как деревянный, поплелся к
ручью, чтобы умыться. Откуда в ней бралось мужество делать для него подобные
вещи?
Плеская холодной водой себе на шею и лицо, Кавинант почувствовал, что
снова боится своей спутницы.
Но в том, как она себя вела, не было ничего угрожающего. Она накормила
его, проверила повязку на раненой руке, уложила рюкзаки - словом, все делала
так, словно Кавинант был обузой, к которой она уже привыкла. Только темные
круги от бессонницы вокруг глаз да скорбная линия рта говорили о том, что
она держит себя в руках усилием воли.

Когда все было готово в дорогу, Кавинант тщательно осмотрел себя, затем
нехотя закинул на плечи рюкзак и пошел следом за Этиаран по дну ущелья,
словно ее прямая спина была приказом, ослушаться которого он не мог. Прежде
чем день подошел к концу, Кавинант изучил эту спину до мелочей. Она не пошла
бы ни на какие компромиссы: в ней не было ни тени сомнения в своем
авторитете, ни малейшего соболезнования. Хотя мышцы его натянулись и стали
негнущимися, подобными кости, хотя боль в плечах заставляла его сгибаться
под тяжелым рюкзаком и сделала похожим на горбуна, хотя волдыри на ногах
лопнули и ему пришлось снять ботинки и ковылять дальше босиком, как будто
его ограбили разбойники, - ее спина вынуждала его продолжать путь, словно
ультиматум: или иди исполнять свой долг, или сойди с ума, иной альтернативы
я тебе не дам. И Кавинант не мог противоречить ей. Она шла впереди, похожая
на призрак, и он следовал за ней, словно у нее был ключ к его существованию.
Время близилось уже к полудню, когда они вышли наконец из ущелья и
очутились на поросшем вереском склоне горы, почти точно к северу от высокого
мрачного пальца Смотровой Кевина. На западе виднелись Южные Равнины; и
ручей, протекавший по дну ущелья, тоже поворачивал в этом направлении, чтобы
потом, далеко отсюда, слиться с Мифиль. Но Этиаран повела Кавинанта дальше
на север, петляя вдоль попадавшихся время от времени тропинок и через
травянистые поля, окаймлявшие горы справа от них. На западе травянистые поля
равнин заросли маками, алевшими в лучах солнца. А на востоке величественно и
спокойно вздымались горы - на несколько сот футов выше тропинки, выбранной
Этиаран. Здесь заросли вереска сменялись широкими прокосами голубой травы.
Склоны гор были покрыты цветами, над которыми порхали бабочки, здесь же
попадались густые заросли кустарников и группы деревьев - дубов и смоковниц,
изредка попадались вязы и какие-то деревья с золотистыми листьями - Этиаран
называла их золотень, - похожие на клены.
Все краски - деревьев, вереска, маков, алианты, цветов, бесконечного
лазурного неба - были полны весеннего пыла, знаменуя своим буйством и
роскошью возрождение природы.
Но у Кавинанта не было сил воспринимать все это. Он был слеп и глух от
страшной усталости, боли, непонимания. Словно кающийся грешник, он плелся
следом за Этиаран, повинуясь ее молчаливому приказу.
Наконец на землю опустились сумерки. Последние метры Кавинант прошел
совершенно машинально, запинаясь на каждом шагу, хотя в этот раз он не уснул
на ходу, как накануне. Когда Этиаран остановилась и сбросила свой рюкзак,
Кавинант рухнул на траву, словно подрубленное дерево. Его перенатруженные
мышцы сводило судорогами, и он не мог ничего с этим поделать, кроме как
помассировать их рукой. Вынужденный бодрствовать, он помог Этиаран, вытащив
из рюкзаков одеяла, пока она готовила ужин. Тем временем солнце почти совсем
зашло, и его последние лучи испещрили травяное поле полосами янтарного
света, чередующимися с длинными тенями; и когда на небе появились звезды,
Кавинант лег и стал смотреть на них, пытаясь расслабиться с помощью вина.
Наконец он задремал. Но сон его был неспокоен. Ему снилось, что он час за
часом тащится по пустыне, а чей-то издевательский голос призывает его
насладиться свежестью травы. Это видение повторялось и повторялось, словно
навязчивый кошмар, до тех пор пока Кавинант не почувствовал, что злость как
бы выходит из него вместе с потом. Когда наступил рассвет и разбудил его, он
встретил это так, словно его оскорбили.
Он обнаружил, что ноги его окрепли, а порезанная рука почти полностью
зажила. Явная боль утихла. Но его нервы тем не менее не утратили своей
чувствительности. Кончиками пальцев ног он мог нащупать ткань носков, ощущал
легкие прикосновения ветра пальцами рук. Теперь очевидность этих
необъяснимых явлений стала приводить его в ярость. Они являлись
свидетельством здоровья, жизнеспособности - они открывали ту полноту жизни,
которая была доступна ему прежде и обходиться без которой он приучал себя в
течение долгих месяцев, проведенных в прозябании, - и они, казалось,
наводнили его ужасающими подозрениями. Казалось, они отрицали реальность его
болезни.
Но это было невозможно. Или то, или другое, думал он с яростью. Но не то
и другое одновременно. Либо я прокаженный, либо нет. Либо Джоан развелась со
мной, либо она никогда не существовала. Третьего не дано.
С усилием, заставившим его заскрежетать зубами, Кавинант заставил себя
признать, что он - прокаженный, что это все ему снится и что это -
непреложный факт.
Смириться с наличием альтернативы он не мог. Если он спал, то, возможно,
ему еще удастся сохранить здравый рассудок, выжить и продолжать
существовать. Но если Страна была реальна, если она существовала в
действительности - ах, тогда сном была долгая мука проказы, и он уже сошел с
ума без всякой надежды на выздоровление.

Лучше верить во что угодно, но только не в это. Лучше бороться за
нормальный рассудок, что, по крайней мере, он мог воспринять, чем поддаться
на удочку "здоровья", которое не поддавалось никакому объяснению. Он
переваривал эти мысли в течение нескольких часов, пока тащился следом за
Этиаран, но каждый раз находился довод, возвращающий его назад, к тем же
самым исходным утверждениям. Тайна его проказы была единственной тайной, с
которой он мог смириться, принять ее как факт. Она определяла его ответ на
все остальные правильно поставленные вопросы.
Она заставляла его ковылять следом за Этиаран с таким видом, как будто он
был готов наброситься на нее сразу, как только представится возможность.
Однако возникшая перед ним дилемма все же была в некотором смысле
полезна. Ее непосредственное присутствие и осязаемость воздвигли некое
подобие стены между ним и определенными страхами и действиями, пугавшими его
прежде. Отдельные воспоминания о насилии и крови не возвращались вновь. И
гнев его, не подогреваемый стыдом, находился сейчас под его контролем,
представляя собой нечто вроде абстрактной субстанции. Он не побуждал
Кавинанта восстать против бескомпромиссного главенства Этиаран.
В течение всего этого третьего дня ее прямая, неумолимая фигура все так
же выражала молчаливый приказ. Вверх и вниз по склонам, вдоль узких лощин,
вокруг непроходимых зарослей - она все влекла Кавинанта вперед вопреки его
мятущемуся разуму и сопротивляющейся плоти. Но как только наступил полдень,
она внезапно остановилась и огляделась вокруг, словно услышала какой-то
далекий испуганный крик. Ее неожиданное волнение озадачило Кавинанта, но
прежде чем он успел спросить ее, в чем дело, она мрачно двинулась дальше.
Чуть позже все повторилось вновь. На этот раз Кавинант заметил, что
Этиаран нюхает воздух, словно ветер донес до нее какой-то страннодьявольский
запах. Он тоже принюхался, но ничего не почувствовал. - В чем дело? -
спросил он. - Нас снова преследуют?
Этиаран даже не взглянула на него.
- Если бы здесь был Трелл, - рассеянно произнесла она, - возможно, он бы
понял, почему Страна так неспокойна.
И без дальнейших пояснений она вновь поспешно двинулась на север.
В этот вечер они остановились раньше, чем обычно. День подходил к концу,
когда Кавинант заметил, что Этиаран ищет какой-то знак в траве и листьях; но
при этом она никак не поясняла свои действия, так что Кавинанту ничего
больше не оставалось, как смотреть и следовать за ней. Потом вдруг без
всякого предупреждения она резко свернула вправо, и они оказались в
неглубокой долине между двумя горами. Идти приходилось по самому ее краю,
поскольку всю долину покрывали густые заросли кустарника; пройдя несколько
сот ярдов, они вышли к широкой густой рощице на северном склоне. Этиаран
сначала двигалась вдоль края рощицы, а затем внезапно скрылась в ней.
Со смутным удивлением Кавинант приблизился к тому месту, где она исчезла.
Ему удалось разглядеть узкую ленту тропинки, ведущей в глубь рощи. Пришлось
то и дело сворачивать в сторону, следуя по этой тропинке, петлявшей среди
деревьев... Но пройдя футов двадцать, он вышел на открытое место, похожее на
комнату в гуще леса. Она освещалась лучами, проникавшими сквозь "стены",
образованные молодыми деревцами, которые стояли тесными рядами, образуя
неправильный прямоугольник; легкий ветерок шелестел их листвой. Их
переплетенные ветви и листья служили крепкой "крышей" для комнаты. Она была
достаточно велика, чтобы в ней могли разместиться для отдыха три-четыре
человека, и вдоль каждой из ее стен были сделаны насыпи из травы наподобие
кроватей. В одном углу стояло большое дерево с дуплом в стволе, в которое
были встроены полки, уставленные деревянными и каменными горшками и
бутылями. Все вместе выглядело весьма приветливо и уютно.
Пока Кавинант осматривался, Этиаран опустила свой рюкзак на одну из
травяных кроватей и коротко сказала:
- Ну, вот мы и в веймите.
Но, встретив недоуменный взгляд Кавинанта, вздохнула и добавила: - Это
место отдыха путешественников. Здесь найдется еда, питье и постель для
каждого, кто идет этой дорогой.
С этими словами она принялась исследовать содержимое полок, и Кавинанту
пришлось повременить с другими вопросами в надежде, что позднее она будет
более расположена к разговору. Но, наблюдая за тем, как она пополняет
запасами свой рюкзак и готовит ужин, он понял, что она, видимо, никогда не
будет расположена разговаривать с ним, а он был не в том настроении, чтобы
примириться с этим бойкотом. Поэтому, когда с едой было покончено и Этиаран
приготовилась к ночлегу, Кавинант сказал со всей мягкостью, на какую был
способен:
- Расскажите мне о подобных местах поподробнее. Быть может, когда-нибудь
мне это пригодится.

Некоторое время она лежала в сгущающихся сумерках молча, все так же не
поворачивая к нему лица. Казалось, она набирается мужества, но вот наконец
послышался вздох:
- Спрашивайте.
- Много еще мест, подобных этому? - поспешил отозваться Кавинант.
- Да. Их много по всей Стране.
- Откуда? Кто их устраивает?
- Это делается по указанию Лордов. Ревлстон всего один, а люди живут
повсюду - и вот Лорды нашли способ помочь путешественникам, чтобы облегчить
людям путь в Ревлстон и в другие места.
- Ну, а кто же обслуживает их? Я вижу - здесь есть свежая еда.
Этиаран снова вздохнула, словно разговор с Кавинантом был для нее ужасно
тяжелым. Между тем ночь уже вступила в свои права: Кавинант различал лишь
тень Этиаран, устало продолжавшей:
- Среди отродий Демонмглы, переживших Запустение, были такие, кто с
благодарностью вспоминал Лорика Заткнувшего Вайлов. Они стали противниками
юр-вайлов и обратились к Лордам с просьбой доверить им какое-нибудь дело,
как искупление за грехи их племени. Эти существа - вейнхимы - и поддерживают
порядок в веймитах: ухаживают за деревьями, приносят пищу и питье. Но связи
между людьми и вейнхимами очень хрупкие, и вы не увидите ни одного из них.
Они несут эту службу, имея на то свои причины, а вовсе не из любви к нам -
выполняют простые поручения, чтобы возместить хоть частично зло их
могущественного учения.
Тьма вокруг была теперь абсолютно непроницаемой. Несмотря на свое
раздражение, Кавинант почувствовал, что готов уснуть. Он задал еще только
один вопрос:
- Как вы нашли это место? У вас есть карта?
- Карты нет. Веймит - это благо, которое принимает каждый странствующий
лишь только когда сам встречается с ним, - как признак здоровья и
гостеприимства Страны. Их можно обнаружить всегда, когда это необходимо.
Вейнхимы оставляют знаки на прилегающей местности.
Кавинанту показалось, что в голосе Этиаран, напряженном от нежелания
говорить, он уловил ноту одобрения. Это напомнило ему о ее постоянной ноше
противоречий - ее чувство собственной слабости перед лицом опасности,
угрожающей Стране, и ее стремление одновременно наказать и спасти его. Но
вскоре он забыл обо всем этом, поскольку его воображение заполнили образы
веймитов. Окутанный запахом свежей травы, на которой лежал, он быстро
погрузился в сон.
За ночь погода изменилась. В утреннем свете стали видны тяжелые облака,
которые принес с собой порывистый северный ветер, и Кавинант встретил их
мрачным взглядом из-под нахмуренных бровей. Он поднялся прежде, чем его
окликнула Этиаран. Хотя сон его в безопасности веймита был на редкость
крепким, он чувствовал себя таким разбитым, словно всю ночь боролся сам с
собой.
Пока Этиаран готовила завтрак, Кавинант вытащил нож Триока, затем обыскал
полки и нашел миску для воды и маленькое зеркало. Мыла ему обнаружить не
удалось - вероятно, вейнхимы пользовались тем же самым чудесным песком,
который он видел в доме Этиаран. Поэтому ему пришлось заставить себя бриться
без пены. Было странно ощущать в правой руке нож Триока, и он никак не мог
отделаться от мрачного опасения порезать себе горло.
Чтобы набраться мужества, Кавинант стал рассматривать себя в зеркало.
Волосы его находились в страшном беспорядке: заросший щетиной, он немного
смахивал на пророка. Тонкие, крепко сжатые губы напоминали рот
оракула-изваяния, а взгляд воспаленных глаз был твердым и упрямым.
Единственное, чего не хватало для полноты картины, - это легкой примеси
ярости. Пробормотав про себя "Всему свое время", Кавинант поднес лезвие к
лицу.
К его удивлению, оно легко заскользило по коже, и, чтобы сбрить
бакенбарды, Кавинанту оказалось достаточно провести по ним ножом всего лишь
один раз. Вся процедура бритья заняла совсем немного времени, и при этом
результаты оказались весьма удовлетворительными - по крайней мере, по
контрасту с тем, что было раньше. Кроме того - и это было самое главное - он
не поранил себя. Издевательски кивнув собственному отражению, он убрал нож в
рюкзак и принялся за завтрак.
Вскоре он и Этиаран были готовы покинуть веймит. Она подала ему знак,
чтобы он шел вперед; он повиновался, выйдя на тропинку и опередив Этиаран на
несколько шагов, затем остановился, чтобы посмотреть, что она делает. Выйдя
из лесной "комнаты", Этиаран подняла голову, обратив лицо к лиственному
потолку, и мягко сказала:
- Мы приносим свою благодарность веймиту. Для нас большая честь получить
этот дар, и, принимая его, мы оказываем честь дарителю. Мы уходим с миром.
С этими словами она последовала за Кавинантом.
Выйдя из рощи в открытую долину, они обнаружили, что с севера по небу
движутся скопления черных туч. Этиаран напряженно вглядывалась в небо,
принюхиваясь к воздуху; казалось, близость дождя встревожила ее. При виде
такой ее реакции Кавинанту и самому стали казаться зловещими эти кипящие
грозовые облака, и когда Этиаран резко свернула вниз, возобновив путь на
север, он поспешил следом за ней с криком:
- В чем дело?

- Кругом зло да несчастье, - ответила она. - Разве вы не чувствуете
этого? Страна неспокойна.
- Но что именно не так?
- Не знаю, - пробормотала Этиаран так тихо, что Кавинант едва расслышал
ее. - В воздухе какая-то тень. И этот дождь... Ах, Страна! - Но что плохого
в дожде? Разве у вас никогда не бывает дождя весной?
- Только не с севера, - ответила Этиаран через плечо. - Весна приходит в
Страну с юго-запада. Нет, этот дождь двигается прямо с Грейвин Френдор.
Посох пещерника пробует силу - я чувствую это. Мы уже почти опоздали. Ветер
поймал их в свои когти, и теперь каждый шаг давался с трудом - Кавинант,
согнувшись, шел за Этиаран, когда первые капли дождя упали ему на лицо. Он
спросил:
- А что, этот посох действительно может воздействовать на погоду?
- Старые Лорды не использовали его для этой цели - у них не было
намерений применять по отношению к Стране насильственные меры. Но кто может
сказать, что в состоянии сделать подобная сила?
Вскоре гроза разразилась в полную мощь. Ветер сносил струи дождя на юг с
такой стремительностью, что казалось - само небо хлестало водой по ним и по
всему беззащитному живому. Вскоре склоны гор полностью пропитались водой.
Ветер яростно набросился на деревья, рвал и раскидывал траву; он буквально
выдул с гор дневной свет, и земля погрузилась в доисторическую тьму. В
мгновение ока Этиаран и Кавинант вымокли до нитки, задыхаясь в сплошном
потоке воды. Не сбиваться с пути им помогало лишь то, что они все время шли
против яростных порывов ветра. Землю совершенно не стало видно; они ковыляли
вниз по неровным склонам, беспомощно блуждали в потоках глубиной по пояс,
продирались напрямик сквозь заросли кустарника; они боролись с ветром,
словно это был жалящий поток, испускаемый неким Лимбо, какая-то прорва,
безжалостно стремящаяся из никуда в никуда. И все же Этиаран шла вперед
прямая, с бесстрашной решимостью, и страх потерять ее из виду заставлял
Кавинанта ковылять следом за ней.
Но силы быстро покидали его. Собрав остаток воли, он рванулся вперед так,
что заболели легкие, нагнал Этиаран, схватил ее за плечо и крикнул прямо в
ухо:
- Стой! Нам надо остановиться!
- Нет! - крикнула она в ответ. - Мы и так опаздываем! Я не могу
рисковать!
Кавинант едва расслышал ее голос сквозь завывание ветра. Она двинулась
было дальше, и он еще крепче сжал пальцы у нее на плече, выкрикивая:
- У нас нет альтернативы! Мы погибнем!
Ливень обрушился на них с новой силой; на мгновение Кавинант едва не
выпустил Этиаран. Обхватив ее другой рукой, он приблизил к себе ее лицо,
заливаемое струями воды.
- Нужно укрыться! - крикнул он. - Мы должны остановиться!
Сквозь воду ее лицо было похоже на лицо утопленника.
- Невозможно! Нет времени! - ответила она и, внезапно рванувшись,
вырвалась из его рук, уронив его на землю. Прежде чем он опомнился, она
схватила его за правую руку и поволокла по траве и по грязи, как беспомощную
ношу, вопреки противодействию урагана. В ее отчаянном порыве было столько
силы, что она протащила его несколько ярдов, прежде чем он смог выпрямиться
и подняться на ноги.
Как только он стал двигаться самостоятельно, Этиаран отпустила его руку и
устремилась вперед. С криком "Мы должны остановиться, черт возьми!" он
прыгнул на нее. Но она отскочила в сторону и, спотыкаясь, побежала прочь от
него, навстречу урагану.
Кавинант заковылял следом за ней. Несколько долгих мгновений он, скользя,
падая и передвигаясь на четвереньках, пытался дотянуться до ее ускользающей
спины, в нетерпении схватить и остановить ее. Но словно какой-то внутренний
источник питал ее, давал ей силу, делая неуловимой для Кавинанта; вскоре он
прекратил свои попытки. Дождь тормозил его, словно он пытался бежать по дну
глубокого ручья.
Поскользнувшись, он поехал на животе с крутого склона, захлебываясь
грязью. Когда он смог поднять голову и протереть глаза от воды и грязи, то
увидел, что Этиаран исчезла во тьме урагана, словно боялась его, страшилась
его прикосновения.
С трудом поднявшись на ноги, Кавинант взревел, обращаясь к неистовым
тучам:
- Черта с два! Ничего у вас не выйдет!
В этот миг, когда ярость его достигла апогея, огромная белая молния
сорвалась с неба и ударила в землю прямо возле него. Кавинант почувствовал,
что она задела его левую руку.
Разряд отбросил его вверх по склону горы, который был справа от него.
Несколько мгновений он лежал ошеломленный, сознавая лишь силу разряда и
обжигающую боль в руке. Его обручальное кольцо, казалось, воспламенилось. Но
когда он немного пришел в себя, то не заметил никаких ран на руке, и, пока
он искал источник боли, та постепенно прошла. Тряхнув головой, он сел.

Поблизости не было никаких следов от удара молнии. Погруженный в оцепенение,
Кавинант чувствовал, что что-то изменилось, но не мог определить, что
именно. Он с трудом поднялся на ноги и тут же увидел Этиаран, лежавшую в
двадцати ярдах впереди на склоне холма. Голова его все еще кружилась от
ошеломления, но он осторожно двинулся к ней, сосредоточив на движении все
свое внимание. Она лежала на спине, очевидно не раненая, и смотрела, как он
приближается. Когда Кавинант подошел, она с удивлением спросила:
- Что вы сделали?
Звук ее голоса помог ему вернуть самообладание. Он смог произнести вполне
членораздельно:
- Я? Ничего.
Этиаран медленно поднялась. Стоя перед Кавинантом, она мрачно и с
сомнением взглянула на него и сказала:
- Нам что-то помогло. Видите, ураган затих. И ветер переменился теперь он
дует как положено. Грейвин Френдор теперь не угрожает нам. Благодарите
Страну, Неверящий, если это действительно не ваша заслуга.
- Разумеется, не моя, - пробормотал Кавинант. - Я не умею управлять
погодой. - В его голосе не было грубости. Он удивился своей неспособности
самому обнаружить, что же изменилось вокруг. То, что сказала Этиаран, было
очевидно. Ветер переменился, его сила значительно уменьшилась. Дождь шел так
же беспрестанно, но без прежней ярости: теперь это был всего лишь
основательный весенний дождь.
Кавинант снова тряхнул головой. Он чувствовал себя до странного
неспособным что-либо понять. Но когда Этиаран мягко спросила:
- Ну, что, идем дальше? - Он услышал в ее голосе нотку невольного
уважения. Казалось, она все же думала, что ураган стих благодаря ему. Он
оцепенело пробормотал:
- Разумеется, - и снова пошел следом за Этиаран.
Весь остаток дня шел тот же чистый дождь. Кавинанта не покидало чувство
умственной заторможенности, и единственными внешними факторами, проникавшими
в его сознание, были сырость и холод. Большая часть дня миновала незаметно,
как один долгий рывок сквозь промозглость и холод. К вечеру Кавинант уже
настолько пришел в себя, что смог обрадоваться, когда Этиаран нашла новый
веймит, и пока его одежда сушилась возле жара гравия, он тщательно осмотрел
себя на предмет скрытых травм. Все случившееся по-прежнему удивляло его. Он
не мог отделаться от странного ощущения, что та сила, которая укротила
ураган, необъяснимо изменила и его самого.
Утро следующего дня было ясным и торжествующим, и путники покинули веймит
рано на рассвете вновь наступившей весны. После напряжения предыдущего дня
Кавинант чувствовал острую настороженность к этой ликующей свежести воздуха
и сверканию росы на траве, к блеску вереска и пьянящему аромату драгоценных
ягод. Страна поразила его своей красотой, словно он никогда не видел ее
прежде. Ее реальность, жизненность была до странного доступна его чувствам.
Он чувствовал, что может видеть, как весна циркулирует внутри деревьев,
травы и цветов; слышать возбуждение в птичьих голосах, обонять свежесть
бутонов и почек и чистоту воздуха.
Потом Этиаран внезапно остановилась и осмотрелась. Когда она втянула
носом воздух, черты ее исказила гримаса отвращения и тревоги. Она повела
головой, словно пытаясь засечь источник угрозы.
Кавинант последовал ее примеру, и тотчас его охватила дрожь предчувствия
опасности. Он почувствовал, что в воздухе на самом деле что-то не то, что-то
фальшивое. Этого не было в непосредственной близости - запах деревьев, травы
и цветов, благоухающих после дождя, были такими, какими им положено быть, но
это примешивалось к ним, как нечто тревожное, неуместное, неестественное.
Кавинант инстинктивно понял, что это был запах болезни - запах
преднамеренного зла.
Спустя мгновение ветер переменился и запах исчез. Но эта примесь зла
обострила все чувства Кавинанта; контраст усилил впечатление того, что все
окружавшее его было реальным. Сделав интуитивное усилие, он осознал
перемену, произошедшую внутри него. Каким-то образом, совершенно ошеломившим
Кавинанта, чувства его перешли в новое качество. Он смотрел на траву, вдыхал
ее свежесть - и видел ее зелень, ее бьющую ключом жизнь, ее уместность в
окружающем мире. Переведя взгляд на росшую поблизости алианту, он ощутил
исходящее от нее такое чувство силы и здоровья, которое потрясло его.
Мысли его закружились, смешались, затем внезапно прояснились вокруг
образа здоровья. Он видел здоровье, чувствовал по запаху естественную
пригодность к жизнеспособности, ощущал истинную роскошь и изобилие весны.
Здоровье было очень ярко и живо вокруг него, как если бы дух жизни Страны
стал осязаемым воплощением. Это было похоже на то, как если бы он попал без
всякого предупреждения в абсолютно иную вселенную. Даже Этиаран - она
смотрела на его восторг с озадаченным удивлением - была окружена ореолом
явного здоровья, хотя ее жизнь осложнялась тревогами, усталостью, болью,
необходимостью принимать решения.

- Черт возьми, - подумал про себя Кавинант. - Неужели ореол проказы столь
же очевиден для нее? Тогда почему она не понимает? - Он отвернулся от ее
взгляда, обдумывая способ, каким можно было бы проверить свои и ее глаза.
Спустя мгновение он заметил рядом с одной из горных вершин деревозолотень, с
которым, казалось, что-то было не в порядке. Во всех отношениях, доступных
чувствам Кавинанта, оно было нормальным и здоровым, но при этом таило в себе
выражение какого-то внутреннего недуга, какой-то странной печали - во всяком
случае, так показалось Кавинанту. Указывая на дерево, Кавинант спросил
Этиаран, что она видит.
Этиаран мрачно ответила:
- Я не принадлежу к числу мастеров учения лиллианрилл, но все-таки вижу,
что золотень умирает. Какая-то болезнь поразила ее сердцевину. Разве вы не
замечали подобных вещей прежде?
Он покачал головой.
- Тогда как живет тот мир, из которого вы пришли?
Казалось, ее пугает возможность существования такого места, где само
здоровье неразличимо.
В ответ на ее вопрос Кавинант лишь пожал плечами. Он хотел бросить ей
вызов, выяснить, что она видит в нем. Но потом он вспомнил, как она однажды
сказала: "Вы закрыты для меня".
Теперь он понимал, что она имела в виду, и это понимание дало ему чувство
облегчения. Тайна его болезни оставалась нетронутой, целой. Он сделал жест в
направлении северо-запада, и когда через секунду она продолжила путь, он
последовал за ней с радостью. И надолго забыл о себе, созерцая окружавшее
его повсюду здоровье.
Постепенно, по мере того, как полдень сменялся сумерками и затем -
темнотой ночи, Кавинант привыкал видеть здоровье за разнообразными красками
и формами, попадавшимися на глаза. Еще дважды его ноздри улавливали едва
различимый запах зла, но поблизости от притока реки, возле которого Этиаран
решила остановиться на ночлег, он не смог его нигде обнаружить. Кавинант
подумал, что теперь можно спать спокойно.
Но каким-то образом розовые сновидения о духовном здоровье и красоте
превратились в кошмар, в котором пахнущие здоровьем формы скидывали вдруг
свои оболочки и оказывалось, что на самом деле они отвратительные,
разлагающиеся, гадкие. Кавинант был рад проснуться и даже рад был
подвергнуть себя риску бриться без помощи зеркала.
На шестой день запах зла стал ощущаться постоянно и становился сильнее по
мере того, как Этиаран и Кавинант прокладывали свой путь к подножию гор. На
рассвете короткий весенний дождь намочил их одежду, но не вымыл запах из
воздуха. Этот запах беспокоил Кавинанта, возбуждал в нем тревогу, и в конце
концов он стал чувствовать себя так, если бы прямо в сердце ему было
нацелено холодное лезвие ужаса.
Тем не менее он не мог определить источник и природу запаха. Тот сочился
прямо сквозь благоуханный букет трав, густых зарослей орляка и алианты,
сквозь красоту полных жизни холмов, словно зловоние разлагающегося трупа
где-то на границе его обоняния.
Наконец переносить это молча стало невозможно. Поравнявшись с Этиаран,
Кавинант спросил:
- Вы чувствуете этот запах?
Даже не взглянув на него, она мрачно произнесла:
- Да, Неверящий. Я его чувствую. И это становится мне понятно.
- Что он означает?
- Он означает, что мы идем навстречу опасности. Вы не ожидали этого?
Это и так очевидно, черт побери! Кавинант задал вопрос по-другому:
- Но откуда он исходит? Что его порождает?
- Откуда я знаю? - огрызнулась Этиаран. - Я не оракул.
Кавинант едва удержался от ответной грубости. Это стоило ему немалых
усилий.
- Но так что же все-таки это такое?
- Это убийство, - без всякого выражения произнесла Этиаран и, ускорив
шаг, вновь ушла вперед. "Не проси, чтобы я забыла", - снова говорила ее
спина, и Кавинант, кипя от злости, последовал, спотыкаясь, за ней. Холодная
тревога еще ближе придвинулась к его сердцу.
К полудню он почувствовал, что запах усиливается буквально с каждым
шагом. Его глаза шарили вверх и вниз по горам, словно он ожидал в любой
момент увидеть источник запаха. Его ноздри болели от постоянного вдыхания
этого зловония. Но при этом он не воспринимал ничего - ничего, кроме
извилистой тропинки, по которой шла Этиаран сквозь заросли, долины, и
овраги, и нагромождения выветренных горных пород, ничего, кроме здоровых
деревьев, кустарников, цветов и зеленой травы, буйства зеленой весны, и
ничего, кроме усиливавшейся угрозы какого-то зла в воздухе. Это была едкая и
резкая угроза, и Кавинант смутно чувствовал, что ее источник будет ей под
стать.
Это ощущение усиливалось в течение некоторого времени, казалось, до
безграничности. Но затем внезапная перемена в напряжении спины Этиаран дала
Кавинанту знать, что необходимо быть готовым ко всему, и тут же раздался ее
шепот, приказывающий остановиться. Она только что обогнула край холма, и
теперь ей была видна лощина впереди нее. На мгновение она застыла, слегка
пригнувшись и вглядываясь в лощину. Потом побежала вниз с холма.

Кавинант немедленно последовал за ней. В три прыжка он достиг того места,
где она остановилась. Внизу, на дне лощины, находилась, словно островок на
широкой просеке, небольшая рощица. Ничего дурного в ней как будто бы не
было. Но запах стал совершенно невыносимым, и Этиаран бежала прямо по
направлению к этой рощице. Кавинант припустил за ней.
Она резко остановилась на восточной стороне от деревьев. Лихорадочно
дрожа, она огляделась вокруг с выражением ужаса и ненависти, словно хотела
войти в рощу, но у нее не хватало мужества. Потом она громко, с ужасом
выкрикнула:
- Вейнхим? Меленкурион! Ах, клянусь семью, какое зло!
Поравнявшись с Этиаран, Кавинант увидел, что она с выражением молчаливого
крика смотрит на деревья. Сцепленные руки ее были прижаты ко рту, а плечи
тряслись.
Вглядевшись в рощу, Кавинант заметил узкую тропинку, ведущую внутрь.
Повинуясь внезапному импульсу, он двинулся вперед, продираясь сквозь ветки
деревьев. Через пять шагов он очутился на открытом месте, весьма похожем на
те веймиты, которые он уже видел. Эта "комната" была круглой, но имела точно
такие же стены, образованные деревьями, сплетенную из ветвей крышу, постели
и полки.
Однако стены были забрызганы кровью, а в центре на земляном полу лежало
какое-то тело.
У Кавинанта перехватило дыхание, когда он понял, что это не человек.
Очертания фигуры в основном походили на человеческие, хотя туловище было
чересчур длинным, а все четыре конечности - одинаково короткими, что
говорило о способности этого существа передвигаться как в вертикальном
положении, так и на четвереньках. Но подобного лица Кавинант сроду не видел.
Длинная гибкая шея соединяла лишенную волос голову с туловищем; почти на
самой макушке черепа располагалась пара остроконечных ушей; рот был
настолько тонок, что казалось - это просто щель в плоти. А глаз вообще не
было. Середину лица занимали две зияющие ноздри, окруженные толстой мясистой
мембраной. Больше на этом лице не было ничего. Грудь существа в центре
пронзал, пригвождая его к земле, длинный железный костыль.
И над всем этим стояло такое зловоние насилия, что Кавинанта затошнило.
Первым его побуждением было бежать. Он страдал проказой, и потому мертвые
существа были опасны для него. Но он заставил себя остаться, из сумятицы
своих чувств выловив тем временем первоначальное впечатление. При первом
взгляде на это существо ему показалось, что с его смертью Страна избавилась
от чего-то отвратительного. Но вскоре его глаза и нос подсказали ему, что
это не так. Зло, угнетавшее его чувства, исходило от убийства - от костыля,
а не от существа. Его плоть имела запах растерзанного здоровья; она была
естественна, уместна - вполне нормальная часть здоровой жизни Страны.
Зажав нос, чтобы не чувствовать зловония преступления, Кавинант
повернулся и вышел.
Оказавшись вновь под солнечным светом, он увидел, что Этиаран опять
уходит на север, почти добравшись до самого выхода из лощины. Его не нужно
было подгонять для того, чтобы он последовал за ней; кости его ныли от
желания оказаться как можно дальше от оскверненного веймита. Он бросился
следом за Этиаран с такой поспешностью, словно сзади лязгали клыки, угрожая
схватить его за ляжки.
Весь остаток дня он черпал силы в мыслях о том, что с каждым шагом
удаляется от страшного места. По мере того как они спешили вперед,
пропитанность воздуха жутким запахом стала постепенно уменьшаться. Но
окончательно он не исчезал, оставаясь на некоем постоянном уровне. Когда
Кавинанту и Этиаран пришлось остановиться для ночлега, причиной чему
послужили усталость и темнота, его охватило непреодолимое чувство, что
главные тревоги еще впереди, что убийца вейнхима находится где-то к северу
от них, вызывая беспокойство и страх. Этиаран, казалось, разделяла его
подозрения; она спросила его, умеет ли он пользоваться ножом, который несет
с собой.
Через некоторое время, оставив безуспешные попытки уснуть, Кавинант
заставил себя спросить Этиаран:
- Может быть, нам следовало... Похоронить его?
Она тихо ответила со своего невидимого в темноте ложа по ту сторону ямы с
гравием:
- Они не одобрили бы нашего вмешательства. Они сами позаботятся о нем. Но
меня страшит то, что они могут разорвать из-за этого свои связи с Лордами.
Ее слова вызвали у Кавинанта холодный озноб, объяснить причину которого
он не мог, и он полночи лежал, не в силах уснуть, под холодным насмешливым
взглядом звезд.
Рассвет нового дня ознаменовался скудным завтраком. Этиаран планировала
пополнить запасы провизии накануне в очередном веймите, и теперь у нее не
было вина, а хлеба и других продуктов осталось очень мало. Но все же голод
им не грозил - вдоль всего пути в изобилии росли драгоценные ягоды. Однако
начать путь им пришлось без горячей пищи, способной подкрепить их после
холодной, беспокойной ночи. И им пришлось идти в том же направлении, которое
избрал убийца вейнхима. Кавинант почувствовал, как им овладевает гнев,
словно чутье подсказывало ему, что убийство было совершено специально ради
него. Впервые за несколько дней он позволил себе вспомнить про Друла и Лорда
Фаула. Он знал, что любой из них был способен убить вейнхима и даже сделать
это безо всякой причины. И по меньшей мере один из них - Презирающий - мог
без труда узнать, где он находится. Однако день прошел без злоключений.

Смутная постоянная тревога в воздухе не становилась сильнее, а алианты
вокруг было полно. По мере того как все новые лиги оставались позади, гнев
Кавинанта понемногу утихал. Он расслабился, созерцая окружающее его со всех
сторон здоровье, с неослабевающим удивлением глядя на деревья -
величественные дубы и благородные вязы, на внушающие спокойствие кроны
золотней, на чудесные узорчатые листья мимозы, на гибкие молодые побеги
акации - и на спокойные древние очертания гор, похожие на сонные головы,
склонившиеся на покатое плечо западных равнин. Подобные картины вызывали у
него новое чувство пульсации жизни - пульс поднимающихся соков самой
каменной основы Страны. Как контраст этому, преследующая их скверна смерти
казалась одновременно и мелкой, незначительной - малозначимой рядом с
необъятной обильной жизненностью гор, - и гадкой, словно акт жестокости,
совершенный по отношению к беззащитному животному.
На следующее утро Этиаран изменила свой курс, повернув слегка на восток,
так, что теперь она и Кавинант постепенно забирались все глубже в сердцевину
гор. Они шли по извилистому пути, держась преимущественно долины, которая
пролегала между горами, вытянувшись в северном направлении. И когда солнце
село уже довольно низко, погрузив в тень восточные склоны, путешественники
вдалеке увидели настволье Парящее.
Пока они приближались, Кавинант успел как следует рассмотреть селение на
дереве и с дальнего, и с близкого расстояния. На его взгляд, высота дерева
достигала четырехсот футов, а ширина ствола у основания - добрых тридцати
футов. Сучья начинали расти на высоте сорока-пятидесяти футов над землей,
сменяясь неожиданно мощными горизонтальными ветвями, образующими по
очертанию полуовал с расплющенной макушкой. Все дерево настолько изобиловало
ветвями и листьями, что большая часть селения была не видна, но Кавинант
разглядел несколько лестниц между ветвями и вдоль ствола, а в нескольких
особенно густых местах на ветвях он, как ему показалось, различил очертания
жилищ. Что же касается людей, то в данный момент если кто-то из них и
передвигался в листве, то благодаря искусному камуфляжу заметить это было
совершенно невозможно.
- Это настволье Парящее, - сказала Этиаран, - где обитают люди племени
учения лиллианрилл, в то время как подкаменье Мифиль населяют люди племени
учения радхамаэрль. Однажды я уже побывала здесь, когда возвращалась из
лосраата. Жители настволья - очень милый народ, хотя я не понимаю их
древесного учения. У них мы найдем приют и пищу, а может быть, они нам еще и
помогут. Как говорится: "За правдой иди к радхамаэрль, а за советом - к
лиллианрилл". А мне сейчас хороший совет нужен, как никогда. Идем.
Она повела Кавинанта через поляну к подножию гигантского дерева.
Им пришлось обогнуть покрытый грубой корой ствол, чтобы зайти с
северо-западной стороны, где они обнаружили большое естественное дупло с
полым основанием. Дупло несильно углублялось в дерево, размеры же его были
таковы, что внутри помещалась спиральная лестница. Над первым толстым суком
было еще одно дупло, из которого наверх шло уже несколько лестниц. При виде
такого устройства Кавинант ощутил дрожь, вызванную давним его страхом перед
высотой, о котором он уже почти позабыл с тех пор, как пережил тяжкое
испытание при спуске со Смотровой Кевина. И теперь он не испытывал ни
малейшего желания карабкаться по этим лестницам.
Но оказалось, что взбираться наверх не придется. Дупло, служившее входом
в ствол, было закрыто тяжелыми деревянными воротами, и поблизости не было
никого, кто бы мог их открыть. И вообще, вокруг было чересчур тихо и темно,
чтобы это место могло подходить для человеческого жилища.
Сумерки все сгущались, а сквозь нависавшую над головой лиственную массу
не пробивалось ни единого огонька и тишина не нарушалась ни единым звуком.
Кавинант взглянул на Этиаран и увидел на ее лице недоумение.
Положив руки на засовы ворот, она сказала:
- Что-то тут не так, Томас Кавинант. Когда я была здесь в последний раз,
по поляне бегали дети, по лестницам двигались люди и у входа не было никаких
ворот. Что-то не так. И все же большой беды я не чувствую. Здесь зла не
больше, чем где-либо еще вдоль нашей дороги.
Отступив на шаг от ворот, она подняла голову и крикнула:
- Эй! Настволье Парящее! Мы - путешественники, люди Страны!
Путь наш долог, будущее наше скрыто во мраке! Что стало с вами? - Ответа
не последовало, и она с раздражением продолжила: - Я бывала здесь прежде! В
те дни говорили, что гостеприимство жителей настволья не имеет себе равных!
И это вы называете дружбой с землей?
Внезапно сзади них раздался какой-то тихий шелест. Повернувшись Кавинант
и Этиаран обнаружили, что находятся в окружении семи или восьми человек,
сжимавших гладкие деревянные кинжалы. Инстинктивно они попятились назад, к
воротам. Приближаясь к ним, один из мужчин сказал:
- Значение слова "дружба" меняется со временем. Мы видели тьму и слушали
дурные вести. Мы должны быть уверены в чужеземцах.

В руке говорившего зажегся факел. В его свете Кавинант смог разглядеть
жителей настволья. Все они были высокие, стройные и гибкие, со светлыми
волосами и ясными глазами. Их одежда была того же цвета, что и ствол дерева,
на котором располагалось настволье, и, казалось, облегала их тела так, чтобы
за нее не цеплялись сучья. У каждого в руках был заостренный кинжал из
отполированного дерева, тускло мерцавшего в свете факелов. Кавинант
совершенно растерялся, но Этиаран поправила свою накидку и с суровой
гордостью ответила:
- Тогда, если вам надо знать точно, я - Этиаран, супруга Трелла из
подкаменья Мифиль. А это - Томас Кавинант Неверящий, и у него послание к
Лордам. Мы пришли с миром и по нужде, в поисках безопасности и помощи. Я не
знала, что в ваших обычаях превращать чужеземцев в пленников. Человек,
держащий факел, выступил вперед и учтиво поклонился.
- Когда мы убедимся, что все, сказанное вами, - правда, мы попросим
извинить нас. Но до этого времени вы должны пойти со мной туда, где вас
можно будет проверить. Мы видели странные приметы и теперь замечаем их все
больше, - он кивнул на Кавинанта. - Будьте уверены, что, выбрав доверие или
недоверие, мы не ошибемся. Так вы идете со мной?
- Хорошо, - вздохнула Этиаран. - Но если бы вы были гостем подкаменья
Мифиль, с вами не стали бы так обращаться.
Человек с факелом ответил:
- Прежде чем презирать нашу осторожность, пусть жители подкаменья сначала
испытают наши беды. А теперь идите за мной.
С этими словами он подошел к воротам, чтобы открыть их.
Кавинант почувствовал замешательство. Он не был готов к тому, чтобы
взбираться в темноте вверх по высокому дереву. Даже при свете, когда он мог
бы видеть то, что делает, это испытание было бы для него слишком тяжким, а
при одной лишь мысли о том, какому риску он подвергнется ночью, в голове его
гулкими ударами начал отдаваться пульс. Отступив в сторону от Этиаран, он
сказал, не в силах удержать дрожь в голосе:
- Забудьте об этом.
Прежде чем он успел отреагировать, двое мужчин схватили его за руки. Он
попытался вывернуться, но они держали его, приподняв руки вверх, к свету
факелов. Мгновение жители настволья смотрели на его руки - на кольцо на его
левой руке и на шрам на правой - так, словно увидели какого-то вурдалака или
упыря. Потом человек с факелом резко произнес:
- Взять его!
- Нет! - громко запротестовал Кавинант. - Вы не понимаете. Я не выношу
высоты. Я упаду.
Когда же, схватив за локти, его поволокли к воротам, он завопил:
- Черт побери! Вы хотите убить меня!
Его конвоиры на мгновение остановились. Кавинант услышал крики, но в
своем страхе, смущении и злобе не понял их. Затем предводитель сказал: -
Если ты не умеешь хорошо лазить, тебя не будут заставлять делать это.
В следующее мгновение рядом с Кавинантом упал конец веревки.
Двое мужчин немедленно привязали к ней Кавинанта за запястья. Прежде чем
он успел понять, что происходит, веревка туго натянулась. И он поднялся в
воздух, словно абсолютно беспомощный мешок.
Ему показалось, что Этиаран издала крик протеста, но так ли это было на
самом деле, он не был уверен. Внутренне проклиная все и вся, он напряг
плечи, чтобы уменьшить нагрузку на запястья, и диким взглядом уставился
вверх, в темноту. Того, кто тянул веревку, совершенно не было видно - в
исчезающем свете факела казалось, что веревка устремляется в бесконечность,
- и это лишь усиливало его страх.
Вскоре свет факела окончательно растворился в темноте.
В следующее мгновение тихий шелест листьев подсказал ему, что он достиг
уровня первых ветвей. Он увидел желтое мерцание сквозь листву, окружавшую
первую "лестничную площадку".
Но веревка потащила его выше, на верхние этажи селения.
Собственные движения заставляли Кавинанта слегка раскачиваться, так что
время от времени он задевал телом листву. Но это были его единственные
контакты с деревом. Он не видел огней, не слышал голосов; очертания мощных
ветвей скользили мимо него, словно он возносился на небо. Вскоре его плечи
сильно заныли, а руки онемели. Вытянув шею и задрав голову вверх, он
всматривался в кромешную тьму, как если бы шел ко дну.
- Адское пламя! Ах-х!
Затем без всякого предупреждения его движение прекратилось.
Прежде чем он смог прийти в себя, зажегся факел, и оказалось, что его
голова находится на уровне ног троих мужчин, стоящих на толстой ветке. Во
внезапно вспыхнувшем свете они показались идентичными тем людям, которые
связали Кавинанта внизу, но на голове одного из них был небольшой венок из
листьев. Двое других мгновение рассматривали Кавинанта, затем протянули
руки, схватили его под руки и втащили на ветку, на которой стояли. Как
только под ногами у Кавинанта оказалась твердая поверхность, веревка
ослабла, и он смог опустить руки.

Его запястья были все еще связаны, и он попытался ухватиться за одного из
стоявших рядом мужчин, чтобы не свалиться с ветки. Руки его ничего не
чувствовали; он не мог пошевелить ими. Внизу под ним словно голодный зверь
расстилалась тьма. Хватая ртом воздух, Кавинант рванулся к людям, пытаясь
заставить их спасти его. Они грубо подхватили его, и, поскольку ноги
Кавинанта отказывались держать его собственный вес, им пришлось тащить его
вдоль сука до широкого дупла в стволе. Оно было превращено в нечто наподобие
зала, и Кавинант тяжело опустился на пол, охваченный дрожью облегчения.
Вокруг него тотчас началась какая-то суета, постепенно все нараставшая.
Он не обращал на нее внимания; глаза его были закрыты, чтобы дать сознанию
возможность сосредоточиться на надежной стабильности пола и на боли, с
которой кровь вновь приливала к кистям и предплечьям. Боль была мучительной,
но он переносил ее молча, стиснув зубы. Вскоре руки начало покалывать, а
пальцы распухли и им стало горячо. Кавинант согнул их, сжал кулаки.
- Адское пламя! Черт бы побрал все это! - бормотал он в ритм с бешеным
биением собственного сердца.
Наконец он открыл глаза.
Он лежал на гладкой деревянной поверхности в центре несметного количества
концентрических кругов ствола. Годовые кольца, казалось, сфокусировались
вокруг него, словно его поместили в центр огромной мишени. Руки отказывались
ему служить, но он заставил себя принять с их помощью сидячее положение.
Затем он посмотрел на свои ладони. На запястьях остались следы от веревок,
но они не кровоточили.
Ублюдки!
Кавинант поднял голову и огляделся.
Зал был около двадцати футов шириной и, казалось, заполнял собой весь
внутренний диаметр ствола. Единственным входом в него служило отверстие,
через которое он сюда попал, а снаружи царила тьма. Но зал был ярко освещен
факелами, которые при горении не давали дыма и, казалось, со временем ничуть
не уменьшались в размерах.
Гладкие стены сверкали, словно отполированные, но потолок, высоко
поднятый над полом, являл собой грубое, необработанное дерево.
Вокруг Кавинанта стояли пятеро жителей настволья - трое мужчин, включая
обладателя венка из листьев, и две женщины. Все они были одеты в одинаковые
костюмы, плотно облегающие их фигуры, хотя и отличающиеся по цвету, и все
они были выше Кавинанта. Их рост казался просто угрожающим, поэтому Кавинант
медленно поднялся на ноги, одновременно снимая с плеч рюкзак.
Спустя еще секунду в зал вошел мужчина, возглавлявший отряд, который
пленил Кавинанта. Его сопровождала Этиаран. Она была цела и невредима, но
выглядела усталой и подавленной, как если бы подъем и недоверие подорвали ее
силы. Увидев Кавинанта, она приблизилась к нему. Одна женщина сказала:
- Только двое, Саронал?
- Да, - ответил спутник Этиаран. - Я все время наблюдал, но, пока они
пересекали южную поляну, других не появлялось. От наших разведчиков тоже не
поступило никаких сведений о других чужаках в горах.
- Разведчики? - спросила Этиаран. - Я не слышала о том, чтобы людям
Страны когда-либо были нужны шпионы.
Одна женщина сделала шаг вперед и ответила ей:
- Этиаран, супруга Трелла, мы знали народ подкаменья Мифиль с тех самых
пор, как вернулись в Страну после наступления новой эры. Среди нас есть и
такие, кто помнит твой визит к нам. Мы знали своих друзей, и цена дружбы нам
тоже известна.
- Тогда чем мы заслужили подобное к себе отношение? требовательно
осведомилась Этиаран. - Мы пришли сюда в поисках друзей.
На этот раз женщина уклонилась от прямого ответа на ее вопрос.
- Поскольку все мы - люди Страны, - сказала она, - и поскольку грозящая
нам опасность - это опасность для всех, я попытаюсь немного сгладить ваше
неприятное впечатление от нашей неучтивости, объяснив наши действия.
Присутствующие сейчас в этом зале в сердце дерева - все хииры настволья
Парящее, вожди нашего народа. Я - Ллаура, дочь Аннамара. А это, - она
кивнула в сторону остальных, - Омоурнил, дочь Моурнила, Саронал, сын
Тиллера, Падрис, сын Миала, Молинер, сын Веймина, и Барадакас, хайербренд
учения лиллианрилл (последний был как раз человеком в венке). Мы приняли
решение не доверять вам и объясним причины такого решения.
Я вижу, вы полны нетерпения, - в голосе ее послышалась горечь. - Что ж, я
не стану утомлять вас подробным рассказом о том губительном ветре, который
время от времени прилетал к нам со стороны Грейвин Френдор. И не стану
описывать жестокие бури или показывать вам тело трехкрылой птицы, погибшей
на вершине нашего настволья, или обсуждать с вами правдоподобность дошедших
до нас слухов об убийстве. Именем Семи! Я должна была бы спеть вам песни
ярости - но я не стану делать этого сейчас. Я скажу вам лишь следующее: не
все слуги Серого Убийцы мертвы. Нам стало известно, что у нас побывал
Опустошитель.

Это имя таило в себе столько опасности, что Кавинант невольно огляделся
вокруг, пытаясь понять, откуда грозит эта опасность. Сначала он ничего не
понял. Но потом заметил, как сжалась при этих словах Ллауры Этиаран, как в
середине ее подбородка задергался маленький мускул, почувствовал в ней
поднимающуюся тревогу, хотя она ничего не сказала вслух, - и понял. Жители
настволья боялись, что она и он могут оказаться слугами Опустошителя.
Не подумав, он пробормотал:
- Это смешно.
Хииры проигнорировали это его замечание. После короткой паузы Саронал
продолжил объяснения, начатые Ллаурой:
- Два дня тому назад, когда полуденное солнце стояло высоко над
горизонтом, когда наши женщины были заняты своими делами и ремеслами, а дети
играли в верхних ветвях дерева, к настволью Парящее подошел незнакомец. Еще
двумя днями раньше внезапно разразилась непонятная злая буря, пришедшая от
горы Грома, а затем так же внезапно сменилась обычной грозой - поэтому в тот
день, когда появился незнакомец, наши сердца были полны радости, ибо мы
полагали, что некая битва, неизвестная нам, выиграна защитниками Страны.
Чужак с виду был похож на обитателя подкаменья и назвался Джеханнумом. Мы
встретили его гостеприимством, принятым повсюду в Стране. Мы не видели
причины не доверять ему, хотя дети бросались от него прочь с недовольными и
испуганными криками. Увы, приходится признать - молодые видят лучше нас,
стариков. Речь его таила в себе злобу и какие-то нелепые намеки, он иронично
высмеивал наши ремесла и обычаи. А мы не могли ему ничего ответить. Но мы
помнили о мире и ничего не предпринимали в течение целого дня.
Между тем намеки Джеханнума стали напоминать предсказания судьбы. Поэтому
мы наконец вызвали его в зал в сердце дерева на собрание хииров. Мы слышали
слова, которые он выбирал для своей речи, - слова, полные ликования и
оскорбляющие Страну. Тогда наши глаза стали видеть яснее, и мы предложили
ему испытание, тест правды ломильялора.
- Ты ведь знаешь о высоком дереве под названием ломильялор, не так ли,
Этиаран, - вступил в разговор Барадакас. - По своим свойствам оно очень
напоминает Оркрест учения радхамаэрль. Это росток Одного Дерева, из которого
был сделан сам Посох Закона.
- Но провести проверку нам не удалось, - резюмировал Саронал. - Когда
Джеханнум увидел высокое дерево, он вырвался от нас и бежал. Мы послали
вслед ему погоню, но он застиг нас врасплох - мы были слишком беспечны и не
готовы к таким дьявольским проделкам - и он намного опередил нас. Он
ускользнул от нас, направившись на восток.
Вздохнув, он закончил:
- В течение дня, прошедшего после этого события, мы предприняли некоторые
шаги для укрепления обороны нашего селения.
Спустя мгновение Этиаран сказала:
- Все ясно. Простите мне мой гнев - он был вызван нетерпением и
незнанием. Но теперь-то вы, конечно, видите, что мы не являемся друзьями
Серого Убийцы.
- В тебе мы видим многое, Этиаран, супруга Трелла, - сказала Ллаура,
пристально глядя на жительницу подкаменья. - Много печали и много мужества.
Но твой спутник закрыт для нас. Может оказаться так, что мы будем вынуждены
взять этого Томаса Кавинанта под стражу.
- Меленкурион! - прошипела Этиаран. - Не выдумывайте! Разве вы не знаете?
Разве вы не рассмотрели его?!
При этих ее словах среди хииров послышалось облегченное бормотание,
подчеркнувшее их напряжение. Сделав шаг к Этиаран, Саронал вытянул правую
руку вперед в приветственном жесте и сказал:
- Мы видели, видели и слышали. Мы доверяем тебе, Этиаран, супруга Трелла.
Ты произнесла имя, которое не призвал бы на помощь Опустошитель даже с целью
спасти своего единомышленника.
Взяв Этиаран за руку, он отвел ее от Кавинанта за пределы центра зала.
Оставшись один, Кавинант внезапно почувствовал себя беззащитным,
уязвимым. Впервые он осознал, насколько стал зависим от ее присутствия, от
ее руководства, если не от ее поддержки. Но он не был предрасположен
пассивно воспринимать угрозы. Мышцы его ног напряглись, готовые повиноваться
первому же его приказу, а глаза быстро скользнули по лицам людей, стоявших у
гладких стен.
- Джеханнум предсказал многое, - сказала Ллаура. - Но об одном тебе надо
знать обязательно. Он сказал, что чудовищное зло в образе Берека Полурукого
приближается к нам с юга, со стороны гор. И вот... - Она указала бледной
рукой на Кавинанта, и голос ее зазвенел от напряжения. - ...И вот перед нами
чужак, явно не имеющий ничего общего со Страной, правая рука которого цела
лишь наполовину, а на левой надето кольцо из Белого Золота. Без сомнения, он
несет Лордам какое-то послание - послание или судьбу! Голосом, в котором
слышались убеждение и мольба, Этиаран сказала:
- Напрасно вы берете на себя смелость судить. Помните о клятве. Вы не
Лорды. И черные слова могут быть как предсказанием, так и предубеждением.

Разве вы доверяете словам Опустошителя?
Барадакас слегка пожал плечами.
- Мы судим не о послании. Наш тест касается лишь самого человека...
Пошарив рукой позади себя, он поднял вверх гладкую деревянную палку в три
фута длиной, с которой была удалена кора. Он держал ее за середину
осторожно, с благоговением.
- Это ломильялор.
Как только он произнес это слово, дерево заблестело, словно его чистую
поверхность смочила роса.
Какого черта, что все это значит? Кавинант постарался быть готовым ко
всему, что бы ни последовало. Но следующее движение хайербренда все же
застало его врасплох. Барадакас замахнулся палкой и запустил ею в
Неверящего.
Тот дернулся в сторону и ухватил летящую на него палку правой рукой. Но
поскольку пальцев на этой руке не хватало, палка выскользнула и упала на пол
с деревянным стуком, показавшимся неестественно громким в тишине зала.
Мгновение все оставались неподвижными, словно застыли, постепенно
осознавая значение всего происходящего. Затем хииры в унисон вынесли вердикт
со всей непреклонностью смертного приговора:
- Высокое дерево отвергает его. Он чужой для Страны.

Глава 10

Празднование весны
Неуловимым движением Барадакас вытащил из-за пояса дубинку и, подняв ее,
двинулся к Кавинанту.
Тот отреагировал так, как требовал инстинкт самозащиты. Прежде чем
хайербренд вплотную подошел к нему, он нагнулся и схватил ломильялор левой
рукой. И когда Барадакас занес дубинку над его головой, он ударил этой
палкой по руке хайербренда.
В веере белых брызг дубинка разлетелась на мелкие щепки. Барадакас был
отброшен назад с такой силой, как если бы его сдуло взрывной волной. Сила
удара отозвалась в руке Кавинанта до самого локтя, и его пальцы на мгновение
онемели. Палка начала выскальзывать из руки. Он тупо смотрел на нее, думая:
"Какого черта?.."
Но потом немое изумление хииров и скорчившегося у стены хайербренда
привели его в чувство.
"Проверять меня? - злобно подумал он. - Ублюдки!"
Он переложил палку в правую руку, держа ее за середину, как это делал
Барадакас. Блестящее дерево палки было скользким на ощупь; оно как бы
просачивалось сквозь пальцы, хотя дерево не обладало способностью двигаться.
Крепко зажав палку в руке, он посмотрел на хииров, вложив в свой взгляд все
негодование, которое возникло в нем из-за их отношения.
- Ну, отчего бы вам теперь еще раз не сказать, что эта штука отвергнет
меня?
Саронал и Ллаура стояли по бокам Этиаран, а Молинер напротив них
прислонился к стене. Омоурнил и Падрис склонились над упавшим хайербрендом.
Пока Кавинант разглядывал все это, Этиаран мрачно смотрела на него.
- Когда-то давным-давно, - сказала она, - когда Высокий Лорд Кевин
доверял Серому Убийце, тот получил бесценные дары - Оркрест и ломильялор.
Легенда говорит, что эти дары вскоре были потеряны - но в то время, когда
Серый Убийца владел ими, они не отвергали его. Отчаяние иногда может
принимать облик правды. Быть может, Дикая Магия сильнее правды.
- Ну, спасибо, - Кавинант с негодованием взглянул на нее. - Что вы
пытаетесь со мной сделать?
Каким-то бесцветным голосом Ллаура ответила:
- Такова легенда. Но мы - всего лишь жители настволья, а не Лорды.
Подобные вещи выше нашего понимания. Наш народ не помнит такого, чтобы за
всю его историю в результате теста правды пострадал хайербренд учения
лиллианрилл. Как говорится в песне: "...Он может спасти или проклясть
Страну". Давайте будем молить его, чтобы он не наслал на нас проклятие за
наше недоверие, - вытянув дрожащую руку в приветствии, она сказала: - Хей,
Неверящий! Прости нас за наши сомнения и будь гостем в настволье Парящее.
Мгновение Кавинант смотрел на нее с горькой усмешкой, кривившей его губы.
Но, встретившись с ее глазами, он почувствовал, что может ощутить
искренность ее извинений. Это сразу охладило его гнев. Терзаемый
разноречивыми побуждениями, он пробормотал:
- Давайте не будем больше об этом.
Ллаура и Саронал поклонились, как бы признавая тем самым, что он принял
ее извинения. Затем они повернулись к Барадакасу, с трудом поднимавшемуся с
пола. На его лице все еще оставалось выражение крайнего изумления. Он
принялся тереть лицо руками, словно бы оно было облеплено паутиной, но при
этом заверил Омоурнила и Падриса, что он цел и невредим. И потом тоже отдал
салют Кавинанту с выражением удивления и страха во взгляде.
Кавинант ответил легким поклоном. Он не стал дожидаться, когда его
попросят, и сам отдал ломильялор Барадакасу, с облегчением избавившись от
этого скользкого и непослушного куска дерева. Барадакас принял палку и криво
усмехнулся ей, как свидетельнице своего поражения. Затем он вновь засунул ее
себе за пояс. Повернувшись к Кавинанту и все так же улыбаясь, он сказал:
- Неверящий, теперь наше присутствие здесь уже необязательно. Ты еще не
ел, и трудности путешествия тяжким грузом лежат на твоих плечах. Согласен ли
ты воспользоваться гостеприимством моего дома?

Приглашение удивило Кавинанта; мгновение он колебался, пытаясь решить,
может ли он доверять хайербренду. Барадакас казался спокойным и дружелюбным,
но его улыбка была более сложной, чем извиняющаяся улыбка Ллауры. Но затем
Кавинант почувствовал, что если уж речь идет о доверии, то с одним
Барадакасом он будет в большей безопасности, чем со всеми хиирами вместе. И
тогда он тихо сказал:
- Вы делаете мне честь.
Хайербренд поклонился.
- Принимая дар, ты делаешь честь дарящему, - он оглянулся на других
жителей настволья, и, когда те кивнули в знак одобрения, он повернулся и
вышел из зала в сердце дерева.
Кавинант взглянул на Этиаран, но та уже о чем-то тихо беседовала с
Сароналом. Без дальнейшего промедления он ступил на широкую ветку следом за
Барадакасом.
Сумрак ночи, нависшей над огромным деревом, теперь рассеивался огнями -
светом домашних очагов жителей настволья. Иллюминация уходила далеко вниз,
однако не до самой земли. Кавинант невольно ухватился за плечо Барадакаса.
- Это недалеко, - мрачно сказал хайербренд. - Надо всего лишь подняться
на следующую ветвь. Я пойду сзади - ты не упадешь. Чертыхаясь сквозь зубы,
Кавинант ухватился за перекладины лестницы. Ему хотелось отступить назад,
вернуться вновь в надежную прочность зала в сердце дерева, но гордость и
злость мешали ему сделать это. К тому же перекладины казались крепкими и
даже чуть ли не клейкими, так что пальцы с трудом отрывались от них. Когда
Барадакас успокаивающим жестом похлопал его по спине, Кавинант неуклюже
начал подниматься. Как и обещал Барадакас, до следующей ветки оказалось
недалеко. Вскоре Кавинант добрался до этой широкой и раскидистой ветви. В
нескольких шагах от ствола она раздваивалась, образуя вилку, и в этой вилке
находился дом Барадакаса. Держась для надежности за плечо хайербренда,
Кавинант добрался до входа и со вздохом облегчения переступил порог. Он
оказался в опрятном жилище из двух комнат, образованном исключительно
ветвями самого дерева. Сплетенные ветви служили полом и стенами, включая
также перегородку между комнатами. А потолок представлял собой купол из
сучков и листьев. Вдоль одной из стен первой комнаты стояли широкие
деревянные чурбаны, служащие стульями, а напротив них - койка. Вся атмосфера
жилища была чистой и теплой, а предметы обстановки говорили о преданности их
хозяина учению. Кавинант нашел это обстоятельство несколько тревожащим,
словно напоминание о том, что хайербренд может оказаться опасным человеком.
Пока Кавинант разглядывал комнату, Барадакас воткнул по факелу в каждую
внешнюю стену и зажег их, потирая руками наконечники и что-то тихо бормоча.
Затем он на несколько минут удалился в соседнюю комнату и вернулся с
подносом, уставленным бутербродами с сыром, большими гроздьями винограда и
деревянным кувшином. Между двумя стульями он установил маленький трехногий
столик, поставил на него поднос и жестом предложил Кавинанту сесть.
При виде еды Кавинант почувствовал, как он голоден: в течение последних
двух дней он не ел ничего, кроме алианты. Он смотрел, как Барадакас на
мгновение склонился над пищей, затем сел. Следуя примеру хозяина, он сделал
сандвичи из сыра и винограда, поместив их между ломтями свежего хлеба, и
щедро налил себе из кувшина вина. В первые минуты он ничего не говорил,
увлекшись едой. Однако он не забывал о том, кто хозяин этого дома и что
произошло между ними.
Предоставив кувшин с вином в полное распоряжение Кавинанта, Барадакас
убрал со стола остатки пищи. Затем, вернувшись из соседней комнаты, где,
видимо, хранились запасы провизии, он сказал:
- Ну что ж, Неверящий, чем я еще могу быть тебе полезен?
Кавинант сделал большой глоток вина, затем спросил как можно небрежнее:
- Ответь. Ты был готов размозжить мне голову - там, полчаса тому назад. И
мне показалось, что тебе здорово досталось при этом... От этого высокого
дерева. Почему ты пригласил меня сюда?
Мгновение Барадакас колебался, словно раздумывая, как много он может
позволить себе сказать. Затем удалился в другую комнату, вернулся с гладким
посохом почти шести футов длиной и сел на кровать напротив Кавинанта.
Разговаривая, он начал полировать белое дерево посоха мягкой тряпочкой.
- На то есть много причин, Томас Кавинант. Тебе нужно место для сна, а
мой дом находится ближе всего к залу сердца дерева, чем у остальных, и это
существенно, если человек не привык лазить по деревьям. Кроме того, ни твое,
ни мое присутствие не обязательно на Совете, который сегодня ночью определит
меры в плане оказания тебе помощи. Этиаран знает Страну - она скажет все,
что касается вашего похода. А Саронал и Ллаура в состоянии оказать любую
помощь, какую она попросит.

Глядя на руки хайербренда и в его светлые, проницательные глаза, Кавинант
ощутил странное чувство, будто его снова проверяют - и что поединок с
ломильялором был лишь началом экзамена, задуманного Барадакасом. Но под
воздействием вина его страхи и напряжение улетучились; он чувствовал себя
спокойно и твердо, сказав:
- Ну, говори дальше.
- Само собой разумеется, что мое предложение гостеприимства можно
расценить и как извинение. Я был готов нанести тебе травму, и это мое
нарушение клятвы Мира требует искупления. Если бы ты показал себя слугой
Серого Убийцы, то было бы достаточно просто взять тебя под стражу. А травма
могла бы лишить Лордов шанса проверить тебя. Так что в этом отношении я был
не прав. И стал еще больше не прав, когда ты поднял ломильялор и его огонь
нанес мне удар. Я надеюсь, что мне удастся исправить мою глупость.
Кавинант почувствовал искренность хайербренда, однако чувство, что его
опять проверяют, не только не развеялось, но даже обострилось. Не отрывая
взгляда от Барадакаса, он сказал:
- Ты все еще не ответил на мой вопрос.
Барадакас, казалось, ничуть не удивился этому и спросил:
- Разве нужны еще какие-нибудь причины? Ты в чем-то упрекаешь меня?
- Ты все еще проверяешь меня, - проворчал Кавинант.
Хайербренд медленно кивнул.
- Возможно. Возможно, так оно и есть. - Он встал и, уперев посох одним
концом в пол, в последний раз провел по нему тряпицей. Потом сказал: -
Смотри, Томас Кавинант - я сделал для тебя посох. Когда я начинал его
делать, то думал, что делаю для себя. Но теперь я знаю, что это не так.
Возьми его. Возможно, он поможет тебе, когда любая другая помощь или совет
будут бессильны. - Увидев в глазах Кавинанта вспыхнувший вопрос, он
продолжил: - Нет, это не высокое дерево. И все-таки он тоже не плох. Позволь
мне подарить его.
Кавинант покачал головой.
- Сначала закончи свою проверку.
Внезапно Барадакас поднял посох и изо всей силы ударил им по дереву у
себя под ногами. Вся огромная ветвь мгновенно содрогнулась, словно ее
встряхнул внезапный порыв ветра; ветки тихонько затрепетали, и жилище
подкинуло, словно суденышко на штормовой волне. Кавинант испугался, подумав,
что дерево падает, и ухватился за стул в панике. Но все закончилось так же
внезапно, как и началось. Барадакас устремил свои светлые глаза на Кавинанта
и сказал:
- Тогда слушай меня, Неверящий. Никакой тест правды не превосходит по
силе того, кто его проводит. А я ощутил твою силу. За всю историю учения
лиллианрилл никто из хайербрендов не подвергался насилию со стороны высокого
дерева. Мы - друзья Одного Дерева, а не враги его. Но по сравнению с тобой я
слаб, как ребенок, - я не могу силой вырвать из тебя правду. Несмотря на то,
что я проверял тебя, ты можешь оказаться самим Серым Убийцей, который
вернулся, чтобы повергнуть во прах всю жизнь Страны.
Обозленный подобным предположением, Кавинант процедил сквозь зубы:
- Это смешно.
Барадакас подошел ближе, не отрывая пристального взгляда от глаз
Кавинанта. Кавинант скорчился под этим взглядом, он чувствовал, как
хайербренд исследует самые отдаленные уголки его сознания, которые он хотел
бы утаить, не раскрывать для посторонних глаз.
"И что может быть у меня общего с этим ублюдком Фаулом? - с горечью
подумал он. - Я вовсе не собираюсь быть у него мальчиком на побегушках".
Глаза Барадакаса на мгновение расширились, и он попятился назад, словно
увидел нечто, поразившее его своей силой. Опустившись на койку, он сидел там
некоторое время, рассматривая свои дрожащие руки, держащие посох. Потом он
сказал, тщательно подбирая слова:
- Действительно. Когда-то, быть может, я стану достаточно мудрым, чтобы
знать, на что можно полагаться. Теперь же мне требуется время, чтобы понять.
Я доверяю тебе, друг мой. В последнем испытании ты не обречешь нас на
смерть. Ну так что? - Он снова протянул Кавинанту посох. - Примешь ли ты мой
дар?
Кавинант ответил не сразу. Его тоже бил озноб, и он тоже должен был взять
себя в руки, чтобы ответить без дрожи в голосе:
- Почему? Почему ты доверяешь мне?
Глаза хайербренда блестели, словно он готов был заплакать, но на губах
его была улыбка, когда он сказал:
- Ты - человек, который знает цену красоте.
Кавинант некоторое время переваривал этот ответ, потом отвернулся.
Его охватило какое-то смешанное чувство стыда; он казался себе нечистым,
запятнанным перед лицом доверия Барадакаса. Но потом он вновь взял себя в
руки. Двигаться. Выжить. При чем здесь доверие? Резким движением он протянул
руку и взял посох.
Тот был кристально чистым на ощупь, словно его вырезали из самого
здорового дерева самые благородные руки. Кавинант сжал его, пристально
разглядывая, словно тот мог вернуть ему утраченную невинность. Чуть позже
Кавинант с удивлением поймал себя на том, что зевает. Только сейчас он
осознал, насколько устал. Он попытался подавить свою слабость, но попытки
привели лишь к тому, что зевота его усилилась.

Барадакас отреагировал на это доброй улыбкой. Он встал с койки и жестом
указал на нее Кавинанту.
Кавинант не собирался засыпать, но как только он принял горизонтальное
положение, выпитое им вино, казалось, ударило в голову, и он почувствовал,
как все вокруг поплыло в такт мерным колебаниям ветвей огромного дерева,
качающихся на ветру.
Спал он как убитый, тревожимый лишь воспоминаниями о намерениях
хайербренда, о его вопрошающих глазах и об ощущении, какое он испытал, когда
ломильялор ускользал из его пальцев, как бы крепко он их ни сжимал.
Проснувшись утром, Кавинант почувствовал, как болят у него запястья - словно
он всю ночь боролся с нечистой силой.
Он открыл глаза и увидел Этиаран, которая сидела у противоположной стены
комнаты и ждала. Увидев, что Кавинант проснулся, она встала и приблизилась к
нему.
- Идемте, Томас Кавинант, - сказала она. - Мы и так уже потеряли целый
рассвет.
Кавинант мгновение пристально смотрел на нее. На ее лице лежала все
сгущавшаяся тень усталости, и он понял, что большую часть ночи она провела в
беседе с хиирами. Но при этом она, казалось, была удовлетворена состоявшейся
беседой, и ее яркий взгляд был почти оптимистичен. Возможно, у нее появилась
какая-то тень надежды.
Кавинант приветствовал все, что могло уменьшить ее враждебность по
отношению к нему, и он бодро вскочил с койки, как бы разделив ее оптимизм.
Несмотря на боль в руках, он чувствовал себя весьма освеженным, словно
окружающая обстановка настволья своим гостеприимством и благотворным
влиянием помогла ему отдохнуть. Проворно двигаясь, он умылся, вытер лицо
пестрым полотенцем из листьев, проверил себя на предмет повреждений и привел
в порядок одежду. На трехногом столике лежал батон. Отрезав от него ломоть
себе на завтрак, Кавинант обнаружил, что тот представляет собой смесь из
мелко перемолотого мяса и муки, запеченных вместе. Жуя, он подошел к одному
из окон.
Этиаран присоединилась к нему, и вместе они устремили взгляд сквозь
сплетение ветвей на север. Вдалеке они увидели реку, текущую почти точно на
восток, а за ней до самого горизонта простирались холмы. Но эти северные
холмы отделялись от тех, по которым путешественники шли от самого подкаменья
Мифиль, не только и не столько этой рекой. Земля за рекой, казалось, была
покрыта рябью, и в свете утреннего солнца почва словно бы струилась над нею,
словно какая-то скрытая скала таранила поверхность Страны, обнаруживая себя
для тех, кто мог ее увидеть. С возвышения, которое представляло собой
настволье, Кавинант смотрел на эту картину и чувствовал, что видит нечто
такое, что превосходит даже его новое восприятие.
- Это Анделейн, - произнесла Этиаран мягко, словно говорила о каком-то
святом месте. - Хайербренд выбрал удачное место для своего жилища - вид
отсюда прекрасный. Здесь река Мифиль течет на восток, прежде чем вновь
повернуть на север, к Грейвин Френдор и Соулсиз. А за ней холмы Анделейна,
богатство Страны. Ах, Кавинант, когда я смотрю на них, один их вид придает
мне мужества. А Саронал указал мне путь, который, быть может, сделает
осуществимой мою заветную мечту - если нам будет сопутствовать удача и
хорошая скорость, мы, возможно, увидим то, что превратит мою глупость в
мудрость. Мы должны идти. Вы готовы?
"Да, - подумал Кавинант, - но только не к тому, чтобы опять лазить по
этому дереву".
Однако он кивнул Этиаран, которая подала ему рюкзак, и, когда она вышла
из дома хайербренда на широкую ветвь, натянул лямки на плечи, стараясь не
обращать внимания на боль в руках. Затем он взял посох, подаренный
Барадакасом, и мысленно приготовился к головоломному спуску с настволья.
Ствол был всего лишь в трех или четырех шагах от крыльца дома, но
двухсотфутовая высота словно заморозила Кавинанта, заставила его опасливо
колебаться, чувствуя, как первые приступы головокружения подтачивают его
решимость. Но, стоя в дверях дома хайербренда, он услышал звуки новых
голосов и увидел детей, снующих в ветвях над его головой. Видимо, они играли
в салочки и в пылу погони прыгали с ветки на ветку так беспечно, словно
падение им абсолютно не грозило.
В следующее мгновение с ветви, находившейся почти в двадцати футах выше
Кавинанта, прямо перед ним спрыгнули двое детей - мальчик и девочка. Девочка
весело гналась за мальчиком, но тот ускользнул от ее протянутой руки и
спрятался за Кавинанта. Из этого убежища он ликующе крикнул:
- Укрытие! Я укрыт!
Кавинант повторил, как во сне:
- Он укрыт.
Девочка засмеялась, сделала обманный бросок вперед и спрыгнула с ветви в
погоне за кем-то другим. Мальчик немедленно рванулся к стволу и стал
стремительно взбираться по лестнице наверх, откуда только что спрыгнул.

Кавинант глубоко вздохнул, сжал для равновесия в руках посох и шагнул от
двери. Неуклюже семеня, он изо всех сил заспешил к относительной
безопасности ствола.
Достигнув ствола, он почувствовал себя лучше. Засунув посох за лямки
рюкзака, он обеими руками ухватился за лестницу, и надежность прикосновения
к ее ступеням вернула ему некоторую уверенность. К тому времени, когда он
преодолел половину спуска, а его сердце уже колотилось не так неистово, он
мог полагаться на себя уже в достаточной мере, чтобы оглядеться вокруг и
осмотреть жилища и людей, мимо которых он спускался. Наконец он добрался до
нижних ветвей и следом за Этиаран спустился по спиральной лестнице на землю.
Там уже собрались хииры, чтобы попрощаться с гостями. Увидев Барадакаса,
Кавинант взял в руки посох, чтобы показать, что он не забыл его, и в ответ
на улыбку хайербренда тоже улыбнулся, хотя это получилось больше похожим на
гримасу.
- Ну, что же, посланцы, - сказала Ллаура, выдержав паузу, - вы сказали
нам, что судьба Страны на ваших плечах, и мы вам верим. Нам грустно, что мы
не можем облегчить тяжесть вашей ноши, - но мы считаем, что в этом деле
никто не может вас заменить. Ту небольшую помощь, которую возможно было
оказать, мы оказали. И теперь нам остается лишь одно: защищать свои дома и
молиться за вас. Ради блага всей Страны мы желаем вам хорошей скорости. А
ради вас самих мы убедительно просим успеть вовремя к празднованию. Для
каждого, кто увидит это торжество, предвидятся великие предзнаменования
надежды.
Этиаран, супруга Трелла, отправляйся с миром и помни о своей клятве.
Помни о пути, который указал тебе Саронал, и не сворачивай с него. Томас
Кавинант Неверящий, чужеземец в Стране, будь правдив и искренен. В час тьмы
вспомни о посохе хайербренда. А теперь - в путь. Ответная речь Этиаран была
официальной, как если бы она выполняла какой-то ритуал.
- Мы уходим, сохранив в душе воспоминание о настволье Парящее как о доме
помощи и надежды.
Она поклонилась, прикоснувшись ладонями ко лбу, и затем широко развела
руки. Кавинант неуверенно последовал ее примеру. Хииры ответили тем же
жестом прощания, означавшим открытость сердца, с церемониальной
медлительностью. Затем Этиаран пошла на север, и Кавинант поплелся следом за
ней, словно листок, влекомый потоком ее решимости.
Ни он, ни она ни разу не оглянулись назад. Покой и восстановление сил,
подаренные им чудесным поселком на дереве, оживили их, вдохнули новую
энергию, дали им импульс к движению вперед. И он, и она - хотя и по разным
причинам - стремились к Анделейну и знали, что Джеханнум направлялся из
настволья Парящее на восток, а не на север. Они спешили вперед через горы,
растительность которых становилась все пышнее, и добрались до берегов реки
Мифиль в начале полудня.
Они перешли ее вброд по широкой отмели. Прежде чем войти в воду, Этиаран
сняла сандалии, и какой-то полуосознанный импульс заставил Кавинанта снять
свои ботинки и носки и закатать брюки.
Ощутив в первый раз пьянящий аромат гор, он почувствовал, что ему это
даже необходимо - перейти Мифиль босиком, что омовение водами этой реки
нужно для более полного восприятия его плотью тонкой сущности Анделейна. И
когда он ступил на северный берег, то обнаружил, что может почувствовать его
жизненность через подошвы ног; теперь даже они способны были воспринимать
здоровье Страны.
Ему так понравилось сильное ощущение гор под ногами, что снова надевать
ботинки не хотелось; но он отказал себе в этом удовольствии, чтобы не
отстать от Этиаран. Он последовал за ней по тропинке, которую указал
Саронал, - самый быстрый и легкий путь через центр Анделейна, - шел и
удивлялся перемене, произошедшей с землей, лишь только они перешли реку.
Он ясно ощущал эту перемену, но в чем конкретно она заключалась постичь,
казалось, было невозможно. Деревья были здесь выше и толще, чем их земные
сородичи; обильная и щедрая алианта покрывала порой целые горные склоны
своей изумрудной зеленью; холмы и овраги заросли буйной ароматной травой,
цветы так весело качались на ветру, словно всего лишь несколько мгновений
назад появились из чрева земли; маленькие лесные зверушки - кролики, белки,
барсуки и тому подобные - сновали вокруг, лишь изредка вспоминая о том, что
им следует опасаться людей. Но перемена в его новом видении была поистине
необыкновенна. Горы Анделейна несли в себе такое чистейшее ощущение
здоровья, какое Кавинант не смог сравнить ни с чем, что он видел раньше.
Аура гармонии была здесь настолько могущественна, что он начал жалеть о
своей принадлежности к миру, где здоровье было неощутимо, неразличимо,
заметно только как некий подтекст, задний фон. Некоторое время он размышлял
о том, какое чувство испытает при возвращении назад, как перенесет свое
пробуждение. Но вскоре красота Анделейна заставила его забыть все эти мысли.

Это была опасная красота - не потому, что она была предательской или могла
нанести вред, но потому, что могла обольстить или совратить. Очень скоро
болезнь, необходимость постоянных самопроверок, отчаяние, гнев - все будет
забыто, потеряно в потоке здоровья, струившегося вокруг Кавинанта без конца
и края.
Затерянный в холмах, окруженный со всех сторон такой осязаемой и
специфической жизненностью, Кавинант начал все более и более удивляться
тому, что Этиаран ничуть не замедлила движения. По мере того как они
продвигались по лучистой, сияющей местности, лигу за лигой углубляясь все
дальше в Анделейн, ему все более хотелось останавливаться возле каждого
нового открытия, в каждой новой долине, аллее или лощине, чтобы не спеша
насладиться увиденным - смотреть на это до тех пор, пока оно не станет
частью его самого, неотделимой, неподвластной любым грядущим испытаниям. Но
Этиаран все так же стремительно шла вперед - подымаясь рано утром, редко
останавливаясь, все время торопясь. Взор ее был устремлен куда-то вдаль, и
усталость, все больше проступавшая в ее чертах откуда-то изнутри, казалось,
никогда не достигнет поверхности. Было совершенно очевидно, что даже эти
холмы бледнели в ее глазах по сравнению с ожидаемым ею загадочным
"празднованием". Кавинанту ничего не оставалось, как только заставить себя
двигаться следом за ней; ее воля не терпела никаких отлагательств. Вторая
ночь, наступившая со времени их ухода из настволья Парящее, была такой ясной
и чистой, что не пришлось останавливаться с заходом солнца, и Этиаран
продолжала идти почти до самой полуночи. После ужина Кавинант некоторое
время сидел, глядя на небо и яркие до боли звезды. Высоко в небе висел
менявший фазу серп луны, и его белое серебро посылало вниз лишь некое
подобие сверхъестественно жуткого света, какой был в его первую ночь в
Стране. Как бы между прочим, он заметил:
- Через несколько дней луна станет темной.
При этом Этиаран пристально взглянула на него, словно подозревая, что он
раскрыл какой-то свой секрет, но ничего не сказала. И Кавинант не знал -
была ли это реакция на воспоминание или на ожидание чего-то предстоящего.
Утро следующего дня было столь же великолепным, как и предыдущее.
Сверкавшая на солнце словно алмазы роса осыпала траву и листья; воздух,
свежий, как первое дыхание весны, был напоен ароматом алианты и вереска,
золотней и пионов, покрывающих склоны гор. Кавинант воспринимал все это с
чувством, похожим на блаженство, с удовольствием следуя за Этиаран на север.
Но в начале полудня случилось нечто, омрачившее его радость, оскорбившее его
до мозга костей. Когда он шел по естественной аллее между густо разросшимися
деревьями на склонах гор, наслаждаясь чудесным ощущением упругой травы под
ногами, внезапно на его пути встретилась торфяная проплешина, такая же
ненадежная и опасная, как яма на зыбучем песке.
Кавинант инстинктивно отшатнулся, отпрянул на три шага назад.
Угрожающее ощущение тотчас же исчезло. Но нервы Кавинанта запомнили
испытанное ощущение от самых подошв на всю длину ног. Он был так удивлен,
так оскорблен, что ему даже не пришло в голову позвать Этиаран. Вместо этого
он осторожно приблизился к месту, где почувствовал угрозу, и попробовал
потрогать его ногой. Однако на этот раз он не почувствовал ничего, кроме
сочной травы Анделейна. Наклонившись, он стал ощупывать руками траву и землю
во всех направлениях в радиусе ярда.
Но то, что испугало его, теперь исчезло, и после нескольких секунд
замешательства Кавинант вновь двинулся вперед. Сначала он шел чрезвычайно
осторожно, ожидая нового подвоха. Однако земля, казалось, была так же полна
чистой звучной жизненности, как и прежде. Вскоре он уже перешел на легкий
бег, чтобы нагнать Этиаран.
К вечеру Кавинант вновь почувствовал зловоние зла, словно наступил ногой
в кислоту. На этот раз его реакция была более быстрой, чем в первый раз, и
он рванулся вперед так, словно спасался от удара молнии, а из его горла
вырвался невольный крик. Этиаран бегом вернулась к нему и увидела, что он
яростно шарит руками по траве, яростно выдирая целые пучки.
- Здесь! - сказал он, ударяя кулаком по земле. - Клянусь дьяволом!
Это было здесь!
Этиаран молча смотрела на него. Кавинант вскочил и гневно указал на
землю.
- Неужели вы этого не чувствуете? Это было здесь! Проклятье! - Руки его
дрожали. - Как вы миновали это место?
- Я ничего не почувствовала, - спокойно ответила она.
Кавинант вздрогнул и опустил руку.
- У меня было такое чувство, словно я... Словно я ступил ногой в зыбучий
песок... Или в кислоту... Или... - Он вспомнил убитого вейнхима....Или в
убийство.
Этиаран медленно опустилась на колени возле того места, на которое
указывал Кавинант. Мгновение она изучала его, затем потрогала руками.

Поднявшись, она сказала:
- Я ничего не чувствую...
- Оно исчезло! - перебил он ее.
- ...Но мне не дано чувствовать все, что чувствуют мастера учения
радхамаэрль, - продолжала она. - А вы ощущали это прежде?
- Да. Один раз. Раньше.
- Ах, - вздохнула Этиаран, - если бы только я была Лордом и знала, что
делать. Где-то глубоко под землей, должно быть, развивается зло -
по-настоящему огромное зло, если даже холмы Анделейна не спасают от него. Но
пока еще оно чувствует себя неуверенно. Оно не задерживается на поверхности.
Мы должны надеяться обогнать его. Ах, человеческая слабость!
С каждым днем наша скорость становится все менее приемлемой.
Этиаран плотно закуталась в накидку и пошла вперед, быстро теряясь в
сгущающихся сумерках. Она и Кавинант шли без остановки до тех пор, пока ночь
не стала непроницаемой, и лишь тонкий серп луны, почти полностью истаявшей,
слабо светил высоко в небе среди звезд.
На следующий день Кавинант наблюдал конвульсии зла, передаваемые травой,
уже чаще. Дважды - утром, и четыре раза - днем и вечером. При этом он каждый
раз с внезапной яростью отдергивал ногу от почвы, и к тому времени, когда
Этиаран остановилась на ночлег, его нервы от кончиков ног до корней зубов
были натянуты как струна и восприимчивы к любому раздражению. Он остро
чувствовал, что такие недобрые места были оскорблением и даже предательством
по отношению к Анделейну, где каждая деталь, каждая линия, каждый оттенок
неба, деревьев и трав поражали своей красотой. Эти предательские ловушки,
боль и зловоние заставляли Кавинанта невольно опасаться самой земли, словно
даже эта основа стала вызывать в нем сомнения.
На пятый день после того, как они покинули настволье Парящее, проплешины
в траве стали попадаться реже, но зато зло, казалось, стало более упорным.
Вскоре после полудня он обнаружил пятно, которое не исчезло после того, как
он в первый раз его коснулся. Когда он вновь поставил на него ногу, то
почувствовал дрожь, словно в земле была какая-то болячка, на которую он
наступил. От этой вибрации нога Кавинанта быстро онемела, а челюсти заныли -
так крепко он сцепил зубы. Однако он не стал отступать. Позвав Этиаран, он
встал коленями на траву и потрогал пятно руками. К своему удивлению, он
ничего не почувствовал.
Этиаран тоже исследовала землю, потом, нахмурившись, посмотрела на
Кавинанта. Она тоже ничего не чувствовала.
Но когда Кавинант прикоснулся к пятну ногой, то снова ощутил вибрацию.
Она передалась в мозг чем-то вроде звука, с каким скребут ржавым железом о
железо; она покрыла его лоб капельками пота; она вызвала рычание в его
горле. По мере того как боль распространялась по костям, посылая вверх по
ноге холодную немоту, Кавинант нагнулся и засунул руки себе под подошву. Но
рука ничего не почувствовала; лишь нога была способна ощущать эту угрозу.
Повинуясь внезапному импульсу, Кавинант сбросил с одной ноги ботинок,
стащил носок и поставил на пятно босую ногу. На этот раз противоречие было
еще более поразительным. Обутой в ботинок ногой он ощущал зло, а босой -
нет. И, тем не менее, его ощущения были абсолютно ясны, зло исходило от
земли, а не от ботинка.
Не долго думая, Кавинант стащил ботинок и носок со второй ноги и
отшвырнул их от себя. Потом он тяжело опустился на траву, зажав обеими
руками гудящую голову.
- У меня нет для вас сандалий, - стесненно сказала Этиаран. - Однако до
конца пути вам потребуется какая-то обувь.
Кавинант едва ли слышал ее. Он остро чувствовал, что распознал опасность,
коробившую его в течение многих дней, хотя он сам того не знал. - Значит,
именно так ты собираешься расправиться со мной, Фаул? прорычал он. - Сначала
мои нервы вернулись к жизни. Затем Анделейн заставил меня забыть... Затем я
сбросил ботинки. Значит, это оно и есть? Нейтрализовать всю мою самозащиту,
чтобы я не был в состоянии уберечься? Значит, именно так ты собираешься меня
уничтожить?
- Мы должны идти дальше, - сказала Этиаран. - Решайте, как вам поступить.
- Решать? Проклятье! - Кавинант вскочил.
Содрогаясь от негодования, он процедил сквозь зубы:
- Это не так-то легко.
Затем он, осторожно ступая, начал искать свои ботинки и носки.
Выжить!
Он крепко зашнуровал ботинки, словно последние были частью доспехов. В
течение всего остатка дня он шарахался прочь от всякого намека на пятно зла
в земле и мрачно следовал за Этиаран с выражением упорства во взгляде, с
решимостью пробиться сквозь зло - зло земли - и сохранить свою независимость
и чувство собственного достоинства. К вечеру эта его решимость, казалось,
увенчалась успехом. После особо злобной атаки в конце дня проявления земной
боли исчезли. Кавинант не знал, вернутся они вновь или нет, но, по крайней
мере, на некоторое время он был от них избавлен. Наступившая ночь была
темной как никогда из-за неба, покрытого тучами, и Этиаран была вынуждена
раньше обычного остановиться на ночлег. И тем не менее отдохнуть ей как
следует - и Кавинанту тоже - не удалось. Мелкий беспрерывный дождь намочил
их одеяла, из-за чего оба не спали большую часть ночи, хотя и расположились
после поисков укрытия под большой раскидистой ивой.

Следующее утро - шестое со дня их ухода из настволья - было ясным и
полным обычной бодрости Анделейна. Этиаран встретила его с нетерпением и
поспешностью, которая выражалась в каждом ее движении, и та манера, в какой
она понуждала Кавинанта поторапливаться, казалось, выражала больше
дружелюбия и общительности, чем когда бы то ни было со времени начала их
совместного пребывания. Ее желание увеличить скорость было заразительно;
Кавинант был рад разделить его, поскольку это избавляло от раздумий о
возможности новых атак зла. Свой путь они продолжили с утра почти бегом.
День был словно специально предназначен для путешествия. Воздух был
прохладным, солнце - ясным и бодрящим, тропинка - прямой и ровной,
пружинящая трава словно помогала каждому шагу Этиаран и Кавинанта. И ее
заразительное нетерпение заставляло Кавинанта преодолевать следом за ней
одну лигу за другой. К полудню Этиаран замедлила шаг, чтобы подкрепиться
драгоценными ягодами, в изобилии покрывающими кусты вдоль тропинки; но даже
при этом скорость ее оставалась немалой, и по мере приближения вечера она
вновь перешла на полубег. Затем еле заметная тропа, указанная ей жителями
настволья, привела путников на край широкой долины. После короткой
остановки, во время которой Этиаран проверила свою ношу, она направилась
прямо вверх по длинному отлогому склону холма, который, казалось, тянулся на
большое расстояние в восточном направлении. Затем она взяла горизонтальное
направление вдоль склона холма, которое провело ее точно между двумя
сросшимися золотнями, росшими в сотне ярдов над долиной, и Кавинант без
лишних вопросов шагал следом за ней, задыхаясь, бегом взбираясь вверх. Он
слишком устал и выдохся, чтобы задавать вопросы.
Так они и поднимались по склону - Этиаран, взбегающая вверх с высоко
поднятой головой и развевающимися волосами, словно она видела перед собою
звездные врата неба, и Кавинант - спотыкающийся, с трудом карабкающийся
следом за ней. Позади них садилось солнце, как бы делая глубокий выдох
облегчения после долго сдерживаемого вдоха. А склон впереди них, казалось,
необъятно простирался до самого неба.
Кавинант был ошарашен, когда Этиаран, добравшись до гребня холма,
внезапно остановилась, схватила его за плечи и закружила, крича с
ликованием:
- Мы здесь! Мы успели вовремя!
Кавинант потерял равновесие и упал на землю. Мгновение он лежал, тяжело
дыша, собирая остатки сил для того, чтобы с удивлением взирать на Этиаран.
Но она не замечала этого. Ее глаза были устремлены вниз, вдоль восточного
склона холма, и голосом, срывающимся от усталости, ликования и благоговения,
она повторяла:
- Банас Ниморам! Ах, радость сердца! Радость сердца Анделейна! Все же я
дожила до этого момента!
Загипнотизированный чарами ее голоса, Кавинант медленно поднялся и
устремил свой взор туда же, словно надеялся постичь воплощенную душу
Анделейна.
И не смог удержаться от стона в первом приступе разочарования. Он не смог
увидеть ничего, что объясняло бы восторг Этиаран, - ничего, что было бы
драгоценнее и чудеснее, чем те многочисленные красоты Анделейна, мимо
которых они промчались с такой небрежностью. Там, внизу, куда он смотрел,
трава переходила в гладкую широкую чашу, похожую на пиршественный кубок
ночного неба. Солнце уже село, и в сумерках очертания чаши расплывались, но
света звезд было достаточно, чтобы видеть, что кругом не было ни деревьев,
ни кустов - ничего, что могло бы возмутить идеально гладкую поверхность
чаши. Она казалась такой безукоризненной, словно поверхность земли посыпали
песком и отполировали. В эту ночь звезды казались особенно блестящими,
словно затмение луны понудило их светить ярче, чем прежде. Но Кавинант
чувствовал, что подобных вещей явно недостаточно, чтобы вознаградить за ту
усталость, которая пронизывала его до мозга костей.
Однако Этиаран не оставила его стон без внимания. Взяв Кавинанта за руку,
она сказала:
- Не спеши осуждать меня, - и потащила его вперед.
Под ветвями последнего дерева, росшего у края чаши, она сняла рюкзак и
села, прислонившись к стволу, глядя вниз, на склон холма. Когда Кавинант
присоединился к ней, она мягко сказала:
- Обуздайте свое безумное сердце, Неверящий. Мы успели сюда вовремя. Это
Банас Ниморам - новолуние в ночь весеннего равноденствия. Во время моего
поколения еще ни разу не было такой ночи, такой поры великолепия и красоты.
Не надо подходить к Стране со своими стандартами и мерками. Подождите. Это
Банас Ниморам, празднование весны - самый чудесный обряд из всех сокровищ
Страны. Если ты не потревожишь воздуха гневом, мы увидим танец духов
Анделейна. - Когда она говорила, в ее голосе была такая глубокая гармония,
как будто она пела, и Кавинант ощутил силу обещаемого ею, хотя и не понял
этого. Сейчас было не время задавать вопросы, и Кавинант приготовился
ожидать обещанного события. Ждать оказалось нетрудно. Сначала Этиаран
передала Кавинанту хлеб и остатки вина, и ужин несколько освежил его. Затем,
по мере того как сгущалась ночь, он обнаружил, что воздух, струившийся к ним
из чаши, оказывает на него успокаивающее, расслабляющее влияние. Вдохнув
всеми легкими, он почувствовал, что этот целебный воздух словно выдувает из
него все страхи и тревоги, полностью заполняет все его существо и погружает
в состояние спокойного ожидания. Он расслабился, отдаваясь омовению
ласкового ветерка, и устроился поудобнее, оперевшись о ствол дерева. Плечо
Этиаран касалось его, овевая теплом, словно она простила его. Ночь
становилась все глубже, звезды ожидающе мигали, и ветерок продувал сердце
Кавинанта, как бы просеивая сквозь него и унося прочь всю паутину и пыль - и
ожидание не было утомительным.

Вдалеке появился первый мигающий огонек - словно знак решимости,
сфокусировавшей в себе всю окружавшую ночь. На окружности чаши Кавинант
увидел пламя, похожее на пламя свечи, - крошечное на таком расстоянии, но
все же ясно различимое, переливающееся желтым и оранжевым так отчетливо,
словно он держал подсвечник в руках. Он почувствовал странную уверенность,
что расстояние не имеет значения; если бы пламя находилось перед ним на
траве, оно было бы по своей величине не больше его ладони.
Когда появился первый дух, из горла Этиаран вырвался вздох, а Кавинант
сел прямее, чтобы лучше сосредоточить внимание.
Прозрачно мерцая и вращаясь, этот огонек стал спускаться вниз, на дно
чаши. Он был как раз на полпути, когда на северном краю чаши появился второй
огонек. Затем еще два духа возникли с южного края - и потом, слишком
внезапно, чтобы их можно было сосчитать, целый сонм огоньков со всех сторон
стал собираться в чашу. Некоторые миновали Кавинанта и Этиаран и с той, и с
другой стороны на расстоянии не более десяти футов, но, казалось, не
заметили наблюдателей; они приближались к чаше, медленно кружась, так,
словно каждый из них был один в горах и не зависел ни от какого свечения,
кроме собственного. Тем не менее огоньки их сливались, образуя над чашей в
своем сиянии золотой купол, сквозь который звезды были едва видны; и время
от времени некоторые духи, казалось, кланялись и вращались друг вокруг
друга, словно разделяя свою радость на пути к центру чаши.
Кавинант смотрел на движение тысяч огоньков, пролетающих над землей на
высоте его плеча и прыгающих в чашу, и едва отваживался дышать. От избытка
изумления он чувствовал себя посторонним нежелательным зрителем, ставшим
причастным к какому-то оккультному обряду - таинству, не предназначенному
для глаз человека. Он стиснул себе руками грудь, словно возможность
досмотреть празднование до конца зависело от того, насколько тихо он будет
дышать; словно он боялся, что любой звук может нарушить феерическое
кружение, спугнуть духов. Затем в скоплении огоньков произошла какая-то
перемена. Высоко в небо поднялась высокая, мерцающая песня без слов -
мелодия, фонтанами бьющая вверх, к звездам. Из центра чаши, где тысячи духов
вращались беспорядочно, каждый сам по себе, стала выстраиваться сверкающая
кружащаяся цепочка танцоров. Каждый дух, казалось, наконец нашел свое место
в огромной замкнутой цепочке, имеющей форму колеса и заполнившей половину
чаши, и затем это колесо начало вращаться вокруг центра. Но в самом центре
огоньков не было; колесо вращалось вокруг ступицы абсолютной тьмы, не
отражавшей свечения духов. Как только песнь заполнила собой ночь, огромный
круг начал вращаться, и каждый огонек при этом танцевал свой особый,
таинственный, не зависящий от других танец, отличающийся движениями и
раскачиваниями, - но каждый огонек тем не менее сохранял свое место в общем
строю. А в пространстве между внутренней ступицей и внешним ободом возникли
другие кольца, так что все колесо состояло теперь из многих колец, каждое из
которых вращалось. И ни один из духов не сохранял долго одного и того же
положения по отношению ко всей фигуре. Огоньки бесконечным потоком струились
сквозь движущийся рисунок, так что по мере вращения колеса отдельные духи
перетанцовывали с места на место, то кружась вдоль внешнего обода, то
вращаясь по спирали через средние кольца, то обвиваясь вокруг ступицы.
Каждый дух двигался и менял место беспрестанно, однако общий рисунок ни на
мгновение не менялся - ни малейшая брешь не нарушала совершенство формы
колеса даже на короткий миг - и каждый огонек казался одновременно и
абсолютно одиноким, таинственно следующим какому-то своему предназначению,
исполняя танец, и неотрывной частью целого. Пока они танцевали, свет их
становился все ярче до тех пор, пока звезды не потускнели на небе,
потерявшись в их сиянии, а ночь не отступила в стороны, подобно отдаленному
зрителю празднования.
И красота, и восторг, вызванный танцем, превратили ожидание Кавинанта в
томительную боль.
Потом в празднестве произошла новая перемена. Кавинант понял это лишь
тогда, когда Этиаран прикоснулась к его руке; это прикосновение привело его
в чувство, и он увидел, что колесо духов медленно наклоняется. При этом оно
сохраняло свою форму и черная ступица не двигалась.
Постепенно поворачивающееся колесо покосилось, по мере того как внешние
духи приближались к зрителям. Вскоре все растущая выпуклость образовала как
бы перст, указывающий на Кавинанта.
В свою очередь Кавинант, казалось, с еще большей силой стал чувствовать
их песню - пронизывающий, экстатический напев; серенаду, столь же страстную,
как погребальная песнь, и столь же бесстрастную, как величественное
безличное утверждение. Их приближающиеся огоньки наполнили его благоговением
и очарованием, так что внутренне он весь сжался, потеряв способность
шевелиться. Круг за кругом духи все приближались к нему, а Кавинант, положив
руки на колени, сидел неподвижно, с замершим в груди сердцем, безмолвный
перед лицом огненных танцоров. Время от времени длинный язык, выделившийся
из кольца, зависал над ним, и он видел, как каждый огонек кланялся ему,
проносясь мимо в своем чудном танце. Затем край языка опустился, и движение
танца замедлилось, словно для того, чтобы дать каждому духу возможность
подольше побыть в обществе Кавинанта. Вскоре огоньки уже крутились возле
него на расстоянии протянутой руки. Затем вытянутая часть кольца вспыхнула,
как будто танцоры пришли к какому-то решению. Ближайший дух двинулся вперед
и опустился на обручальное кольцо Кавинанта.

Тот вздрогнул, ожидая, что огонек обожжет его, но никакой боли не
последовало. Пламя трепетало на кольце, словно на фитиле, и Кавинант начал
слегка улавливать гармонию песни празднования через палец, на котором было
кольцо. Не улетая с кольца, дух танцевал и подпрыгивал, словно мотылек,
пьющий нектар с цветка, и мало-помалу цвет его из желто-оранжевого цвета
пламени превращался в серебристо-белый.
Когда трансформация завершилась, дух вспорхнул, а на его место опустился
другой. Последовала дальнейшая смена огоньков, каждый из которых танцевал на
его кольце, пока не становился серебристым, и по мере того как беспокойство
Кавинанта исчезало, смена огоньков происходила быстрее. За короткое время
почти весь отделившийся от кольца язык превратился в сверкающую белым стайку
духов. Каждый новый огонек без промедления садился на Белое Золото кольца
Кавинанта, словно торопясь достичь некоего апофеоза, некой кульминации
своего существования.
Вскоре эмоциональный настрой Кавинанта достиг такого уровня, что сидеть
он уже не мог. В волнении он вскочил на ноги, подняв руку с кольцом так,
чтобы духи могли заряжаться на нем светом, не опускаясь вниз.
Этиаран встала рядом с ним. Кавинант не мог оторвать взгляда от
трансформации, которую каким-то образом сделало возможным его кольцо, но
Этиаран смотрела на весь танец.
То, что она увидела, заставило ее вцепиться ему в руку.
- Нет! Именем Семи! Этого не должно быть!
Ее крик вывел Кавинанта из оцепенения; он перевел взгляд на чашу.
То, что он увидел, заставило его покачнуться, словно от удара в сердце.
С северо-восточного края чаши в золотистый свет вторгался клин тьмы,
такой же непроницаемо-черный и не отражающий света, как само порождение
ночи. Этот клин прокладывал себе путь вниз, к танцующим, и сквозь песнь
огней нес в себе звук, похожий на призрак окровавленных ног, топчущих чистую
правду. Упорно, безостановочно он пробирался внутрь, не нарушая формации
круга. В течение нескольких мгновений острие тьмы добралось до танцовщиков и
начало пробираться в их середину.
Кавинант с ужасом увидел, что танец не остановился и даже не замедлил
своего движения. При первом прикосновении клина песнь духов исчезла из
воздуха, словно с корнем выдранный цветок, не оставив после себя никакого
звука, кроме шума, похожего на приближающееся убийство. Но танец не
остановился. Огоньки продолжали вращаться, словно не замечая происходившего
с ними, беззащитные и доверчивые. Следуя по кругу, они оказывались на дороге
у черного клина и исчезали, словно падали в пропасть. Ни один дух уже не
появлялся из этой тьмы.
Проглатывая каждый соприкасающийся с ним огонек, черный клин все глубже
вторгался в празднование.
- Они все погибнут! - простонала Этиаран. - Они не могут остановиться -
не могут спастись бегством. Они должны исполнить танец до конца. Все
погибнут - каждый дух, каждый яркий огонек Страны! Этого не должно быть!
Помоги им, Кавинант, помоги им!
Но Кавинант не знал, как помочь. Он был парализован. Вид черного клина
вызвал в нем такую тошноту, словно через пропасть онемения он наблюдал, как
его пальцы пожирает сумасшедший. Его тошнило, он был взбешен и беспомощен,
как если бы слишком долго ждал случая защитить себя, и теперь у него не было
рук, с помощью которых он мог бы это сделать. Нож Триока выскользнул из его
онемевших пальцев и исчез в темноте.
Как?..
Несколько мгновений Этиаран яростно теребила его.
- Кавинант! Спаси их! - кричала она ему в лицо. Потом повернулась и
бросилась вниз, в долину, наперерез черной напасти.
Духи!..
Ее движение разбило лед ужаса, сковавшего Кавинанта. Схватив посох
Барадакаса, он нырнул под светящийся поток и помчался следом за Этиаран, все
время пригибаясь, чтобы не загораживать дорогу духам. Безумие, казалось,
придало ему скорости; он поймал Этиаран, когда та была уже на полпути к
центру колеса. Отбросив ее назад, Кавинант рванулся к клину, подгоняемый
подсознательным убеждением, что он должен добраться до центра раньше, чем
это сделает тьма. Этиаран бросилась следом за ним, крича: - Берегись! Это
юр-вайлы! Отродья Демонмглы!
Кавинант едва слышал ее. Все в нем было сейчас подчинено одному: во что
бы то ни стало добраться первым до центра танца. Чтобы бежать быстрее, он
немного выпрямился, отклоняя голову в сторону всякий раз, когда дух
вспыхивал рядом с уровнем его глаз.
Сделав последний рывок, он ворвался в пустую середину колеса.
И остановился. Теперь он был достаточно близко, чтобы видеть, что клин
состоял из высоких, плотно прижатых друг к другу фигур, настолько черных,
что никакой свет не мог отразиться или заблестеть на их коже. По мере того
как беззащитные духи, вращаясь, оказывались рядом, нападающие проглатывали
их.

Юр-вайлы приближались. Острием их клина служила одна фигура, по размерам
превосходящая другие. Кавинант ясно различил ее очертания. Она была похожа
на вейнхима, только выше и гораздо отвратительнее - длинное туловище,
короткие конечности одинаковой длины, заостренные уши, высоко поставленные
на голове, безглазое лицо, большую часть которого занимали огромные ноздри.
Его щелеобразный рот распахивался, словно капкан, всякий раз, когда
поблизости пролетал дух. Из чудовищных ноздрей струилась слизь, стекавшая по
бокам головы. Когда Кавинант оказался с ним лицом к лицу, нос юр-вайла
сморщился, словно он унюхал новое развлечение, и он издал какой-то хриплый
лай, означавший, видимо, команду для всех остальных. Весь клин тотчас
подался вперед.
Этиаран догнала Кавинанта и крикнула ему прямо в ухо:
- Твоя рука! Посмотри на свою руку!
Кавинант рывком поднял вверх левую руку. На его кольце все еще находился
дух - сияя белым огнем и танцуя, словно в забытьи.
В следующее мгновение главный юр-вайл ворвался в середину танца и
остановился. Нападавшие столпились, тесно прижавшись друг к другу плечами,
позади своего вожака. Черные, безобразные и жестокие, они дружно пускали
слюни и пожирали беззащитных духов. Кавинант содрогнулся, словно его сердце
рассыпалось в прах. Но Этиаран яростно крикнула:
- Нет! Надо бить их сейчас!
Дрожа, Кавинант сделал шаг вперед. Он не имел представления о том, что
должен сделать.
Первый юр-вайл немедленно взмахнул длинным ножом с горящим
кроваво-красным лезвием, от которого исходила остужающая сердце сила.
Кавинант и Этиаран невольно отступили назад.
Юр-вайл поднял руку, приготовившись к схватке.
Повинуясь внезапному импульсу, Кавинант сунул белого, горящего чистым
пламенем духа прямо в морду юр-вайла. С рычанием, в котором слышалась боль,
существо отпрыгнуло назад. Внезапная интуиция овладела Кавинантом. Он быстро
поднес конец своего посоха к горящему духу. Тотчас посох словно расцвел
белым цветком яркого пламени, затмившего золото танца и бросившего вызов
силе юр-вайлов. Их лидер снова отступил.
Но затем он вновь обрел прежнюю решимость. Прыгнув вперед, он сунул прямо
в сердцевину белого пламени свой кроваво-красный клинок.
В центре танца столкнулись две силы. Клинок юр-вайла пылал подобно жаркой
ненависти, а посох сиял так ослепительно, что Кавинант почти ничего не видел
вокруг. Их столкновение вызвало фонтан искр, словно сам воздух загорелся в
крови и грозных молниях.
Но юр-вайл был мастером своего учения. Его могущество заполнило чашу
глубоким сыпучим звуком, похожим на треск огромного валуна под гигантским
прессом. И огонь, зажженный Кавинантом, тотчас потух, словно затоптанный
тяжелым каблуком.
Вырвавшаяся при этом сила швырнула его и Этиаран на землю. С
торжествующим рычанием юр-вайлы приготовились к прыжку, который должен был
стать последним для Этиаран и Кавинанта.
Кавинант увидел приближающийся красный клинок и съежился, ощутив на себе
пелену смерти.
Но Этиаран успела вскочить на ноги с криком:
- Меленкурион! Меленкурион абафа!
По сравнению с мощью юр-вайлов голос ее звучал слабо, но встретила она
их, твердо шагнув навстречу клинку предводителя. На мгновение она отвела его
удар.
Затем сзади и с запада от нее раздался вторящий ей крик. Металлический
голос, полный ярости, кричал:
- Меленкурион абафа! Банас милл банас ниморил кабаал!
Меленкурион абафа! Абафа Ниморам!
Этот голос стряхнул с Кавинанта оцепенение ужаса, и он, шатаясь,
поднялся, чтобы прийти на помощь Этиаран. Но и вместе они не смогли дать
отпор юр-вайлу; он снова швырнул их на землю и сразу же прыгнул на них.
Однако на полпути его остановила какая-то огромная неуклюжая фигура,
перепрыгнувшая через людей и схватившаяся с юр-вайлом. Мгновение между ними
длилась яростная борьба. Затем пришелец выхватил у юр-вайла кроваво-красный
клинок и вонзил его в сердце черного отродья.
Дружный рык вырвался из стаи юр-вайлов. Кавинант услышал какой-то шум,
издаваемый множеством бегущих маленьких ног. Посмотрев вверх, он увидел, как
в чашу устремился поток маленьких зверушек: кроликов, енотов, ласок, кротов,
лис и несколько собак. С молчаливой решительностью они набросились на
юр-вайлов. Духи тем временем понемногу рассеивались. Пока Этиаран и Кавинант
с трудом поднимались с земли, из чаши вылетел последний огонек.
Но юр-вайлы остались, и их размеры делали атаку маленьких животных
похожей на яростное раздражение. Во внезапно наступившей темноте стройные
ряды этих существ начали размыкаться, словно свет прежде был для этого
помехой, удерживая их в тесных рядах. Теперь они разъединились.
Дюжины клинков, кипящих, будто лава, засверкали в темноте и с ужасным
единством принялись кромсать зверьков. Прежде чем Кавинант успел осознать
все происходящее, неуклюжая фигура, спасшая их, повернулась и прошипела:
- Бегите! На север, к реке. Я освободил духов. А теперь мы должны
выиграть время, чтобы дать вам бежать. Скорее!

- Нет! - задыхаясь, произнесла Этиаран. - Ты здесь один. Зверьков мало
для такой битвы. Мы должны помочь вам в сражении.
- Нас все равно мало, даже если мы будем вместе! - крикнул неизвестный ей
в ответ. - Разве вы забыли свою задачу? Вы должны добраться до Лордов!
Должны! Друл должен заплатить за это осквернение! Бегите! У вас мало
времени! - С криком "Меленкурион абафа!" он развернулся и прыгнул в гущу
сражающихся, раскидывая юр-вайлов своими могучими кулаками.
Помедлив еще мгновение для того, чтобы поднять с земли посох Барадакаса,
Этиаран бросилась на север. И Кавинант последовал за ней, мчась так, словно
за его спиной сверкали клинки юр-вайлов. Света звезд было достаточно, чтобы
различать дорогу. Они взбежали по склону, не оглядываясь, не заботясь о
своих рюкзаках, оставшихся на месте битвы, - они боялись думать о чем-либо,
кроме того, что им необходимо убежать как можно дальше. Оказавшись на краю
чаши, они уже почти не слышали звуков битвы. И все же они бежали, не
останавливаясь, до тех пор, пока их не догнал короткий вскрик, полный боли и
уходящей силы.
При этом звуке Этиаран упала на колени и прижалась лбом к земле, не
скрывая отчаянных слез:
- Он мертв! - стонала она. - Освободившийся мертв! Несчастная Страна! Все
мои дороги ведут к беде, и разрушение постигает все мои начинания. Я с
самого начала накликала на нас беду. Не будет теперь больше празднований, и
в этом моя вина!
Подняв лицо к Кавинанту, она произнесла, рыдая:
- Возьми свой посох и ударь меня, Неверящий!
Кавинант тупо смотрел ей в глаза, заполненные болью. Он чувствовал
какое-то оцепенение от боли, горя и нерастраченной ярости и не понимал,
почему Этиаран так бичевала себя. Он нагнулся за посохом, потом взял Этиаран
за руку и поднял с земли.
Оглушенный и опустошенный, он вел ее вперед, в ночь, до тех пор, пока она
не выплакала свою боль и не смогла идти дальше сама. Кавинанту и самому
захотелось поплакать, но за время своего долгого поединка с несчастьем быть
прокаженным он забыл, как это делается, и теперь он мог лишь идти молча
вперед. Когда Этиаран взяла себя в руки, он понял, что она винит его в
чем-то. Однако в течение всей бессонной ночи, пока они шли на север, он
ничего не мог с этим поделать.

Глава 11

Бездомные
Постепенно ночь стала задыхаться, словно кем-то придушенная, и бесцельно
перешла в хмурый день - день, неуверенно вступавший на землю, словно не
знающий, где кончается рваная пелена тьмы и где начинаются тлеющие угольки
света. Низкие тучи, казалось, были переполнены горем - отяжелели и набухли
от скопившейся скорби - и, тем не менее, они были бесплодны, не способны
дать дождя, словно воздух испытывал слишком сильную жалость, чтобы
заплакать. Сквозь этот рассвет неверной и тяжелой поступью двигались Этиаран
и Кавинант, как осколки разбитой погребальной песни.
Наступивший день не принес с собой никакой перемены для них, не изменил
пути, по которому они безбоязненно - поскольку вся способность бояться уже
израсходовалась - шли на север. День и ночь были не что иное как маскировка,
пестрая одежда для неизменной тени сердца Страны. Они не могли знать,
сколько вреда нанесено этому сердцу. Они могли судить об этом лишь по своему
собственному сердцу - и в течение всей долгой мрачной ночи и последовавшего
за осквернением празднования дня они шли, преследуемые увиденным и
невосприимчивые ни к чему другому, словно даже голод, жажда и усталость
перестали для них существовать.
Этой ночью их плоть дошла до крайней степени измождения, и они забылись
тяжелым сном, будучи более не в силах даже бояться погони. Пока они спали,
напряжение в небе несколько разрядилось. Голубая молния словно цепом ударила
по горам; заворчал, будто выражая долго подавляемую боль, гром. Когда
путники проснулись, солнце стояло над ними, а их одежда была вымочена ночным
дождем. Но солнце и утро не в состоянии были залечить их израненную память.
Они поднялись, шатаясь, на ноги; поели алианты, выпили воды из источника и
пошли дальше, двигаясь так, словно их охватило трупное окоченение.
И все-таки время, алианта и воздух Анделейна мало-помалу начали
воскрешать в них людей. Усталый мозг Кавинанта постепенно заработал;
сковывающий ужас кровопролития начал отступать, уступая место более
привычной, заурядной боли. Он все еще слышал крик Этиаран: "Кавинант, помоги
им!". И этот крик заставлял его кровь холодеть от бессилия.
"Духи! Духи!" - внутренне стонал он где-то глубоко в подсознании.
Они были так прекрасны, а он - так бессилен спасти их.
И все-таки Этиаран считала, что он был в состоянии спасти их; она
ожидала, что он применит какую-то силу - так же, как Лена, Барадакас и все
остальные, кого он встречал на своем пути. Они видели в нем возрожденного
Берека Полурукого, повелителя Дикой Магии.

У тебя есть сила, сказал ему Презирающий, но ты никогда не узнаешь, как
ею распоряжаться. И он действительно не знал. Откуда ему знать это? Что
общего у него с магией или даже со снами?
И все же духи проявили почтение к его кольцу, словно почувствовали его
утраченную человеческую природу. Оно изменяло их.
Через некоторое время он сказал, вернее - подумал вслух:
- Если бы я мог, я бы спас их.
- У тебя есть сила. - Голос Этиаран был лишен всяких эмоций: ровный и
бесстрастный, он словно бы утратил способность выражать горе или гнев. -
Какая сила? - с болью в голосе спросил Кавинант.
- А для чего же ты носишь Белое Золото?
- Это просто кольцо. Я ношу его... Я ношу его потому, что я прокаженный.
Я ничего не знаю ни о какой силе.
Этиаран не смотрела на него.
- Я не могу в это поверить. Ты закрыт для меня.
При этих ее словах ему захотелось протестовать, схватить ее за плечи и
крикнуть ей в лицо: "Закрыт? Смотри - смотри на меня! Я не Берек! Я не
герой. Я слишком болен для этого". Но ему не хватало силы. Он был чересчур
тяжело ранен - как своим бессилием, так и невозможным требованием Этиаран.
Как?
Духи!
Как могло такое случиться со мной?
Несколько секунд он вздыхал над этим вопросом. Потом он решил про себя:
"Я должен был знать..."
Он должен был услышать угрозу для себя в песне Этиаран о Береке, увидеть
ее в Анделейне, почувствовать в перемене, произошедшей с его ботинками. Но
он был глух, слеп, нем. Движение вперед так захватило его, он так стремился
убежать от одного безумия, что не обратил внимания на другое безумие, к
которому вела тропа его сна. Этот сон хотел сделать из него героя,
спасителя; и таким образом он соблазнял его, гнал вперед все быстрее и
быстрее, так, чтобы у него не оставалось времени позаботиться о себе; чтобы
он рисковал своей жизнью ради духов Страны, ради иллюзий. При этом
единственная разница между Этиаран и Лордом Фаулом заключалась в том, что
Презирающий желал ему неудачи во всем этом.
Ты никогда не узнаешь, как ею распоряжаться. Конечно, он никогда не
узнает. Под гнетом слабости в нем постепенно росла волна гнева. Ему снился
сон - это было ответом на все, на невозможные ожидания Страны по отношению к
нему, равно как и на бессилие самой Страны. Он понимал разницу между
реальностью и сном; он был в здравом уме.
Он был прокаженным.
И все-таки духи были так прекрасны. Они были убиты...
Я прокаженный...
Дрожа, он начал осматривать себя.
"Проклятье, - думал он, - что общего может быть у меня с духами, с Дикой
Магией и с этим чертовым Береком Полуруким? - На нем, казалось, не было
повреждений - никаких царапин и ссадин, одежда измята, но не порвана, однако
конец посоха хайербренда почернел от испытанной им силы юр-вайла. - Черта с
два! Им не удастся проделать это со мной".
Обуреваемый злобой на собственную усталость, он тащился рядом с Этиаран.
Она не смотрела на него и, казалось, вообще не замечала его присутствия; и
он в течение всего дня не тревожил ее, словно опасаясь, что не сможет
ответить, если даст повод обвинить себя. Но когда они остановились вечером
на ночлег, холодная ночь и хрупкие звезды заставили его пожалеть об утрате
одеял и гравия. Чтобы отвлечься от неприятного дискомфорта, он возобновил
свои полузабытые попытки узнать побольше о Стране. Он робко попросил:
- Расскажите мне об этом... О том, кто нас спас. Там, во время
празднования...
Этиаран долго молчала, затем ответила:
- Завтра.
Ее голос не выражал ничего, кроме апатии.
- Оставьте меня в покое. Хотя бы до завтра.
Кавинант кивнул ей в темноте, казавшейся густо наполненной холодными
бьющими крыльями, но на это он мог дать лучший ответ, нежели на тон Этиаран.
Долгое время его бил озноб, словно он готовился с негодованием встретить
любой сон, причиняющий страдания несчастному человечеству, и наконец он впал
в какое-то судорожное забытье.
На следующий день - девятый после выхода из настволья Парящее Этиаран
рассказала Кавинанту об Освободившемся. Голос ее был ровным, как
рассыпавшаяся скала, словно она достигла такого состояния, когда все, что
она говорила, разоблачая себя, уже ничего более для нее не значило.
- Среди Изучающих лосраата есть такие, - сказала она, - кто обнаружил,
что не может работать на благо Страны или Учения Старых Лордов в обществе
своих коллег - Лордов или Хранителей Учения, как раздела Посох, так и
боевого учения. Они обладают особым даром видеть, который вынуждает их
действовать в одиночку. Но их приверженность к одиночеству не отделяет их от
людей. Они проходят ритуал Освобождения и освобождаются от общих
обязанностей для того, чтобы с благословения Лордов искать свое собственное
учение, пользуясь уважением всех, кто любит Страну. Еще давным-давно Лордам
стало понятно, что желание уединения это не всегда и не обязательно
эгоистическое желание, если только оно не выражается теми, кто в
действительности ему подвержен.

Многие из Освободившихся больше никогда не возвращаются к людям -
пропадают без вести. А вокруг тех, кто не пропадает полностью, обычно
складываются легенды: про некоторых говорят, будто им известны секреты снов,
про других - будто они пользуются какими-то таинственными средствами для
лечения людей, про третьих - будто они дружат с животными, умеют говорить на
их языке и могут призвать их на помощь, если в этом возникнет большая
необходимость.
Именно один из таких и спас нас... - Ее голос на мгновение перехватило. -
Исследователь духов и друг маленьких обитателей леса. Он знал больше о Семи
Словах, чем когда-либо слышали мои уши, - она тихо вздохнула. - Могучий
человек - и так погибнуть... Он освободил духов и спас нам жизнь. Если бы
только я стоила этого! Именем Семи! Никакое зло прежде не смело покушаться
на духов Анделейна. Даже сам Серый Убийца никогда не отваживался... Говорят,
что Ритуал Осквернения - и тот не в силах был нанести им вред. Теперь сердце
мое обливается кровью при мысли о том, что они никогда больше не будут
танцевать.
После долгой тяжелой паузы она продолжала:
- Но сейчас это уже не важно. Все кончается когда-нибудь извращением или
смертью. Печаль не расстается с теми, кто имеет надежду. Но этот
Освободившийся отдал свою жизнь за то, чтобы ты, твое послание и твое кольцо
могли достичь Лордов. И мы сделаем это, чтобы подобная жертва не оказалась
напрасной, потому что именно живые ответственны за значимость жертв мертвых.
На мгновение она вновь умолкла, и Кавинант спросил себя:
- Так ли это? Для того ли предназначена жизнь? Чтобы защищать других от
смерти?
Но ничего не ответил. Вскоре мысли Этиаран вновь вернулись к предмету их
разговора.
- Однако об Освободившихся... Некоторые из них ведают снами, другие
лечат, третьи посвящают себя животным, есть такие, кто исследует землю в
надежде раскрыть секреты пещерников, другие изучают законы Демонмглы,
стремятся узнать, какие знания позволили той делать свои пророчества.
Однажды я даже краем уха слышала, будто некоторые Освободившиеся занимаются
легендой о Сиройле Вейлвуде из Дремучего Удушителя и становятся Защитниками
Леса. Но это опасная идея, даже если передавать ее вполголоса.
Прежде я ни разу не видела никого из Освободившихся. Но я слышала гимн,
исполняемый во время освобождения.
Ровным голосом она начала читать:
Стань свободным, Освободившийся,
Получивший право Свободы, -
Пусть снятся тебе сны,
И пусть в грезах твоих
Будет то, что сбудется:
Крепко закрывай глаза,
И не открывай, пока не станешь видеть,
И пой про себя напев пророчества -
И будь истинным Освободившимся,
Получившим право Свободы!
- Там есть и другие слова, но сейчас слабость не позволяет мне вспомнить
их - и может быть, я вообще никогда больше не спою ни одной песни.
Она плотно закуталась в накидку, словно защищаясь от холодного ветра, и в
течение всего оставшегося дня не проронила более ни слова. Этой ночью, когда
они остановились на ночлег, Кавинант снова не мог уснуть. Вопреки
собственному желанию он лежал и смотрел в небо, выискивая тонкий серпик
новой луны. Когда тот наконец поднялся над горами, Кавинант с ужасом увидел,
что цвет его из серебристо-белого превратился в красный - кровавый цвет
похожих на озера лавы глаз Друла.
Он придал горам оттенок зла, окрасил ночь в какой-то темно-малиновый
цвет, словно кровавый пот струился из кустов, деревьев, травы и горных
склонов; словно весь Анделейн подвергался пытке, словно его терзала какая-то
мука. Под этим светом оскверненная земля начала мерцать, будто вздрагивала.
Кавинант смотрел на все это, не в силах закрыть глаза. Хотя сейчас как
никогда ему необходимо было чье-то общество, он сцепил зубы, преодолевая
желание разбудить Этиаран. Одинокий и дрожащий, с зажатым в потной руке
посохом, он сидел до самого захода луны, потом полууснул-полуоцепенел до
наступления рассвета.
Но на четвертый день после ночи танца уже сам Кавинант был тем, кто
следил за скоростью их передвижения, не давая ей снижаться. По мере того как
день подходил к концу, он все наращивал и наращивал скорость, словно боялся,
что кровавая луна настигнет их.
Когда они остановились на ночлег, он отдал Этиаран свой посох и велел ей
сидеть и ждать восхода луны. Она появилась над горизонтом в малиновой дымке,
выползая на небо подобно кровавому серпу. Ее полумесяц был заметно полнее,
чем предыдущей ночью. Этиаран сурово смотрела на нее, сжав в руках посох, но
ничего не говорила; когда она почувствовала все зло, то сказала бесстрастным
тоном:
- Времени больше не осталось... - и отвернулась.

Но с наступлением утра она вновь возглавила их маленький отряд.
Под покровом ограбленной луны она, казалось, пришла к какому-то решению и
теперь мчалась вперед так, словно ее подгоняло какое-то самобичевание, или
чувство вины, отвергавшее логику поражения с помощью непреклонной решимости.
Казалось, она считала, что для нее и для Страны все уже потеряно, и тем не
менее то, что она торопилась, показывало, что боль может быть стимулом не
слабее всякого другого. Кавинант снова обнаружил, что торопится изо всех
сил, чтобы поспевать за ее неистовой поступью.
Он примирился с этой какой-то сумасшедшей скоростью из-за подстерегавшей
его страшной угрозы; ему не хотелось быть схваченным силами, отважившимися
напасть на духов и обладавшими способностью вызывать перевоплощение луны.
Однако он не забыл время от времени скрупулезно осматривать себя и
проделывать другие процедуры самозащиты. Если бы ему удалось отыскать
какое-нибудь лезвие взамен утерянного, он стал бы бриться.
Весь этот день, часть ночи и утро следующего дня они, спотыкаясь, шли, а
точнее почти бежали вперед. Кавинант как мог старался выдержать этот темп,
но долгие дни и беспокойные ночи истощили запас его сил; он все чаще
спотыкался, мышцы его утратили эластичность. Все чаще и чаще ему приходилось
опираться на свой посох, иначе ему не удалось бы сохранить равновесие. И
даже опираясь на посох, он мог бы упасть, приведись ему совершать такой
переход где-нибудь в другом месте. Но придающая силы сущность Анделейна
поддерживала его. Здоровый бодрящий воздух омывал его легкие, густая трава
ласкала ноющие суставы. Золотни укрывали в своей тени, драгоценные ягоды
заряжали своей энергией. И наконец, ближе к полудню шестого дня, он и
Этиаран перевалили через гребень холма и увидели у подножия внизу реку
Соулсиз.
Она глубоко голубела широкими изгибами под лазурным небом, спокойная и
медлительная в своем движении почти прямо на восток, пересекая им путь
подобно демаркационной линии или границе достижимого. Извиваясь и мчась
среди гор, она молодо блестела, сверкая озорно, словно от сдерживаемого
смеха, которым могла разразиться в тот же момент, как только ее попробовала
бы задержать какая-нибудь отмель. А вода ее была такой чистой, прозрачной и
свежей, что могла бы использоваться для крещения. При виде ее Кавинант
испытал непреодолимое желание погрузиться в воду, словно поток обладал силой
смыть с него его смертность.
Но почти мгновенно внимание его было отвлечено. На некотором расстоянии к
западу вверх по течению по середине реки плыла лодка, похожая на ялик, на
корме которой выделялась высокая фигура. При виде этого Этиаран громко
закричала, замахала руками. Затем начала торопливо спускаться вниз по
склону, крича изо всех сил:
- Эй! Помогите! Вернитесь! Вернитесь!
Кавинант последовал за ней, но не столь поспешно. Взгляд его не отрывался
от лодки.
Нос ялика повернулся и, описав полукруг, нацелился в их сторону.
Этиаран вновь взмахнула руками, крикнула еще раз и упала на землю.
Когда Кавинант подбежал к ней, она сидела, прижав колени к груди, и губы
ее дрожали так, словно она была готова зарыдать. Дрожа всем телом, она
смотрела на приближающуюся лодку.
По мере того как расстояние до лодки сокращалось, Кавинант со все
возрастающим удивлением смотрел на правившего суденышком человека и
поражался его росту. Уже на расстоянии в сотню футов он пришел к выводу, что
кормчий был как минимум в два раза выше его самого. Никаких средств,
приводящих лодку в движение, заметно не было. Судно на первый взгляд
казалось ни чем иным, как громадной гребной шлюпкой, но в нем не было ни
уключин, ни весел, ни мачт. Кавинант не верил своим глазам, глядя, как лодка
скользит по воде.
Когда до нее осталось не более тридцати футов, Этиаран вскочила и
крикнула:
- Эй, горбрат! Великан Прибрежья - другое наименование для друга!
Помоги нам!
Лодка все так же скользила к берегу, но ее кормчий молчал, и вскоре
Этиаран добавила шепотом, так, что слышать ее мог только Кавинант:
- Я умоляю тебя!
Великан, приближаясь, все так же хранил молчание. Когда до берега
оставалось лишь несколько ярдов, он развернул нос лодки прямо на него и,
прежде чем она врезалась в землю, переместил свой вес на корму. Нос лодки
поднялся из воды и опустился на берег лишь в нескольких ярдах от Этиаран и
Кавинанта. Через мгновение великан уже стоял рядом с ними на траве, подняв
руку в приветственном жесте.
Кавинант в изумлении тряхнул головой. Он чувствовал, что это невозможно -
быть таким огромным; великан был по меньшей мере двенадцати футов высотой.
Но гранитная реальность присутствия великана противоречила сознанию
Кавинанта. Великан рушил его представления о мире так ощутимо, как если бы
он споткнулся об огромный камень и ударился о него лбом.

Даже для существа в двенадцать футов высотой он имел слишком много мышц,
напоминая собой могучий оживший дуб. Одет он был в тяжелую кожаную куртку,
краги и был безоружен. Короткая борода, жесткая, как железо, торчала на его
лице. А глаза были маленькие, глубоко сидящие и полные энтузиазма. Из-под
бровей, нависающих подобно крепостным стенам, сверкал пронзительный взгляд,
как отблеск мыслей, рождающихся в недрах его огромного мозга. И все же,
несмотря на свою впечатляющую внешность, он производил впечатление доходящей
до нелепости доброты и незаурядного чувства юмора.
- Эй, горсестра, - произнес он мягким, журчащим тенором, кажущимся
чересчур тонким и нежным для его мускулистого горла. - Что случилось? Я бы с
удовольствием помог, но я посол, и мое поручение не терпит отлагательств.
Кавинант ожидал, что Этиаран тотчас выпалит свою просьбу; то колебание, с
которым она встретила слова великана, обеспокоило его. Она долго кусала
губы, словно пытаясь справиться со своей плотью, подбирая слова, которые бы
определили тот или иной вариант, все из которых она ненавидела. Затем,
опустив глаза, словно от стыда, она неуверенно пробормотала:
- Куда ты направляешься?
При этом вопросе глаза великана вспыхнули, а голос зажурчал подобно
весенней воде, сбегающей со скал, когда он ответил:
- Мой пункт назначения? Есть ли такой мудрец, который знает свою цель в
жизни? Но я должен... Нет, это чересчур длинная история, а времени в обрез.
Я направляюсь в Твердыню Лордов, как вы, люди, называете это место. Все еще
колеблясь, Этиаран спросила:
- Как тебя зовут?
- Это другая длинная история, - ответил великан и повторил: - Что у вас
случилось?
Но Этиаран настойчиво, с каким-то тупым упорством спросила:
- Твое имя?
Из-под огромных бровей великана вновь сверкнула молния.
- Имена заключают в себе силу. Я не хочу, чтобы ко мне взывал о помощи
кто-нибудь кроме друзей.
- Твое имя! - прорычала Этиаран.
Мгновение великан в нерешительности колебался. Потом сказал:
- Хорошо. Хотя мое поручение не из легких, я отвечу во имя лояльности
между твоим и моим народами. В общем, зовут меня Сердцепенисто-солежаждущий
Морестранственник.
В этот же миг какое-то сопротивление, какая-то ненависть к своему решению
рассыпалась в Этиаран, словно потерпев наконец поражение от доверия
великана. Она вскинула голову, и Кавинант с великаном смогли увидеть ее
глаза, полные мрачных раздумий. За этим последовал приветственный салют.
- Пусть будет так, Сердцепенисто-солежаждущий Морестранственник, горбрат
и посол великанов. Я заклинаю тебя силой твоего имени и великим обетом
доверия, данным Дэймлоном Другом Великанов и твоим народом, взять с собой
этого человека, Томаса Кавинанта Неверящего, чужака в Стране, и доставить
его в целости и сохранности в Совет Лордов. Он имеет послание к Совету от
Смотровой Кевина. Храни его, как зеницу ока, горбрат. Я дальше идти не могу.
- Что? - Кавинант не верил своим ушам и едва не запротестовал вслух. - И
отказаться от своей мести? - Однако он сдержался и терпеливо стал ждать,
когда она пояснит свое решение.
- Ах, быстро же это у тебя получается - взывать к таким светлым именам, -
мягко произнес великан. - Я принял бы твою просьбу, даже если бы ты их и не
упомянула. Но я настоятельно рекомендую тебе присоединиться к нам. В
Твердыне Лордов есть редкостные лекарства. Отчего бы тебе не поехать? Те,
кто тебя ждет, наверное, не стали бы возражать против подобного путешествия
- во всяком случае, если бы могли видеть тебя так, как я вижу сейчас.
Горечь скривила губы Этиаран.
- А ты видел новую луну? Вот что вышло из моего последнего желания найти
исцеление.
По мере того как она продолжала, голос ее становился серым от презрения к
себе.
- Твоя просьба ко мне бесполезна. Я уже обрекла все дело на неудачу.
С тех пор, как я стала проводником этого человека, во всем, что бы я ни
выбирала, было зло, такое зло... - Она поперхнулась от нахлынувшей желчи
воспоминания и вынуждена была судорожно сглотнуть, прежде чем продолжить:
- Потому что моя тропа привела нас чересчур близко к горе Грома. Ты
обогнул это место. Ты должен был видеть зло, действующее там.
Великан ответил сдержанно:
- Я видел.
- Мы занялись исследованием этого зла вместо того, чтобы пересекать
Центральные Равнины. И теперь уже слишком поздно для кого бы то ни было.
Он... Серый Убийца вернулся. Я выбрала этот путь, поскольку искала исцеление
для самой себя. Что будет с Лордами, когда я попрошу их помочь мне теперь?
И отказаться от мести? Кавинанта это удивляло. Он не мог этого понять.
Повернувшись всем корпусом к Этиаран, он принялся внимательно рассматривать
ее лицо, пытаясь увидеть ее здоровье, ее дух.

Она выглядела так, словно была поражена какой-то разрушительной болезнью.
Черты ее лица стали тоньше и заострились; ее лучистые глаза затянула темная
пелена; губы ее были бескровны. А лоб прямо посередине пересекала глубокая
вертикальная складка, словно трещина в черепе, результат непроходящего
отчаяния. Лицо это также выражало безмерное личное горе и тот вред, который
она наносила себе, пряча это горе глубоко в душе.
Наконец Кавинант ясно увидел моральную борьбу, овладевшую Этиаран,
тройной конфликт между ее отвращением к нему, ее страхом за Страну и ее
презрением к собственной слабости - борьбу, которая выматывает ее, превращая
в жалкое существо. Это зрелище заставило сердце Кавинанта сжаться от стыда,
а его самого - опустить глаза. Не отдавая себе отчета, он прикоснулся к ней
рукой и произнес:
- Не сдавайся!
- Сдаваться? - злобно выдохнула она, попятившись от него. - Если бы я
сдалась, то заколола бы тебя прямо здесь же, где ты сейчас стоишь! Внезапно
она сунула руку в складки своей одежды и вытащила оттуда каменный нож,
похожий на тот, который потерял Кавинант. Размахивая им, она прошептала:
- Со времени празднования... С того самого момента, когда ты позволил
духам умереть... Этот клинок жаждет твоей крови. Другие преступления я еще
могла бы пока забыть. Я говорю за себя. Но это!.. Позволить подобное
осквернение!..
Она яростно вонзила нож в землю, так что он по самую рукоятку ушел в торф
у самых ног Кавинанта.
- Берегись! - воскликнула она, и в то же мгновение голос ее внезапно стал
спокойным и бесстрастным. - Я ранила землю вместо тебя. Ну конечно же. С тех
пор, как ты появился в Стране, это - самое большее, что я смогла сделать.
Теперь слушай мое последнее слово, Неверящий. Я отпускаю тебя, поскольку
это решение возникает помимо моей воли. Я не стану навязывать свои желания
единственной надежде Страны - поскольку эта надежда бесплодна. Помни о том,
что я удержала свою руку - я сдержала клятву.
- Разве? - спросил Кавинант, движимый сложным импульсом симпатии и
безымянного гнева.
Дрожащим пальцем она указала на нож.
- Я не повредила тебе. Я доставила тебя сюда.
- Ты повредила самой себе.
- Такова уж моя клятва, - глухо произнесла она. - Теперь прощай.
Когда ты благополучно вернешься в свой мир, помни, что такое зло.
Кавинант хотел протестовать, спорить, но ее волнение передалось ему, и он
промолчал перед силой ее решимости. Повинуясь молчаливому приказу ее
взгляда, он нагнулся и вытащил нож из травы. Лезвие легко подалось. Кавинант
почти ожидал, что из "раны" в земле пойдет кровь, но густая трава сомкнулась
над разрезом, полностью скрыв его, как будто его и не было. Кавинант
бессознательно попробовал лезвие пальцем и ощутил его остроту. Когда он
вновь поднял глаза, то увидел, что Этиаран уже взбирается вверх по холму,
уходя все дальше от них и двигаясь неверным шагом калеки. "Все это
неправильно! - хотел крикнуть он ей вслед. - Пожалей меня, посочувствуй мне!
- Но язык отказывался повиноваться. Охваченный болью ее отречения, он не мог
говорить. - По крайней мере прости меня". Напряженность мускулов лица навела
его на отвратительную мысль, что он ухмыляется.
- Этиаран! - простонал он. - Почему мы так немощны?
Тихий голос великана бальзамом пролился на его боль.
- Так мы едем?
Кавинант машинально кивнул. Он оторвал взгляд он удаляющейся спины
Этиаран и засунул ее нож себе за пояс.
Морестранственник подал ему знак садиться в лодку. Когда Кавинант
перешагнул через борт и опустился на поперечину, сделанную на носу,
единственное сиденье в тридцатифутовом судне, но все же узкое для него,
великан тоже шагнул внутрь, одновременно оттолкнувшись от берега. Затем он
перешел на широкую низкую корму. Стоя там, он ухватился за руль. Киль
вздрогнул от прошедшей по нему волны силы. Великан направил свое судно прочь
от берега реки, на середину потока, и вскоре оно уже двигалось на запад
среди гор.
Когда Кавинант устроился на сиденье, он тут же повернулся и с тоской стал
смотреть, как Этиаран взбирается вверх по горному склону. Но волна силы,
двигавшая лодку, несла ее со скоростью бегуна, и вскоре расстояние между
ними и Этиаран увеличилось настолько, что последняя превратилась в небольшую
коричневую точку на фоне зелени Анделейна. С огромным усилием Кавинант
заставил себя отвести взгляд от этой точки и попытаться найти источник силы,
двигавшей лодку.
Однако никакого источника этой силы обнаружить ему не удалось.
Лодка стремительно неслась против течения, словно влекомая огромной
рыбиной. Причем в движении не ощущалось никаких толчков. Но при этом нервы
Кавинанта чувствовали энергию, изливавшуюся через киль. Он мрачно спросил:
- Что позволяет этому судну двигаться? Я не вижу никакого двигателя?

Великан стоял на корме, глядя вверх по течению, держа левой рукой высокий
руль, а правой определяя направление встречных ветров; при этом он что-то
напевал, какую-то простую песню на языке, понять который Кавинант не мог, -
песню, в которой словно бы слышался шелест волн и которая оставляла соленый
привкус на губах, похожий на привкус моря.
Услышав вопрос Кавинанта, он еще мгновение продолжал петь. Но вскоре язык
песни переменился, и Кавинант стал понимать, что поет великан:
Камень и море крепко связаны с жизнью.
Они - два неизменных
Символа мира:
Одно - постоянство в покое,
Другое - постоянство в движении:
Носители Силы, которая Сохраняет...
Затем великан умолк и посмотрел вниз, на Кавинанта, с укором, сверкавшим
в глазах из-под непроходимых бровей.
- Чужак в Стране, - сказал он, - разве эта женщина ничему тебя не
научила?
Кавинант напрягся. Выражение голоса великана, казалось, принижало
Этиаран, приуменьшало цену принесенной ею жертвы; его высокий неприступный
лоб и полный юмора взгляд казались непроницаемыми для чувства симпатии.
Однако для Кавинанта боль Этиаран была очевидной. Она была лишена в огромной
степени нормальной человеческой любви и тепла. Голосом, резким от гнева, он
ответил:
- Она Этиаран, супруга Трелла из подкаменья Мифиль, и она сделала нечто
большее, чем научила меня. Она сумела провести меня мимо Опустошителя, мимо
убитого вейнхима, под кровавой луной, мимо юр-вайлов - а ты бы мог сделать
это?
Великан не ответил, но широкая веселая улыбка озарила его лицо, приподняв
кончик бороды словно в насмешливом салюте.
- Черт побери! - взорвался Кавинант. - Уж не думаешь ли ты, что я лгу? Я
не пал бы столь низко, чтобы лгать тебе.
При этом улыбка великана перешла в высокий журчащий смех.
Морестранственник смеялся самозабвенно, откинув назад голову. Кавинант
смотрел на него, коченея от гнева, в то время как великан все продолжал
хохотать. Кавинант недолго терпел это оскорбление. Вскочив со скамьи, он
бросился на великана, собираясь ударить его поднятым посохом.
Морестранственник остановил его успокаивающим жестом.
- Полегче, Неверящий, - сказал он. - Быть может, мне сесть, чтобы ты
почувствовал себя выше?
- Адское пламя! - взвыл Кавинант. Свирепо взмахнув рукой, он ударил по
днищу судна концом своего посоха, зачерненным юр-вайлами.
Лодка подпрыгнула, словно этот удар заставил реку конвульсивно
содрогнуться. Шатаясь, Кавинант ухватился за поперечину, на которой сидел,
чтобы не упасть за борт. Через мгновение спазм миновал, и сверкающий на
солнце поток стал таким же гладким, как и прежде. Но Кавинант еще несколько
мгновений держался за перекладину, чувствуя, как тяжело бьется в груди
сердце, как натянуты, словно струна, все нервы и как тяжело пульсирует его
кольцо.
"Кавинант! - внутренне прорычал он, обращаясь к самому себе, - ты был бы
смешон, если бы не был так... Смешон".
Он выпрямился и стоял так, упираясь ногами в дно лодки, до тех пор, пока
не взял свои эмоции под контроль. Затем его взгляд скользнул к великану,
осторожно коснулся его ауры. Однако он не смог уловить ничего, похожего на
зло; Морестранственник казался столь же безупречно крепким, как природный
гранит.
"Нелепость!" - повторил для себя Кавинант. - Она заслуживает уважения! -
добавил он вслух.
- Ах, прости меня, - сказал великан. Повернувшись, он опустил руль так,
чтобы им можно было управлять в сидячем положении. - Я не хотел проявить
неуважение. Твоя лояльность принесла мне облегчение. И я знаю, как следует
ценить то, что она смогла сделать.
Он сел на корме и оперся спиной о руль так, что его глаза оказались всего
лишь в футе над глазами Кавинанта.
- Да, и как следует жалеть ее - я тоже знаю. Никто во всей Стране ни один
человек, ни один великан или ранихин - никто не смог бы доставить тебя...
Доставить в Твердыню Лордов быстрее, чем это сделаю я.
Затем улыбка вновь вернулась на его лицо.
- Но ты, Томас Кавинант Неверящий и чужак в Стране, - ты сжигаешь себя
слишком расточительно. Я засмеялся, глядя на тебя, потому что ты был похож
на петуха, нападающего на ранихина. Ты растрачиваешь себя, Томас Кавинант.
Кавинант двойным усилием обуздал свой гнев и спокойно сказал:
- Ты так уверен в этом? Ты судишь слишком поспешно, великан. Грудь
Морестранственника заклокотала от еще одного фонтана журчащего смеха.

- Смело сказано! В Стране появилось нечто новое - человек, обвиняющий
великана в торопливости. Что ж, ты прав. Но разве ты не знаешь, что люди
считают нас... - Он снова расхохотался. - ...Считают нас осмотрительными и
чересчур медлительными? Я был избран послом потому, что короткие
человеческие имена, лишающие их носителей такой огромной доли истории, силы
и значения, даются мне легче, чем большинству представителей моего народа.
Но теперь выходит, что не просто легче, а чересчур легко.
Он снова откинул голову и залился самозабвенным хохотом.
Кавинант смотрел на великана так, словно весь юмор последнего был
абсолютно недоступен его пониманию. Затем не без усилия он заставил себя
расслабиться, положил посох на дно лодки и сел на поперечину, глядя вперед,
на запад и на полуденное солнце. Смех великана звучал очень заразительно, в
нем смешалось простое неподдельное веселье, но Кавинант чувствовал, что все
в нем почему-то сопротивляется этому смеху. Он не мог позволить себе стать
жертвой еще одного обольщения. Он уже и так потерял себя в большей степени,
чем надеялся когда-либо найти вновь.
"Нервы не восстанавливаются". Эти слова звучали в нем погребальным
звоном, как будто они были литургией к нему, иконами с изображением его
самого, поверженного и повергнутого в прах. "Великаны не существуют. Я знаю
разницу".
Двигаться, выжить.
Он кусал губы, словно эта боль могла помочь ему сохранить равновесие,
удержать свою ярость под контролем. Сзади великан вновь тихо запел. Его
песня раскатилась подобно рокоту устья мощной реки, впадающей в море,
поднимаясь и падая, как прилив и отлив, и ветры древности дули сквозь
архаичность слов. В интервалах они переходили в прежний припев:
Камень и море крепко связаны с жизнью...
А затем вновь уносились вдаль. Этот звук напомнил Кавинанту о его
усталости, и он лег на носу, чтобы отдохнуть.
Вопрос великана застал его, когда он уже собирался уснуть.
- Ты хороший рассказчик, Томас Кавинант?
Он рассеянно ответил:
- Когда-то был им.
- А потом забросил это дело? Ах, эта история в трех словах не менее
грустна, чем любая другая, которую ты мог бы мне рассказать. Но жизнь без
сказки подобна морю без соли. А как ты живешь?
Кавинант положил руки на борт и опустил на них голову. По мере того как
лодка двигалась вперед, Анделейн раскрывался перед ним подобно бутону, но он
не обращал на это внимания, устремив взгляд на струю воды, обтекавшую нос.
Бессознательно он сжал кулак вокруг своего кольца.
- Просто живу.
- Еще одна? - вернул его к действительности великан. - Теперь уже в двух
словах - и эта история еще печальнее первой. Не говори больше ничего -
история в одно слово заставит меня зарыдать.
Если великан затаил какую-то обиду, то Кавинант не смог этого уловить.
Голос Морестранственника звучал наполовину дразняще, наполовину
доброжелательно. Кавинант пожал плечами и ничего не сказал.
Через мгновение великан продолжил:
- Что ж, для меня такой оборот ничего хорошего не сулит. Наше путешествие
будет нелегким, и я надеялся, что ты поможешь скоротать долгие часы с
помощью рассказов. Но ничего. Я полагаю, что в любом случае ты не рассказал
бы ничего веселого. Опустошитель, убийство вейнхима и надругательство над
праздником духов Анделейна. Что ж, кое-что из этого меня не удивляет - наши
старейшины не раз предсказывали, что Губитель Душ не умрет так легко, как на
то надеялся бедный Кевин. Камень и море! Все это Осквернение - и
последовавшее за ним Запустение - за ложную надежду!
Но у нас есть пословица, которой успокаивает наших детей, хотя их не так
уж много, - когда они начинают плакать, узнавая про свой народ, про Дом и
сородичей, утраченных нами, мы говорим: "Радость в ушах того, кто слушает, а
не в устах того, кто говорит". В мире очень мало историй, веселых сами по
себе, и у нас должны быть веселые уши, чтобы мы могли бросить вызов злу.
Слава Создателю! Старый Лорд Дэймлон Друг Великанов знал цену хорошему
смеху. Когда мы достигли Страны, наше горе было слишком велико, чтобы мы
могли сражаться за право жить.
- Хороший смех, - угрюмо вздохнул Кавинант. Неужели за то короткое время
я отсмеялся на всю жизнь?
- Вы, люди, в большинстве своем нетерпеливы, Томас Кавинант. Ты думаешь,
я несу чепуху? Ничего подобного. Я хочу как можно быстрее добраться до
главного. Поскольку ты забросил ремесло рассказчика и поскольку оказывается,
что никто из нас не счастлив в степени достаточной, чтобы противостоять
описанию твоих приключений, - что ж, придется мне самому что-нибудь
рассказать. В рассказах есть сила - укрепление сердца, которое является тем,
что к чему-то обязывает, - а сила нужна даже великанам, когда им предстоит
выполнить такую задачу, как моя.

Он сделал паузу, и Кавинант, не хотевший, чтобы он умолкал, - голос
великана, казалось, вплетал шум воды, несущейся мимо лодки, в какой-то
успокаивающий узор, - сказал в наступившей тишине:
- Говори!
- Ах, - ответил великан, - это было уже неплохо. Ты выздоравливаешь
вопреки самому себе, Томас Кавинант. Ну что ж, тогда пусть твои уши слушают
весело, ибо я не поставщик скорби - хотя во времена действий мы не морщились
от фактов. Если б ты попросил меня заново преодолеть твой путь, я бы
потребовал, чтобы ты описал все свое путешествие в деталях, прежде чем
сделал бы три шага к холмам. Повторное путешествие опасно, и слишком часто
путешествие возможно лишь в одну сторону - тропа потеряна, или
путешественник изменился настолько, что не осталось никакой надежды на
возвращение.
Но ты должен понять, Неверящий, что выбор рассказа обычно возлагается на
рассказчика.
Язык древних великанов - это целая сокровищница всяких историй, и для
того, чтобы пересказать некоторые из них, требуются дни. Однажды, будучи еще
ребенком, я прослушал три раза подряд сказку о Богуне Невыносимом и Тельме,
приручившей его. Это была история, достойная доброго смеха, - но прошло
девять дней, прежде чем я узнал, в чем дело. Однако ты не понимаешь язык
великанов, а хороший перевод - это сложная проблема даже для великанов, так
что проблема выбора упрощается. Но описание нашей жизни в Прибрежье после
того, как наши корабли достигли Страны, содержит много раз по много историй
- легенд о правлении Дэймлона Друга Великанов, и Лорика Заткнувшего Вайлов,
и Кевина, которого теперь называют Расточителем Страны; легенд о том, как
вырезали из скал, как строили благословенный Ревлстон, "верности и
преданности знак, вручную вырезанный в вечном камне времени" - как однажды
выразил это в своей песне Кевин; самое могущественное, что сделали великаны
в Стране, - храм, на который люди и теперь могут смотреть и помнить, что
может быть достигнуто; легенд о миграции, спасшей нас от Осквернения, и о
множестве лечебных средств, которыми владеют новые Лорды. Но выбор вновь
нетрудно сделать, поскольку ты - чужак. Я расскажу тебе первую историю
великанов Прибрежья - песнь о Бездомных.
Кавинант посмотрел вокруг себя, на сияющее лазурное спокойствие Соулсиз,
и приготовился слушать рассказ великана. Но повествование началось не сразу.
Вместо того, чтобы начать свой рассказ, великан вернулся к своей древней
простой песне, задумчиво сплетая мелодию, так что она раскатывалась подобно
водной тропе реки. Он пел долго, и, поддавшись чарам его голоса, Кавинант
задремал. Он был слишком утомлен, чтобы постоянно поддерживать наготове свое
внимание. В ожидании он прилег на носу лодки, как усталый пловец. Но затем
какая-то новая интонация изменила напев великана. Мелодия приобрела более
четкие очертания, превратившись в подобие погребальной песни. Вскоре великан
пел уже на языке, понятном Кавинанту:
Мы - Бездомные,
Затерянные странники этого мира,
Из страны за Солнцерождающим морем.
Там был наш Дом.
Там мы росли -
И подставляли ветру паруса,
Не остерегаясь древнего зла.
Мы - Бездомные.
Мы уплыли от Дома и очага,
От каменных священных жилищ,
Построенных нашими любящими руками,
Мы подставляли наши паруса
Звездному ветру и приносили жизнь
Во все места этого мира,
Не обращая внимания на
Опасности и утраты.
Мы - Бездомные,
Затерянные странники этого мира.
От пустынного берега,
От высоких скалистых утесов,
К дому людей, к сказочным землям,
На края моря, от мечты к мечте
Направляли мы наши паруса
И улыбались радуге
Наших надежд.
И поэтому теперь мы - Бездомные,
Лишенные корней, и родных,
И знакомых.

За сокровенной тайной нашего счастья
Мы правили свои паруса,
Чтобы проплыть обратно,
Но ветры судьбы дули
Не так, как мы хотели,
И земля за морем была потеряна...
- Ах, камень и море! Знаешь ли ты древнюю легенду о раненой радуге, Томас
Кавинант? Говорят, будто в самые сумрачные времена Страны на нашем небе не
было ни одной звезды. Небо представляло собой бездонную тьму, отделявшую нас
от всеобщей вселенной Создателя. Там он жил со своими людьми и мириадами
своих ярких, лучистых творений, и они кружились под музыку радости.
Но по мере того как годы устремлялись от вечности к вечности, у Создателя
возникла идея, чтобы создать нечто новое для счастливых сердец своих детей.
Он спустился к огромным кузницам и котлам своей силы и смешивал, и ковал, и
отливал редкие формы. И когда он устал, то обратился к небесам и забросил
свое таинственное творение в небо - и, о чудо! Радуга раскинула по всей
вселенной свои руки. На мгновение Создателя охватила радость. Но потом он
пристально вгляделся в радугу - и там, высоко в сияющем полотнище, он увидел
рану, прореху в созданной им красоте. Он не знал, что его враг, дух демона
тьмы и грязноты, пробравшийся вовнутрь даже его вселенной, видел, как он
работает, и подмешал зло в чан, где творилось его создание. Так что теперь,
когда радуга появилась над землей, она оказалась дырявой.
Раздосадованный Создатель вернулся к своей работе, чтобы найти средство
исцелить свое создание. Но пока он трудился, его дети, мириады его
светоносных творений, нашли радугу, и ее красота наполнила их радостью.
Они все вскарабкались на небеса и принялись весело носиться по радуге,
танцуя на ее цветных полосах. Высоко на дуге они обнаружили прореху. Но они
не поняли этого. Весело распевая хором, они спрыгнули в рану и оказались в
нашем небе. Этот новый неосвещенный мир лишь обрадовал их еще больше, и они
принялись кружиться по небу, пока оно не засияло радостью их игры. Устав от
бегства, они захотели вернуться в свою светлую вселенную.
Но дверь туда оказалась закрыта, поскольку Создатель обнаружил работу
своего врага - причину прорехи, - и от гнева разум его замутился. Не отдавая
себе отчета, он сбросил радугу с небес. И только когда гнев его прошел, он
понял, что запер своих детей в нашем небе. Так они и остались там и
находятся до сей поры, звезды, сопровождающие приход ночей, - и так будет,
пока Создатель не сможет избавить свою вселенную от врага и найти способ
вернуть домой свои творения.
То же самое было и с нами, Бездомными. В той давно потерянной скалистой
стране мы жили и процветали среди себе подобных, а когда научились
путешествовать по морям, это лишь увеличило наше благополучие. Но,
опьяненные своей радостью, своим здоровьем и своими походами, мы не
заметили, как превратились в глупцов. Мы построили двадцать прекрасных
кораблей, каждый из которых был достаточно велик, чтобы служить крепостью
для вас, людей, и поклялись друг другу отправиться в плавание и исследовать
всю землю. Ах, всю землю! Погрузившись на двадцать кораблей, две тысячи
великанов простились со своими родными, пообещав вернуться назад и
рассказать обо всем, что увидят они в многоликом мире, - и отправились в
свою мечту.
Затем - от моря к морю, от шторма к шторму, через жажду и голод и многое
другое, между рифами и облаками - плыли великаны, радуясь порывам соленого
ветра, в непрерывной борьбе с океаном, "постоянством в движении" - и в
предвкушении встреч с новыми народами, и в надежде сдружить их между собой.
За половину поколения потеряли они три корабля. Сто великанов решили
остаться и жить отдельно от своего народа с прекрасным добрым народом
элохимов. Двести погибли, сражаясь за брафоров - народ, который был почти
целиком уничтожен песчаными горгонами Великой Пустоши. Два корабля разбились
о рифы и затонули. И когда первые дети, родившиеся во время путешествия,
стали достаточно взрослыми, чтобы самим заниматься морским делом, пятнадцать
кораблей собрались на совет и обратили свои помыслы к Дому - поскольку они
поняли безумие своей клятвы и устали от поединка с морями.
Итак, они установили свои паруса по звездам и пустились на поиски Дома.
Но не тут-то было. Знакомые пути вели их в незнакомые океаны, к неисчислимым
опасностям. Штормы сбили все их расчеты. Руки их были в кровь изодраны
непослушными канатами, а волны все вставали им навстречу, словно выражая
свою ненависть. Было потеряно еще пять кораблей - хотя пробоина в одном из
них была обнаружена достаточно вовремя, чтобы спасти тех, кто был на нем, а
экипаж второго спасся благодаря острову, на который их выбросило. Сквозь
лед, державший их в своих тисках много месяцев, убивавший их дюжинами,
сквозь штили, приводившие их на грань голодной смерти, - они все упорно
плыли, сражаясь за свою жизнь и за свой Дом. Но несчастья стерли в их памяти
все знания, какими они располагали когда-то, так что в конце концов они
окончательно потеряли представление о том, где находятся и куда им нужно
плыть. Добравшись до Страны, они бросили здесь свои якоря... Меньше тысячи
великанов ступило на скалистые берега Прибрежья. Отчаявшись, они оставили
надежду отыскать свой Дом.

Но дружба с Высоким Лордом Дэймлоном, сыном Хатфью, возродила их. В своем
могущественном учении он видел знамения надежды, и его слова зажигали эту
надежду в сердцах великанов. Они остались в Прибрежье и принесли Лордам
клятву верности - и отправили три корабля на поиски Дома. С тех пор - вот
уже трижды по тысяче лет - в море всегда находится девять кораблей
великанов, по очереди пытающихся отыскать нашу землю. Когда возвращаются три
старых, на смену им уже готовы три новых, но пока успеха не добился ни один.
Поэтому мы по-прежнему Бездомные, затерянные в лабиринте безумной мечты.
Камень и море! По сравнению с вами, людьми, мы живем гораздо дольше - я
родился на борту корабля во время короткого путешествия, спасшего нас от
Осквернения, а мои прадеды были среди первых путешественников. Но у нас так
мало детей. Редко когда у женщины бывает более одного ребенка. Поэтому
теперь нас осталось всего лишь пять сотен, и наша жизнестойкость с каждым
поколением все снижается.
Мы не можем забыть о своей родине.
Но согласно старой легенде, дети Создателя имели надежду. После
коротеньких дождей он выпускает в наше небо радугу, как обещание звездам,
что когда-нибудь он все же найдет способ вернуть их домой.
Если нам суждено выжить, мы должны отыскать Дом, потерянный нами, - землю
своего сердца за Солнцерождающим морем.
Пока Морестранственник говорил, солнце постепенно начало снижаться, и
наступил поздний полдень; когда же он закончил свой рассказ, горизонт был
освещен закатом. Волны Соулсиз мчались с запада, словно охваченные
оранжево-золотым пламенем, отражая на своей поверхности каждую искру
заходящего солнца. Огонь, полыхающий в бездонных небесах, отражал и утрату,
и пророчество, предстоящую ночь и обещанный день, тьму, которая пройдет; ибо
когда наступит настоящий конец дня и света, то нечем будет его приукрасить,
не будет ни чудесного огня, ни радости - ничего, что могло бы поддержать
сердце, - только тлен и серый пепел.
Охваченный вдохновением, великан снова возвысил свой голос, в котором
слышалась пронзительная боль.
Мы правили свои паруса,
Чтобы проплыть обратно,
Но ветры судьбы дули
Не так, как мы хотели,
И земля за морем была потеряна...
Кавинант повернулся, чтобы посмотреть на великана. Голова
Морестранственника была высоко поднята, а по щекам тянулись тонкие мокрые
полоски, отсвечивающие золотисто-оранжевым огнем. Пока Кавинант смотрел,
отраженный свет принял красноватый оттенок и начал угасать. Великан мягко
сказал:
- Смейся, Томас Кавинант! Смейся для меня. Радость - в ушах того, кто
слушает!
Кавинант слышал в голосе Морестранственника подавленные невольные рыдания
и мольбу, и собственная придушенная боль словно бы застонала в ответ. Но
смеяться он не мог; ему было ничуть не смешно. Со спазмом отвращения к
уродовавшим его ограничениям он сделал неуклюжую попытку в другом
направлении:
- Я голоден.
На мгновение затуманенные глаза великана вспыхнули, словно его кто-то
ужалил. Но затем он откинул голову и засмеялся над собой. Его юмор,
казалось, лился прямо из его сердца, и вскоре он стер с его лица все
напряжение и все слезы.
Когда он немного успокоился и хохот его перешел в тихие смешки, он
сказал:
- Томас Кавинант, я не люблю спешить, но я верю, что ты - мой друг. Ты
сбил с меня мою спесь, и одно это было бы уже прекрасной услугой, даже если
бы я ранее не посмеялся над тобой.
Голоден? Разумеется, ты голоден. Храбро сказано. Я должен был бы
предложить тебе еду раньше - у тебя явно вид человека, который в течение
нескольких дней питался лишь алиантой. Некоторые старые провидцы говорят,
что лишения очищают душу, но, по-моему, самое подходящее время для очищения
души настает тогда, когда у тебя нет иного выбора.
К счастью, у меня с собой имеется неплохой запас пищи.
Ногой пододвинув к Кавинанту громадный кожаный мешок, он жестом предложил
ему открыть его. Развязав стягивающие горловину тесемки, Кавинант обнаружил
внутри соленую говядину, сыр, хлеб и более дюжины мандаринов величиной с два
его кулака каждый, а также бурдюк с чем-то, который он с трудом смог
приподнять. Решив отложить это неудобство на потом, он начал с еды, заедая
соленое мясо дольками мандарина. Затем его внимание переключилось на бурдюк.
- Это "глоток алмазов", - сказал Морестранственник. - Очень полезный
напиток. Быть может, мне лучше... Нет, чем больше я смотрю на тебя, друг
мой, тем больше вижу слабости. Отпей из бурдюка. Это поможет тебе лучше
отдохнуть.

Развязав бурдюк, Кавинант осторожно попробовал "глоток алмазов".
По вкусу он напоминал легкое виски, и Кавинант чувствовал его силу; но в
то же время пить его было очень легко: он был приятен на вкус и не жег
горло. Кавинант сделал несколько освежающих глотков и сразу же почувствовал,
как к нему возвращаются силы.
Затем он тщательно завязал бурдюк, сложил обратно в мешок еду и с усилием
пододвинул мешок назад, в пределы досягаемости великана. "Глоток алмазов"
пылал у него в животе, и он чувствовал, что вскоре будет готов выслушать еще
один рассказ. Но едва он улегся на носу лодки, как сумерки в небе
превратились в кристальную тьму, на фоне которой веселым хороводом высыпали
звезды. Не успел Кавинант понять, что хочет спать, как уже уснул. Сон его
был неспокойным. Он пробирался сквозь какие-то отвратительные видения,
полные умирающих душ, убийств и беззащитной терзаемой плоти, и наконец
очутился лежащим на улице возле переднего бампера полицейского автомобиля...
Вокруг собралась толпа горожан. Глаза у них были из кремня, а рты перекошены
в единой гримасе омерзения. Все без исключения они указывали на его руки.
Когда он их поднял, чтобы рассмотреть, то увидел, что все они покрыты
темно-красными язвами от проказы. Затем к нему подошли двое одетых в белое
мускулистых мужчин и положили его на носилки. Ему была видна машина "скорой
помощи", стоящая поблизости. Но эти двое не сразу понесли к ней носилки. Они
стояли неподвижно, держа носилки на уровне пояса, словно демонстрируя его
толпе. Внутрь круга вступил полицейский. Глаза его были цвета презрения. Он
нагнулся над Кавинантом и строго сказал:
- Ты перешел мне дорогу. Так нельзя. Тебе должно быть стыдно.
Его дыхание окутало Кавинанта запахом ладана. Сзади полицейского раздался
чей-то голос. Он был таким же безжалостным, как голос адвоката Джоан. Он
произнес:
- Так нельзя.
И тут все горожане разом отрыгнули на асфальт окровавленные внутренности.
"Я не верю этому", - подумал Кавинант.
Безжалостный голос тотчас отозвался:
- Он не верит нам.
Из толпы раздалось молчаливое завывание реальности, неистовое утверждение
факта. Оно колотило Кавинанта до тех пор, пока тот не съежился под этими
ударами, жалкий и безответный.
Затем горожане хором произнесли:
- Ты мертвец. Без общества жить ты не можешь! Жизнь может быть лишь в
обществе, а у тебя его нет. Ты не можешь жить, если ты никому не нужен.
Унисон их голосов производил звук, который, казалось, вот-вот
рассыплется, разломается. Когда они замолчали, Кавинант почувствовал, что
воздух в его легких превратился в щебень.
Со вздохом удовлетворения безжалостный голос произнес:
- Отвезите его в госпиталь. Вылечите его. Это самый лучший ответ смерти.
Вылечите и вышвырните его вон.
Двое в белом забросили его в машину "скорой помощи". Прежде чем дверь
закрылась, Кавинант увидел, как горожане пожимают друг другу руки,
обмениваются поздравлениями. После этого "скорая помощь" поехала.
Кавинант поднял руки вверх и увидел, что красные язвы распространяются
уже по запястьям. Он смотрел на них в ужасе, стеная про себя: "Проклятый!
Проклятый! Проклятый!"
Но потом журчащий тенор ласково произнес:
- Не бойся. Это сон.
Успокоение распространилось над ним, словно мягкое одеяло. Но он не мог
потрогать его руками, а машина "скорой помощи" все продолжала двигаться. В
стремлении удержать на себе невидимое одеяло, он схватился за воздух так,
что костяшки его пальцев побелели от напряжения. Когда он почувствовал, что
больше не в силах терпеть боль, "скорая помощь" перевернулась, и он упал с
носилок в темноту.

Глава 12

Ревлстон
Левая щека, на которую что-то давило, начала понемногу затекать, и это
заставило его с трудом подняться со дна тяжелой дремоты. Все тело страшно
ныло, словно он спал на камнях. Он еще долго не мог очнуться от сна. Затем
его дважды что-то быстро толкнуло в щеку, а потом его понесло куда-то вверх.
Поднимаясь, Кавинант ударился головой о борт лодки. Череп загудел от боли.
Ухватившись за борт, он рывком откачнулся от шпангоута, который упирался ему
в щеку, и сел, озираясь по сторонам. Он обнаружил, что окружающая его
обстановка радикально изменилась. Не осталось ни единой тени, ни единого
намека, ни даже малейшего воспоминания о пышности Анделейна... На
северо-востоке реку огораживала высокая отвесная каменная стена. А к западу
расстилалась серая бесплодная равнина - уродливая пустыня, похожая на
огромное поле битвы, на котором погибли более чем просто люди и где
опаливший огонь и пролитая кровь лишили землю возможности к возрождению, к
новому цветению, - неровная, озлобленная низменность, оживляемая лишь
низкорослым кустарником, цепляющимся за жизнь благодаря речушке, впадающей в
Соулсиз в нескольких лигах впереди лодки. Ветер, дувший почти прямо с
востока, нес с собой запах давнего пожара, который воскрешал зловоние
воспоминаний о преступлениях.

Они уже почти достигли того места, где видневшаяся впереди речка впадала
в Соулсиз - сбивала ее течение, замутняла ее прозрачные воды своей
кремнистой грязью, - и Кавинанту пришлось ухватиться за борт, чтобы
сохранить равновесие, поскольку качка усилилась.
Морестранственник удерживал лодку посередине реки, подальше от шума
прибоя, бьющегося в каменную стену на северо-востоке. Кавинант оглянулся и
посмотрел на великана. Тот стоял на корме - ноги широко расставлены, под
правой рукой - руль. Заметив взгляд Кавинанта, он сказал, перекрывая шум
реки, бьющейся о камни:
- Впереди Тротгард! Там мы свернем на север, в реку Белая! Серая идет с
запада! - В голосе его слышался какой-то надрыв, словно он всю ночь пел что
было сил; но через мгновение он пропел куплет из новой песни:
Ибо мы отдыхать не будем
И не свернем с пути,
Не потеряем веру,
Не потерпим поражения -
И так будет до тех пор,
Пока серое не станет голубым,
А Рилл и Маэрль -
Столь же свежими и чистыми,
Как древний Ллураллин...
Поверхность реки стала неспокойной. Кавинант стоял в середине лодки,
оперевшись на одну из поперечин, и наблюдал за насильственным смешением
чистой и грязной воды. Затем Морестранственник прокричал: - В ста лигах к
югу от Западных Гор - Ущелье Стражей и реки Маэрль и Ллураллин, а в ста
пятидесяти на юго-запад - Последние Холмы и Дремучий Удушитель! До Твердыни
Лордов осталось семьдесят лиг!
Внезапно приглушенный шум реки стал громче и заглушил голос великана.
Неожиданная струя течения поймала лодку и швырнула ее нос вправо, развернув
бортом к течению. Лодка накренилась, переваливая через волну, и брызги
окатили Кавинанта. Он инстинктивно перенес свой вес на левую ногу.
В следующее мгновение он услышал обрывок песни великана и ощутил силу,
пронизывающую киль. Лодка медленно повернула влево и снова развернулась по
ходу реки.
Но это происшествие, едва не приведшее к беде, закончилось все же тем,
что лодка оказалась в опасной близости к северо-восточной стене. Она дрожала
от энергии, пока Морестранственник возвращал ее в более спокойные воды,
протекавшие ниже главной струи течения Серой. Затем ощущение силы,
пронизывающей киль, исчезло.
- Прошу извинения! - прокричал великан. - Я начинаю утрачивать искусство
мореплавания!
Голос его звенел от напряжения.
Костяшки пальцев Кавинанта побелели - с такой силой вцепился он в борт
лодки. Стараясь удержать равновесие в раскачивающемся судне, он вдруг
вспомнил:
"Лучше умереть, чем жить так".
"Лучше умереть? - подумал он. - Нет, это не так".
Может быть, было бы лучше, если бы лодка опрокинулась, лучше, если бы он
утонул, лучше, если бы он со своей ополовиненной рукой и со своим кольцом не
доставлял в Ревлстон послание Лорда Фаула. Он не был героем. Он не мог
удовлетворить таких ожиданий.
- Теперь - пересечение! - вновь крикнул великан. - Мы должны пересечь
Серую, чтобы взять курс на север. Большой опасности в этом нет - кроме той,
что я уже устал. А течение очень неспокойное.
На этот раз Кавинант повернулся и пристально посмотрел на великана.
Теперь он видел, что Морестранственник страдает. Щеки его ввалились,
образовав глубокие ямы, словно кто-то стер с его лица добродушие; а его
глаза из-под насупленных бровей горели суровой решимостью.
"Устал? - подумал Кавинант. - Скорее дошел до изнеможения".
Неуклюже перебираясь от поперечины к поперечине, он добрался до великана.
Глаза его находились на уровне талии Морестранственника. Он задрал голову,
чтобы крикнуть:
- Я буду править. Ты должен отдохнуть!
На губах великана мелькнула улыбка.
- Благодарю тебя. Но нет, ты еще не готов к этому. А у меня еще
достаточно сил. Но, пожалуйста, подай мне "глоток алмазов".
Кавинант открыл мешок с едой и взялся руками за кожаный бурдюк.
Тяжесть и податливость делали его неподъемным для Кавинанта, а постоянная
качка валила с ног. Он просто не мог поднять бурдюк. Но после секундного
колебания он подсунул под бурдюк обе руки и, застонав от напряжения,
вытолкнул его наверх.
Морестранственник точно вовремя перехватил левой рукой бурдюк за
горловину.

- Спасибо тебе, друг, - сказал он с усталой улыбкой. Подняв бурдюк ко
рту, он на мгновение выпустил из-под своего контроля опасности течения,
чтобы сделать глубокий глоток. Затем он опустил бурдюк и направил лодку к
устью Серой реки.
По судну вновь прокатилась, пронизав его, силовая волна. Когда она
поборола главную силу Серой, великан повернул вдоль по течению и сделал
разворот поперек потока. Дно лодки сотряслось от энергии. Совершив ловкий
маневр, великан вывел лодку к северной стороне потока, повернув ее вокруг
своей оси, так что она продвинулась вдоль стены вверх по течению и
скользнула в спокойные воды Белой. Как только этот поворот на север был
завершен, рев сливающихся потоков над лодкой начал быстро затихать.
Мгновением позже пульсация энергии тоже стала замирать. Тяжело вздохнув,
Морестранственник вытер пот с лица. Плечи его поникли, голова склонилась.
Медленно и с натугой он опустил руль и наконец уселся, почти упал, на корме
лодки.
- Ах, мой друг, - простонал он, - даже великаны не созданы для того,
чтобы совершать подобные дела.
Кавинант добрался до центра лодки и сел на дно, оперевшись о борт.
Из такого положения окружающая местность была ему не видна, но в данный
момент пейзаж его вовсе не занимал. У него были иные заботы. Одной из них
являлось состояние Морестранственника. Он не понимал, почему великан
выглядел столь изможденным.
Он попытался разузнать об этом косвенно, сказав:
- Ловко сделано! Как тебе это удалось? Ты так и не сказал мне, что движет
этой посудиной.
И он нахмурился - столь нетактично звучал его голос.
- Спроси лучше о чем-нибудь другом, - устало вздохнув, сказал
Морестранственник. - Эта история почти столь же длинна, как история самой
Страны. У меня нет внутреннего желания объяснять тебе все премудрости
здешней жизни.
- Ты же все равно не знаешь коротких рассказов, - отозвался Кавинант.
При этих словах на губах великана появилась вымученная улыбка.
- Ах, это действительно так. Что ж, постараюсь сделать ее для тебя
короткой. Но тогда ты должен обещать мне тоже рассказать что-нибудь
необычное - такое, о чем я никогда бы не додумался сам. Мне это будет
необходимо, друг мой.
Кавинант выразил свое согласие кивком головы, и великан сказал:
- Ну что ж. Ешь, а я буду говорить.
Слегка удивившись тому, насколько он, оказывается, был голоден, Кавинант
принялся за содержимое кожаного мешка. Он жадно поглощал мясо и сыр, утоляя
жажду мандаринами. И пока он ел, великан начал слабым от усталости голосом:
- Время Дэймлона Друга Великанов закончилось в Стране прежде, чем мой
народ завершил сооружение Коуэркри, своего дома в Прибрежье. Прежде чем
начать трудиться на своих, подаренных им Лордами, землях, они вырезали из
сердцевины горы Твердыню Лордов, как называют ее люди, а когда Коуэркри был
завершен, Высоким Лордом был Лорик. Затем мои предки обратили свои взгляды к
остальному миру - к Солнцерождающему морю и к дружбе с землей.
Теперь мастера учений и лиллианрилл, и радхамаэрль хотели постичь учение
великанов, и время Высокого Лорда Лорика Заткнувшего Вайлов было временем
великого расцвета учения лиллианрилл. Чтобы еще более способствовать этому,
великанам необходимо было некоторое время пожить в Твердыне Лордов, - он
перешел на тихое пение, словно вызывая заклинанием былое величие
благоговения великанов, - в могущественном Ревлстоне. Это было хорошо,
поскольку Ревлстон поэтому не померк перед их взором.
Но великаны были не особыми любителями ходить пешком, что, кстати, можно
сказать о них и сейчас. Поэтому мои предки разведали реки, стекавшие от
Западных Гор к морю, и решили построить лодки. Правда, лодки не могут пройти
сюда с моря - как тебе, возможно, известно, гигантская трещина, над которой
стоит Грейвин Френдор, преграждает путь. И никто - будь то великан или
кто-нибудь другой - по собственной воле не поплывет по ущелью мимо Великой
Топи, Глотателя Жизни. Поэтому великаны построили доки на реке Соулсиз выше
по течению от Грейвин Френдор и теснин, именуемых Ущелье Предателя. Там они
держали лодки, подобные этой, - там, а также в Твердыне Лордов, у подножия
водопадов Фэл, так что по меньшей мере две сотни лиг путешествия можно было
совершить по воде, которую мы любим.
Лорик и мастера учения лиллианрилл решили помочь великанам в этом деле.
Использовав свое мастерство, они создали золотую жилу - могущественное
дерево, которое они назвали лор-лиарилл, - и стали делать из него рули и
кили для наших речных лодок. И еще Старые Лорды обещали, что когда надежды,
касающиеся нас, сбудутся, тогда золотая жила поможет нам.
- Ах, довольно об этом, - великан коротко вздохнул. - Короче говоря, это
судно привожу в движение я. - Он поднял руки от руля, и лодка неожиданно
начала терять направление. - Или, точнее говоря, я взываю к силе золотой
жилы. Земля содержит жизнь и силу - она в камне, в воздухе, в воде, в почве.

Но жизнь в них как бы спрятана - как бы дремлет. Нужны и знания, и сила и, к
тому же, могучие жизненные песни - чтобы разбудить их.
Он снова ухватился за руль, и лодка вновь пошла вперед.
- И потому я устал, - тяжело дыша, продолжал он. - Я не отдыхал с той
самой ночи, которая была накануне нашей встречи.
Интонация его голоса напомнила Кавинанту о слабости Трелла после того,
как гравлингас восстановил разбитый кувшин.
- Два дня и две ночи я не давал золотой жиле остановиться или замедлить
свое действие, хотя все мои кости ноют от усталости. Увидев удивление на
лице Кавинанта, великан добавил:
- Да, мой друг, ты спал две ночи и один день. От запада Анделейна через
Центральные Равнины до границы Тротгарда более сотни лиг. Сделав паузу, он
заключил:
- "Глоток алмазов" иногда проделывает такие вещи с людьми. Но ты нуждался
в отдыхе.
Мгновение Кавинант сидел молча, неподвижно глядя в пол, словно выискивая
место, где бы сквозь него можно было провалиться. Вокруг его рта легли
горькие складки, когда он поднял голову и сказал:
- Ну, так теперь я отдохнул. Могу я чем-нибудь помочь?
Морестранственник ответил не сразу. Казалось, за крепкой стеной своего
лба он взвешивает различные сомнения, прежде чем пробормотать:
- Камень и море! Конечно, можешь. Но, тем не менее, сам факт, что ты
спрашиваешь о том, можешь ли ты, говорит, что все же не можешь.
Мешает какое-то или нежелание, или незнание.
Кавинант понял. В его сознании пронеслось видение темных теней и убитых
духов. - Дикая Магия! - простонал он. - Героизм! Это невыносимо!
Мотнув головой, он отогнал от себя нахлынувшие видения и резко спросил:
- Хочешь, я отдам тебе свое кольцо?
- Хочешь? - прохрипел великан с таким видом, словно ему надлежало бы
засмеяться, но не хотелось этого делать. - Хочешь?
Его голос болезненно дрогнул, словно он признавался в каком-то
заблуждении.
- Не надо употреблять это слово, мой друг. "Хотеть" - естественно, и это
может быть исполнено или нет без всяких вредных последствий. Лучше скажи
"жаждать". Жаждать - это желать чего-либо такого, что невозможно получить.
Да, я жажду твоего иного мира, Дикой Магии, Белого Золота.
Дикая Магия заключена в каждом камне Страны,
И Белое Золото может высвободить ее или подчинить...
Я признаюсь в этом желании, но не искушай меня, сила имеет свойство
льстить своей самодостаточностью. Я не принял бы этого кольца, если бы ты
предложил его мне.
- Но ты все же знаешь, как им пользоваться? - спросил Кавинант скучным
голосом, наполовину ошеломленный вдруг зародившимся страхом перед его
ответом.
На этот раз Морестранственник все же растерялся и засмеялся. Юмор его был
усталым - жалкие остатки прежнего, но все же он был чист и весел. - Ах,
смело сказано, мой друг. Так алчность наказывается за собственную глупость.
Нет, я не знаю. Если Дикую Магию нельзя вызвать простым желанием
воспользоваться ею, тогда я вообще ее не понимаю. У великанов нет такого
учения. Мы всегда действовали сами и надеялись только на себя - хотя мы с
удовольствием пользуемся такими вещами, как золотая жила. Что ж, я
вознагражден за недостойные мысли. Прошу прощения, Томас Кавинант.
Кавинант кивнул, словно получил неожиданную отмену приговора. Он не желал
знать, как именно действует Дикая Магия; он не хотел видеть ее никоим
образом. Просто носить это кольцо - и то было опасно. Он накрыл его правой
рукой и робко, беспомощно посмотрел на великана.
Спустя мгновение усталость великана взяла верх над его юмором.
Глаза его затуманились, из приоткрытого рта вырвался усталый вздох. Он
повис на руле, словно смех лишил его жизненных сил.
- А теперь, мой друг, - произнес он, - мое мужество почти иссякло. Мне
нужен твой рассказ.
- Рассказ? - сказал Кавинант. - Я не знаю, о чем рассказывать. Я
похоронил все в своей памяти.
А свой роман он сжег - и новый, и первый, свой бестселлер. В них было
столько самодовольства, столько абсолютной слепоты к угрозам проказы,
которая таилась в засаде и могла неожиданно появиться в любом физическом или
моральном существовании, - и столько неведения относительно собственной
слепоты. Они были падалью - как он сам; как и он сам, годились только в
пламя. Что мог он рассказать теперь?
Но ему необходимо было двигаться, действовать, выжить. Безусловно, он
знал, что ранее стал жертвой сновидений. Разве не узнал он этого в
лепрозории, в гниении и рвоте? Да, да! Выжить! И, тем не менее, этот сон
ждал от него силы, ждал, чтобы он положил конец убийствам, - видения
вспыхивали в нем, словно осколки зеркала, в котором отражался потусторонний
мир. Джоан, полицейская машина, глаза Друла цвета лавы. Голова закружилась,
словно он падал.

Чтобы скрыть свою внезапную скорбь, он отодвинулся от Морестранственника,
перешел на нос и встал лицом к северу.
- Рассказ? - сказал он глухо. В действительности он все-таки знал одну
историю во всей ее мрачности и пестроте красок. Он быстро перебрал их набор,
пока не нашел одну, соответствующую другим дополнительным обстоятельствам, о
которых необходимо было поведать.
- Я расскажу тебе один рассказ. Правдивый рассказ.
Ухватившись за край борта, он попытался справиться со своим
головокружением.
- Это рассказ о шоке культуры. Знаешь ли ты, что такое "шок культуры"? -
Морестранственник ничего не ответил. - Впрочем, это неважно. Я расскажу тебе
об этом. Шок культуры - это то, что происходит, когда человека высылают из
его собственного мира и помещают в такое место, где предположения, точнее...
э... стандарты личности... настолько отличаются от прежних, так что он
совершенно не в состоянии их понять. Он устроен иначе. Если он... податлив и
мягок... Он может притвориться кем-то другим, пока не попадет обратно в свой
собственный мир. Или он может просто отступиться и позволить делать с собой
все что угодно - так или иначе. Иного пути нет.
Я приведу тебе пример. Пока я был в лепрозории, доктора говорили о
человеке, прокаженном подобно мне. Отверженном. Он представлял классический
случай. Он приехал из другой страны, где проказа гораздо более
распространена, - он, должно быть, подхватил ее бациллой еще будучи
ребенком, а по прошествии многих лет, когда у него уже была жена и трое
детей, он внезапно почувствовал омертвление ступней ног, а затем начал
слепнуть.
Ну так вот, если бы он остался в той стране, где родился, он был бы...
Там ведь болезнь более распространена... Там это было бы замечено уже на
ранней стадии. И как только это было бы замечено, он и его жена и дети, и
все, что ему принадлежало - его дом и его скот, его близкие родственники -
все они были бы объявлены "нечистыми". Его имущество, дом и скот были бы
сожжены дотла. А он, его жена, дети и близкие родственники были бы сосланы в
отдаленное поселение, где стали бы жить в жалкой нищете вместе с другими
людьми, страдающими той же болезнью. Он провел бы остаток своей жизни там
безо всякого лечения, безо всякой надежды - в то время, как отвратительное
уродство обезображивало бы его руки, ноги и лицо - до тех пор, пока он, его
жена, дети и близкие родственники не умерли бы все от гангрены.
Как ты считаешь - жестоко это? А теперь послушай, что произошло с этим
человеком на самом деле. Как только он понял, что у него за болезнь, он
сразу отправился к своему врачу. Врач отправил его в лепрозорий - одного,
без семьи - и там распространение болезни было приостановлено. Его лечили,
давали лекарства и обучали - в общем, восстанавливали. Затем его послали
домой, чтобы он мог жить "нормальной" жизнью вместе с женой и детьми. Как
чудесно. И была всего лишь одна проблема. И он не мог вынести этого. Начать
хотя бы с того, что ему начали докучать соседи. О, сначала они не знали, что
он болен, - они понятия не имели, что такое проказа, и не знали ее
признаков, - но местная газета напечатала статью о нем, так что все в городе
теперь знали, что он - прокаженный. Они стали избегать его, ненавидели,
потому что не знали, как с ним теперь быть. Затем у него начались трудности
с самолечением. В стране, где он родился, не выпускалось нужных лекарств и
не практиковалась лепротерапия, и потому он в глубине души верил в
действенность этих средств, в то, что после того, как его болезнь была
приостановлена, он был вылечен, прощен, избавлен от состояния, худшего, чем
состояние медленной смерти. Но увы! Как только он перестал заботиться о
себе, онемение вновь начало распространяться. Затем наступило резкое
ухудшение. Внезапно он обнаруживает, что за его спиной - пока он утратил
бдительность и не был настороже - его семья отстранилась от него. Они отнюдь
не хотели делить с ним его беду - куда там. Они хотели избавиться от него,
вернуться к той жизни, которой жили прежде.
Поэтому они решили вновь упрятать его в лепрозорий. Но после того, как
его посадили в самолет - кстати говоря, самолетов в его родной стране тоже
не было, - он заперся в туалетной комнате с таким чувством, словно его
лишили наследства и не объяснили причин, и вскрыл вены на запястьях.
Кавинант с широко раскрытыми глазами словно бы со стороны слушал самого
себя. Он бы с радостью заплакал над судьбой человека, о котором рассказывал,
если бы это можно было сделать, не жертвуя собственной защитой. Но он не мог
заплакать. Вместо этого он тяжело сглотнул и вновь отдался во власть
движущей его инерции.
- Я расскажу тебе еще кое-что о шоке культуры. В любом мире есть свои
особенные способы покончить с жизнью самоубийством, и гораздо легче убить
себя каким-нибудь непривычным методом. Я так и не смог вскрыть себе вены. Я
слишком много читал об этом - и слишком много об этом говорил. Эти "слишком"
просто отпечатались во мне. Я бы не мог сделать это как следует. Но я мог бы
отправиться в тот мир, куда ушел этот человек, выпив, например, чаю с
беладонной и не испытывая при этом тошноты. Потому что я недостаточно хорошо
знаю об этом. В этом есть что-то смутное, что-то неясное - поэтому не совсем
фатальное.

Итак, этот бедный человек в туалете сидел более часа, глядя, как кровь
стекает в раковину. Он не пытался призвать кого-то на помощь, пока внезапно
не осознал, что собирается умереть, хотя он и так уже мертв, как если бы
накануне выпил чая с белладонной. Тогда он попытался открыть дверь, но был
уже слишком слаб. И он не знал, какую кнопку нажать, чтобы вызвать помощь. В
конце концов его нашли в гротескной позе с ободранными пальцами, словно
он... Словно он пытался проползти под дверь. Он... Кавинант не мог
продолжать. Скорбь сдавила ему горло, и некоторое время он сидел молча,
глядя, как вода с каким-то жалобным звуком струится мимо. Он чувствовал себя
больным и слишком отчаявшимся, чтобы выжить; он не мог поддаться этому
соблазну. Затем до его сознания дошел голос Морестранственника. Великан
мягко спросил:
- Так значит, поэтому ты не любишь рассказывать истории?
Кавинант вскочил, охваченный внезапной яростью.
- Эта ваша Страна пытается убить меня! - свирепо прошипел он. - Она... Вы
принуждаете меня к тому, чтобы я покончил с собой! Белое Золото! Берек!
Духи! Вы творите со мной такие вещи, которых я не могу перенести. Я совсем
не такой - я живу в ином мире. Все эти... Соблазны! Проклятье! Я
прокаженный! Неужели вы не понимаете этого?
Взгляд великана и горящий взгляд Кавинанта надолго встретились, и
сочувствие в глазах Морестранственника заставило Кавинанта утихомириться. Он
стоял, вцепившись в край борта, в то время как великан устало и печально
смотрел на него. Кавинант увидел, что он его не понимает; "проказа" была
словом, которое, казалось, не имело в Стране никакого смысла.
- Давай! - сказал Кавинант с болью в голосе. - Смейся над этим. Радость в
ушах того, кто слушает.
Однако великан доказал, что он все же понимает кое-что. Сунув руку под
куртку, он вытащил кожаный сверток, развернув который, обнаружил перед
Кавинантом большой кусок тонкой гибкой шкуры.
- Здесь, - сказал он, - ты увидишь много подобного, прежде чем
расстанешься со Страной. Это клинго. Великаны завезли его в Страну много лет
назад - но я избавлю нас обоих от труда рассказывать, - он оторвал от угла
шкуры небольшой клочок и отдал его Кавинанту. С обеих сторон клочок оказался
липким, но легко передавался из рук в руки, не оставляя при этом никаких
клейких пятен.
- Доверься ему. Положи свое кольцо на этот клочок и спрячь под одеждой.
Никто тогда не будет знать, что у тебя есть талисман Дикой Магии. Кавинант
тотчас же ухватился за эту идею. Стащив кольцо с пальца, он положил его на
клочок клинго. То крепко прилипло: он не мог стряхнуть кольцо, однако без
труда мог оторвать его. Кивнув самому себе, он положил кольцо на кожу, затем
расстегнул рубашку и прилепил клинго в центре груди. Клинго надежно
прикрепилось, не доставляя при этом Кавинанту никакого неудобства. Быстро,
словно стараясь не упустить представившуюся возможность, он застегнул
рубашку. К своему удивлению он, казалось, начал ощущать вес кольца своим
сердцем, но решил не обращать на это внимания. Морестранственник аккуратно
свернул клинго и убрал сверток под куртку. Затем он снова быстро взглянул на
Кавинанта. Тот попытался улыбнуться в ответ, но его лицо, казалось, было
способно изображать лишь оскал. Наконец он отвернулся и вновь уселся на носу
лодки, наблюдая за ее ходом и "переваривая" то, что сделал для него
Морестранственник. Поразмышляв некоторое время, он вспомнил про каменный нож
Этиаран. Нож делал возможным самодисциплину, в которой Кавинант остро
нуждался. Он перегнулся через борт лодки, чтобы увлажнить лицо, затем взял
нож и усердно сбрил бакенбарды. Растительности на лице была уже
восьмидневной, однако острое, гладкое лезвие выбрило его щеки и шею, ничуть
не поранив его при этом. Но он уже отвык от подобных упражнений, отвык от
риска; мысль о возможности пораниться до крови заставила его сердце
затрепетать. Потом он начал понимать, как срочно ему надо вернуться в свой
реальный мир и восстановить свои навыки прежде, чем он окончательно утратит
способность выживать, будучи прокаженным.
Позднее в этот день пошел дождь, и легкая морось испещрила поверхность
реки, раздробив отражение неба на мириады осколков. Водяная пыль, словно из
пульверизатора, орошала его лицо, медленно стекая на одежду, так что наконец
ему стало так сыро и неуютно, словно он промок насквозь. Но он мирился с
этим, впав в какое-то монотонное забытье, размышляя о том, что выиграл и что
потерял, спрятав свое кольцо. Наконец день пошел на убыль. Тьма возникла в
воздухе незаметно, словно дождь просто стал темнее, и в сумерках Кавинант и
великан мрачно поужинали. Великан был так слаб, что едва мог бы
самостоятельно принять пищу, но с помощью Кавинанта заставил себя неплохо
поесть и выпить немного "глотка алмазов". Затем и тот, и другой вновь
замолчали. Кавинант был рад наступлению темноты; она избавила его от
возможности видеть всю изможденность великана. Перспектива провести ночь на
сыром полу лодки вовсе не привлекала его, и, скорчившись у борта, мокрый и
продрогший, он попытался расслабиться и уснуть.

Через некоторое время Морестранственник стал напевать слабым голосом:
Камень и море крепко связаны с жизнью,
Они - два неизменных
Символа мира:
Одно - постоянство в покое,
Другое - постоянство в движении,
Носители Силы, которая Сохраняет...
Казалось, он черпал силы в этой песне, с ее помощью безостановочно
передвигая лодку против течения, направляя ее на север, словно не было в
мире такой усталости, которая могла бы заставить его поколебаться. Наконец
дождь прекратился; завеса облаков медленно разорвалась. Но Кавинант и
великан не нашли облегчения в просветлевшем небе. Над горизонтом, подобно
кляксе, поставленной дьяволом, стояла луна на поруганном звездном фоне. Она
окрасила окружающую местность в цвет сырого мяса, наполнив все вокруг
какими-то странными исчезающими формами малинового цвета, напоминающими
призраков немыслимых убийств. От этого цвета исходила какая-то гнилостная
эманация, словно Страна освещалась неким злом, некой отравой. Песня великана
стала пугающе слабой, почти неслышной, и даже сами звезды, казалось,
шарахались с пути, по которому двигалась луна.
Однако рассвет принес омытый солнечным светом день, не омрачаемый ни
единым намеком или воспоминанием о мерзком пятне. Когда Кавинант поднялся и
осмотрелся вокруг, то прямо к северу увидел горы. Они простирались на
восток, где на вершинах самых высоких из них все еще лежал снег; однако
горная цепь резко обрывалась в том месте, где она встречалась с рекой Белой.
До гор, казалось, было уже рукой подать.
- Десять лиг, - хрипло прошептал великан, - против такого течения
потребуется не меньше половины дня.
Внешний вид великана наполнил Кавинанта острым страхом.
Морестранственник с пустым взглядом и обвисшими губами был похож на труп.
Борода его казалась более седой, словно за одну ночь он постарел на
несколько лет, и ручеек слюны, которую он не в силах был контролировать,
бежал из угла его рта. Пульс в его висках был едва заметен. Но рука,
держащая руль, оставалась так же крепка, как будто она была выточена из того
же прочного, обветренного непогодой дерева, и лодка уверенно шла по волнам
реки, все более неспокойной.
Кавинант двинулся на корму, чтобы попытаться помочь. Он вытер великану
губы, затем приподнял бурдюк с "глотком алмазов" так, чтобы
Морестранственник мог напиться. Что-то похожее на улыбку тронуло губы
великана, и он произнес, тяжело дыша:
- Камень и море. Быть твоим другом непросто. Переправлять тебя вниз по
течению проси другого перевозчика. Те места назначения годятся для более
сильных душ, чем моя.
- Ерунда, - сдавленно сказал Кавинант. - За это о тебе сложат песни.
Как ты думаешь, это стоит того?
Великан попытался ответить, но усилие заставило его отчаянно закашляться,
и ему пришлось уйти в себя, сконцентрировать угасающий огонь своего духа на
руке, сжимающей руль, и на движении лодки.
- Ничего, ничего, - мягко сказал Кавинант. - Каждый, кто помогает мне,
неизменно кончает так же - усталостью до изнеможения - по той или иной
причине. Если бы я был поэтом, я сам сложил бы о тебе песню.
Молча проклиная свою беспомощность, он покормил великана дольками
мандарина, не оставив для себя ни кусочка. Когда он смотрел на
Морестранственника - огромное существо, отринувшее сейчас все, даже всякие
признаки чувства юмора и собственного достоинства, словно это были только
придатки, все, кроме способности вызывать ценой самопожертвования силу,
причин которой Кавинант понять не мог, - когда он смотрел на великана, то
чувствовал себя в каком-то иррациональном долгу перед ним, словно ему
навязывали путем обмана, не обращая ни малейшего внимания на его согласие
или несогласие, получение ростовщического процента с его единственного
друга.
- Каждый, кто помогает мне, - пробормотал он снова. Он поднял цену,
которую люди Страны готовы были заплатить за него, до устрашающих размеров.
Наконец, не в силах более выносить это зрелище, он вернулся на нос и стал
смотреть на громады гор вокруг тоскливым взглядом, проворчав:
- Я этого не просил.
"Неужели я настолько ненавижу самого себя?" - требовательно задал он себе
вопрос. Однако единственным ответом на него было хриплое дыхание
Морестранственника.
Так прошла половина утра, и время, появляющееся из непроницаемой
субстанции, отмерялось лишь этими хриплыми вздохами великана, похожими на
удары мясника по туше. Окружавший лодку пейзаж застыл, словно подобравшись
для прыжка в небо. Горы стали выше и более зазубрены; вереск и индийская
смоковница, покрывавшие равнины, постепенно уступили место жесткой, более
похожей на низкорослый кустарник траве и изредка встречавшимся кедрам. А
впереди за холмами горы становились все выше с каждым изгибом реки. Теперь
Кавинант мог видеть, что западная оконечность горной цепи круто обрывалась,
переходя в плато, образуя как бы лестницу, ведущую в горы, - высота плато
достигала, вероятно, двух или трех тысяч футов, и заканчивалось оно прямым
утесом у подножия гор. С плато падал водопад, и благодаря какому-то
световому эффекту каскад его сверкал бледно-голубым светом, низвергаясь с
огромной высоты.

- Водопады Фэл, - сказал Кавинант самому себе. Несмотря на шум дыхания
великана, он почувствовал, как дрогнуло его сердце, словно он приближался к
чему-то величественному.
Однако скорость приближения неуклонно уменьшалась. По мере того как Белая
углублялась в ущелье между горами, она сужалась, и в результате этого
течение становилось все более неспокойным. Изнурение великана, казалось,
достигло предела. Его дыхание превратилось в сплошной хрип и, казалось,
могло задушить его в любую минуту; он продвигал лодку вперед со скоростью,
не превышающей скорость пешехода. Кавинант не представлял себе, как они
смогут одолеть оставшееся расстояние.
Он принялся рассматривать берега, подыскивая место, где они могли бы
причалить лодку, намереваясь как-нибудь заставить великана подогнать лодку к
берегу. Но вдруг в воздухе раздался низкий грохот, похожий на топот бегущих
лошадей. Какого черта?.. В мозгу вспыхнуло видение юр-вайлов. Кавинант
схватил посох, лежавший на дне лодки, и сжал его, пытаясь держать под
контролем внезапный барабанный бой своей тревоги.
В следующий момент, подобно волне, поднимающейся над гребнем холма,
впереди по течению и к востоку от лодки появилась дюжина бегущих легким
галопом лошадей с наездниками. Наездники были людьми - мужчины и женщины. В
то же мгновение, когда они увидели лодку, один из них что-то крикнул, и вся
группа перешла на галоп, вихрем пронеслась вниз по склону и остановилась у
берега реки.
Всадники были похожи на воинов. На них были высокие сапоги с мягкими
подошвами и черные краги, а также черные безрукавки, нагрудники,
выплавленные из какого-то желтого металла, и желтые налобные повязки. На
поясе у каждого висел короткий меч, лук и колчан со стрелами за спиной.
Бегло оглядев их, Кавинант заметил характерные черты как жителей настволий,
так и жителей подкамений; некоторые из людей были высокими, светловолосыми,
светлоглазыми и стройными, другие - приземистыми, темноволосыми и
мускулистыми.
Как только лошади остановились, всадники одновременно стукнули себя
правыми кулаками по левой стороне груди, затем вытянули руки ладонями вверх
в приветственном жесте. Мужчина, отличавшийся от других черной диагональной
полосой, пересекавшей его кирасу, прокричал:
- Эй, горбрат! Добро пожаловать, честь и наша верность тебе и твоему
народу. Я - Кеан, вохафт третьего Дозора Боевой Стражи Твердыни Лордов. Он
сделал паузу, надеясь услышать ответ, а когда Кавинант промолчал, продолжил
более спокойным тоном:
- Нас послал Лорд Морэм. Он предвидел, что по реке сегодня прибудут
важные посетители. Мы прибыли сюда в качестве эскорта. Кавинант посмотрел на
Морестранственника, но то, что он увидел, лишь убедило его, что великан не
воспринимает происходящего вокруг него. Он грузно сидел на корме, глухой и
слепой ко всему, кроме все слабеющего усилия, поддерживающего движение лодки
вперед. Кавинант повернулся вновь к Дозору и крикнул:
- Помогите нам! Он еле жив!
Кеан на мгновение застыл, затем молниеносно приступил к действиям.
После его приказа он и еще двое всадников направили своих коней в реку.
Эти двое держали прямо на западный берег, но Кеан направил своего коня
наперерез лодке. Мустанг плыл мощными рывками, словно эта работа была
составной частью его обучения.
Вскоре Кеан добрался до лодки. В последний момент он взобрался на шею
своему коню и легко перескочил через борт лодки. Повинуясь приказу хозяина,
его конь поплыл назад, к восточному берегу.
Мгновение Кеан мерил Кавинанта взглядом, а тот в свою очередь, увидев его
густые черные волосы, широкие плечи и ясное лицо, пришел к выводу, что перед
ним уроженец подкаменья. Затем вохафт двинулся к Морестранственнику. Он
схватил великана за плечи и встряхнул его, выкрикивая слова, понять которые
Кавинант не мог. Сначала великан не отвечал. Он сидел, ничего вокруг не
замечая, точно пригвожденный к месту, намертво зажав в руке руль. Но
мало-помалу голос Кеана начал доходить до его сознания. Он медленно, с
трудом поднял голову и с мучительным усилием сосредоточил взгляд на Кеане.
Затем со стоном, исходившим, казалось, из самого мозга его костей, он
выпустил из рук руль и буквально повалился набок.
Судно медленно начало тормозить, постепенно сдвигаясь назад, вниз по
реке. Но к этому времени два других всадника уже достигли западного берега и
были начеку. Кеан прошел мимо Кавинанта на нос лодки и поймал конец длинной
веревки, брошенной ему с берега одним из всадников. Сделал он это с
удивительной точностью, а затем затянул веревку вокруг носа лодки.
Присмотревшись получше, Кавинант заметил, что это вовсе не веревка, а полоса
клинго; она буквально прилипла к носу судна. Тем временем Кеан ловил уже
другую "веревку", летевшую к нему с восточного берега, и тоже прикрепил ее к
носу лодки. Веревки натянулись; лодка перестала двигаться назад. Кеан махнул
рукой, и всадники поскакали вдоль берега, волоча лодку вверх по течению.

Как только все произошедшее дошло до сознания Кавинанта, он снова
повернулся к Морестранственнику. Великан лежал там, куда упал, и дыхание его
было очень слабым, неглубоким и неровным. Кавинант мгновение раздумывал, чем
бы ему помочь, затем поднял кожаный бурдюк и полил из него прямо на лицо
Морестранственника. Жидкость затекла в рот великану; он принялся,
захлебываясь, тяжело глотать ее. Затем он глубоко и хрипло вздохнул, и глаза
его слегка приоткрылись, образовав узкие щелки. Кавинант поднес бурдюк к его
губам, и, напившись, великан вытянулся на дне лодки. Почти сразу же он
погрузился в глубокий сон.
Кавинант облегченно пробормотал:
- Вот прекрасное окончание для песни: "...И он уснул". Что хорошего в
том, если ты просыпаешься лишь тогда, когда тебя начинают поздравлять?
Внезапно он ощутил слабость, словно измождение великана истощило и его
собственные силы, и, зевая, он сел на одну из поперечин, чтобы наблюдать,
как они движутся вверх по реке, в то время как Кеан перешел на корму и
взялся за руль. Некоторое время Кавинант не обращал внимания на испытывающий
взгляд Кеана. Но затем, собравшись с силами, он сказал:
- Это Сердцепенисто-солежаждущий Морестранственник, посланец от великанов
Прибрежья. Он не отдыхал с тех самых пор, как подобрал меня в центре
Анделейна три дня назад.
На лице Кеана отразилось, что он теперь понял причину плачевного
состояния великана. Затем Кавинант перевел свое внимание на проплывающий
мимо пейзаж.
Лошади, тянувшие лодку, двигались хорошим шагом, продвигая лодку вперед
по все сужающемуся руслу Белой. Их наездники искусно предусматривали все
изменения в рельефе берегов, то натягивая, то ослабляя буксировочные веревки
в тех местах, где это было необходимо. По мере того как они двигались на
север, почва становилась все более каменистой, а кустарниковая
растительность уступила место папоротнику-орляку. Над вершинами холмов ветви
золотней становились все более раскидистыми, а их листва - все более густой,
сияя теплым светом в лучах солнца. Показавшееся впереди плато оказалось
почти в лигу шириной, и горы, возвышающиеся на его западной окраине, были
прямыми, словно гордо выстроились на параде. К полудню Кавинанту стал слышен
грохот великих водопадов, и он догадался, что они приближаются к Ревлстону,
хотя высокие предгорья загораживали сейчас большую часть перспективы. Рев
неуклонно приближался. Вскоре лодка прошла под широким мостом. Еще через
некоторое время всадники обогнули последний поворот, и лодка очутилась в
озере у подножия водопадов Фэл.
Озеро имело неправильную круглую форму, довольно большую ширину и по
всему своему берегу с запада было окружено золотнями и соснами. Оно
находилось у подножия утеса, возвышавшегося более чем на две тысячи футов, и
голубая вода, грохоча, низвергалась в озеро с плато, подобно бурлящей крови,
струящейся из сердца гор. Вода в озере была чистой, холодной и прозрачной,
как промытый дождем воздух, и Кавинант мог ясно видеть на огромной глубине
его дно, покрытое галькой.
Разросшийся горец с нежными голубыми цветочками гнездился на мокрых
камнях у подножия водопада, но большая часть восточного берега озера была
лишена растительности. Там находились два больших мола и несколько меньших
по размеру грузовых доков. Возле одного мола была причалена лодка, весьма
напоминавшая ту, в которой находился Кавинант, а более мелкие суденышки -
ялики и плоты - были привязаны у доков. Под руководством Кеана всадники
подтащили лодку к одному из молов, где два воина крепко привязали ее, затем
вохафт осторожно разбудил Морестранственника.
Великан с трудом очнулся от сна, но когда он наконец открыл глаза, в них
было спокойствие и ни тени изнеможения, хотя он выглядел по-прежнему
настолько слабым, словно кости его были из песчаника. С помощью Кеана и
Кавинанта он принял сидячее положение. Так он отдыхал, изумленно глядя
вокруг себя, словно удивляясь тому, куда же подевалась его сила.
Через некоторое время он произнес тонким голосом, обращаясь к Кеану:
- Прошу простить меня, вохафт, я... немного устал.
- Я понимаю, - пробормотал Кеан. - Не беспокойся. Ревлстон уже близко.
На мгновение Морестранственник нахмурился в замешательстве, словно
пытаясь вспомнить, что с ним произошло. Затем мышцы его лица напряглись - он
вспомнил.
- Пошли всадников, - произнес он с тревогой в голосе. - Соберите Лордов.
Нужно созвать Совет.
Кеан улыбнулся.
- Времена меняются, горбрат. Самый новый Лорд, Морэм, сын Вариоля,
провидец и оракул, десять дней назад послал всадников в лосраат и на север,
к Высокому Лорду Протхоллу. Все будут в Твердыне сегодня же вечером.
- Хорошо. - Великан вздохнул. - Наступают смутные времена. Ужасные
намерения замышляются извне.

- Мы это предвидели, - угрюмо ответил Кеан. - Но
Сердцепенисто-солежаждущий Морестранственник не зря так спешил. Я отправил
впереди нас гонцов в Твердыню с вестью о вашем отважном путешествии. Оттуда
вышлют носилки, если они тебе понадобятся. Морестранственник покачал
головой, и Кеан удалился обратно на нос лодки, чтобы отдать приказ одному из
воинов Дозора. Великан посмотрел на Кавинанта и слабо улыбнулся.
- Камень и море, друг мой, - сказал он. - Разве я не говорил тебе, что
быстро доставлю тебя сюда?
Эта улыбка тронула сердце Кавинанта подобно нежному рукопожатию. Внезапно
севшим голосом он ответил:
- В следующий раз не надо так надрываться. Я не могу выносить...
смотреть... Ты что, всегда так держишь слово - любой ценой?
- Твое послание не терпит отлагательств. Разве мог я поступить иначе?
Снова вспомнив о том, что он - прокаженный, Кавинант возразил:
- И все же, это не настолько срочно. Что за польза будет от того, если ты
погибнешь в процессе выполнения какого-нибудь дела?
Морестранственник ответил не сразу. Оперевшись тяжелой рукой о плечо
Кавинанта, он поднялся, шатаясь, и затем сказал, словно отвечая на вопрос
Кавинанта:
- Идем. Нам надо скорее увидеть Ревлстон.
Дружеские руки помогли ему выбраться на мол, и вскоре он уже стоял на
берегу озера. Несмотря на согнувшую его усталость, он выглядел великаном
даже рядом с мужчинами и женщинами, сидящими на лошадях. Когда Кавинант
присоединился к нему, тот представил своего пассажира жестом, похожим на
жест соответствующего владения.
- Дозор Боевой Стражи, это мой друг, Томас Кавинант Неверящий, посланец в
Совет Лордов. Он обладает многими странными знаниями, однако совершенно не
знает Страны. Охраняйте его, как следует, во имя дружбы, и еще из-за
сходства, которое он имеет с Береком Хатфью, другом земли и
Лордом-Основателем.
В ответ Кеан приветствовал Кавинанта салютом.
- Прими привет от Твердыни Лордов - построенного великанами Ревлстона, -
сказал он. - Добро пожаловать в сердце Страны - добро пожаловать и сохранить
верность ей.
Кавинант ответил резким приветственным жестом, но не стал ничего
говорить, и мгновением позже Морестранственник сказал Кеану:
- Идем. Моим глазам не терпится увидеть творение моих предков. Вохафт
кивнул, затем отдал воинам какой-то приказ. Двое всадников сразу же
поскакали на восток, а двое других заняли места по обе стороны от великана,
так чтобы он мог опираться на спины их лошадей. Еще один воин, молодая
светловолосая женщина, по виду - уроженка настволья, предложила Кавинанту
сесть сзади нее на лошадь. Кавинант впервые заметил, что седла на лошадях
Дозора были не чем иным, как клинго без какой бы то ни было мягкой прокладки
- широкий лоскут, по бокам заостряющийся книзу и переходящий в стременные
петли. Сидеть на таком "седле" было бы почти тем же, что ехать на одеяле,
приклеенном к лошади и к седоку. Но хотя Джоан обучила его элементарным
правилам верховой езды, ему так никогда и не удалось преодолеть свое
глубокое недоверие к лошадям. Он отказался ехать верхом. Забрав из лодки
свой посох, он занял место рядом с одной из лошадей, поддерживающих
великана, и Дозор вместе с двумя путниками начал удаляться от озера.
Они обогнули подножие одной из гор с южной стороны и выехали на дорогу,
ведущую от моста через реку, расположенного ниже озера. В восточном
направлении дорога шла почти прямо вверх по склону пересекавшей ее горной
гряды. Крутизна подъема вынудила великана несколько раз споткнуться, и у
него едва хватило сил удержаться за лошадей. Но, с трудом преодолев подъем,
он остановился, поднял голову, широко раскинул руки и стал смеяться.
- Смотри, друг мой! Разве это не является ответом на твой вопрос? голос
его был слаб, но весел от вернувшейся радости.
Впереди, над несколькими чуть более низкими холмами, был виден Ревлстон.
Это зрелище, заставшее Кавинанта врасплох, едва не лишило его дыхания.
Ревлстон был шедевром. Он стоял в своей гранитной нерушимости, словно закон
вечности, неподвластное времени творение, созданное из одной сплошной скалы
непревзойденными мастерами великанов. Кавинант мысленно согласился, что
название "Ревлстон" было слишком скромным для него.
Восточная часть плато оканчивалась широкой скалой в форме колонны, высота
которой достигала половины высоты плато и которая отделялась от него на
уровне первых нескольких футов от основания. Колонна эта изнутри была полой
и представляла из себя башню, охранявшую единственный вход в Твердыню, и
круглые окна шли вверх мимо контрфорсов до самой укрепленной вершины. Но
большая часть Твердыни была врезана в скалу под плато.
На поразительное расстояние от башни вся лицевая поверхность утеса была
превращена древними великанами в отполированную и украшенную резьбой
вертикальную внешнюю сторону города, который, как позже узнал Кавинант,
занимал весь этот клиновидный мыс плато. Стена была затейливо разукрашена
зубцами, правильными и неправильными группами окон, балконами, контрфорсами,
эркерами и парапетами - словом, многочисленными разнообразными и на первый
взгляд произвольными деталями, которые при более внимательном рассмотрении,
казалось, сливались в некий рисунок. Но свет вспыхивал и плясал на гладкой
поверхности утеса, и богатство разнообразных деталей ошеломило Кавинанта,
так что он никак не мог увидеть этот рисунок.

Однако благодаря новым свойствам своего зрения он мог видеть кипучую
жизнь города. Она сияла из-за стены, словно скала была почти прозрачной,
почти освещаемой изнутри, подобно светотени, жизненной силой тысяч его
обитателей. От этого зрелище ему показалось, что вся Твердыня закружилась
перед ним. Хотя он смотрел на город с расстояния и мог весь его охватить
взглядом - водопады Фэл, гремящие с одной стороны, и необъятные просторы
равнин с другой, - он чувствовал, что творение древних великанов покорило
его сердце. Это было творение, достойное того, чтобы ему ходили поклоняться
пилигримы, преодолевая все испытания пути. Он не удивился, когда услышал
шепот великана:
- Ах, Ревлстон! Твердыня Лордов! Здесь Бездомные находят облегчение в
своей утрате.
Воины Дозора нараспев отвечали:
Великанами воздвигнутый Ревлстон,
Древний страж, и сердце,
И дверь главного друга земли;
Правду храни с помощью меча магии,
Ты, Твердыня древних Лордов,
Повелитель гор!
Затем всадники вновь двинулись вперед. Морестранственник и Кавинант,
ошеломленные, приближались к громаде стен, и расстояние сокращалось быстро,
не отмеряемое ничем, кроме стука их сердец. Дорога шла параллельно утесу и
его восточному краю, затем поворачивала и вела к высоким дверям в
юго-восточном основании башен. Ворота - могучие каменные плиты с двух сторон
- были открыты в миролюбивом приветствии, однако на них были сделаны
зазубрины, и они были сбалансированы так, чтобы при первой же необходимости
захлопнуться, сомкнувшись подобно чудовищным челюстям. Сейчас они были
открыты настолько, чтобы весь Дозор мог въехать в них, развернувшись строем,
плечом к плечу.
По мере того как они приближались к воротам, Кавинант увидел голубой
флаг, развевающийся высоко на вершине башни - словно лазурное пламя, лишь
тончайшим оттенком голубее, чем ясное небо. Под ним был флаг поменьше -
красный лоскут цвета кровавой луны и глаз Друла. Заметив направление взгляда
Кавинанта, женщина возле него сказала:
- Вам известно, что это за цвета? Голубое - это знамя Высокого Лорда,
орифламма Совета Лордов. Оно символизирует их клятву и преданность народам
Страны. А красный флаг - это знак опасности, угрожающей нам в настоящее
время. Он будет развеваться там до тех пор, пока сохраняется угроза.
Кавинант кивнул, не отводя взгляда от Твердыни. Но через мгновение он
перенес внимание на вход в Ревлстон. Тот был похож на пещеру, уходящую прямо
в гору, только внутри виднелся солнечный свет.
Над воротами стояли на страже трое часовых, расположившись равномерно по
всей длине свода арки. Их внешность привлекла внимание Кавинанта: они были
похожи на всадников Боевой Стражи. По росту и сложению они походили больше
на жителей подкаменья, но лица у них были плоские и смуглые, кудрявые волосы
коротко подстрижены. Их одежда состояла из коротких туник цвета охры,
перетянутых голубыми поясами, а руки и ноги оставались неприкрытыми. Просто
стоя на своде арки, безоружные, они держались с удивительным достоинством и
в то же время были настороже; казалось, они готовы вступить в бой по первому
же подозрению.
Когда до ворот оставалось не так уж далеко, Кеан крикнул часовому:
- Эй, первый знак Тьювор! Почему же только Стража Крови встречает наших
гостей?
Главный среди часовых ответил на языке, казавшемся чужим, неуклюжим,
словно говоривший привык говорить на наречии, абсолютно чуждом языку Страны.
- Твердыня приветствует великана-посланника.
- Ну что же, Стража Крови, - отозвался Кеан уже дружелюбным тоном, -
исполняйте свои обязанности. Великан - это Сердцепенисто-солежаждущий
Морестранственник, посланник из Прибрежья в Совет Лордов. А этот человек -
тоже посланник, Томас Кавинант Неверящий и чужеземец в Стране. Готовы ли для
них места?
- Распоряжения отданы. Баннор и Корик ждут.
Кеан сделал знак рукой, что он все понял, и вместе со своими воинами
въехал в каменные ворота Твердыни Лордов.

Глава 13

Вечерняя служба
Оказавшись между каменными челюстями, Кавинант покрепче сжал в левой руке
свой посох. Вход представлял собой туннель, проложенный под башней и
выводящий на открытый двор между башней и главной частью Твердыни, и туннель
освещался только тусклым отраженным солнечным светом с двух сторон. В камне
не было ни окон, ни дверей. Единственными отверстиями служили бойницы прямо
над головой, проделанные, видимо, для каких-то оборонительных целей. Стук
лошадиных копыт эхом отдавался от гладких каменных стен, наполняя туннель
словно отголоском войны, и даже легкое постукивание посоха Кавинанта звенело
вокруг, словно его собственные тени следовали за ним по пятам вдоль горла
Твердыни, отстав на шаг. Затем Дозор выехал на залитый солнцем двор. Здесь
природный камень был выдолблен до уровня входа так, что между двумя высокими
отвесными стенами образовалось пространство шириной почти с башню. Двор был
плоским и вымощен плитами, но в центре его находился широкий участок земли,
из которого рос старый золотень, а по бокам этого седого дерева сверкали два
маленьких фонтана. С противоположной стороны были еще несколько каменных
ворот, подобных тем, которые находились в основании башни, и они тоже были
открытыми. Это был единственный вход в Твердыню на уровне земли, но над
двором через равные интервалы деревянные мостки опоясывали открытое
пространство от башни до зубчатых выступов на внутренней поверхности
Твердыни. Вдобавок две двери с каждой стороны туннеля обеспечивали доступ к
башне.

Кавинант взглянул вверх - туда, куда уходили стены главной части
Твердыни. Тени лежали на южной и восточной стенах двора, но верхняя их часть
сверкала в полном блеске полуденного солнца, и с того места, где стоял
Кавинант, Ревлстон казался достаточно высоким, чтобы служить опорой для
небес. На мгновение благоговение, охватившее Кавинанта, заставило его
пожалеть, что он подобно Морестранственнику, наследнику создателей Твердыни
Лордов, не может каким-то образом претендовать на причастность к великолепию
этого сооружения. Ему хотелось быть принадлежностью этого места. Но как
только первоначальный удар, нанесенный ему Ревлстоном, миновал, Кавинант
начал сопротивляться возникшему желанию. Это был всего лишь еще один
соблазн, а он уже и так утратил слишком большую долю своей хрупкой, столь
необходимой независимости. Он подавил свое благоговение, нахмурившись еще
сильнее, и прижал рукой свое кольцо. То, что оно теперь было спрятано,
придавало ему уверенность.
Была всего лишь одна надежда, которую он мог себе представить,
единственное решение его парадоксальной дилеммы. Пока он держал свое кольцо
спрятанным, он мог доставить свое послание к Лордам, удовлетворить насущную
потребность в беспрерывном движении и избежать опасных неожиданностей,
требований силы, которой он обладал. Морестранственник - и Этиаран тоже,
быть может, непроизвольно - дали ему определенную свободу выбора. Теперь он,
возможно, сможет сохранить себя - если ему удастся избежать дальнейших
соблазнов и если великан раскрыл его секреты.
- Морестранственник, - начал было он, но потом остановился. К нему и
великану приближались двое мужчин из главной части Твердыни. Люди были
похожи на часовых над воротами. По их плоским, непроницаемым лицам
невозможно было определить их возраст, словно их отношения со временем были
в некоторой степени двоякими, и от них исходило такое ощущение твердости -
на взгляд Кавинанта, - что его внимание отвлеклось от великана. Они
пересекли двор с таким спокойствием, словно были воплощениями скалы. Один из
них приветствовал Морестранственника, а другой направился к Кавинанту.
Подойдя к нему, он сделал полупоклон и сказал:
- Я Баннор из Стражи Крови. Мне поручено опекать вас. Я провожу вас в
приготовленные для вас покои. - Речь его тоже была неловкой, словно язык не
мог приспособиться к диалекту Страны, но в его тоне Кавинант уловил
некоторую резкость, прозвучавшую как недоверие.
Это обстоятельство, а также суровая внушительная внешность Стража Крови
сразу заставили Кавинанта почувствовать себя не в своей тарелке. Он
посмотрел в сторону великана и увидел, как тот отдает Стражу Крови салют,
полный уважения и старой дружбы.
- Привет, Корик! - сказал Морестранственник. - Отдав честь Стражу Крови,
я передаю ему заверения преданности от великанов Прибрежья. В эти трудные
времена мы горды назвать Стражу Крови в числе своих друзей.
Корик бесстрастно ответил:
- Мы - всего лишь Стража Крови. Покои для вас уже готовы, чтобы вы могли
отдохнуть. Идемте.
Морестранственник улыбнулся.
- Хорошо. Я очень устал, друг мой.
С этими словами он вместе с Кориком направился к воротам. Кавинант пошел
было за ним, но Баннор преградил ему путь своей сильной рукой.
- Вы пойдете со мной, - сказал он прежним голосом.
- Морестранственник! - неуверенно позвал Кавинант. - Морестранственник,
может, мне лучше пойти с тобой?
Великан ответил через плечо:
- Иди с Баннором. Не беспокойся.
Казалось, он не замечал испуга Кавинанта, голос его выражал только
благодарное облегчение, словно мысли его были заняты лишь отдыхом и
Ревлстоном.
- Мы снова встретимся завтра.
Двигаясь так, словно он безоговорочно доверял Стражу Крови, великан
удалился вместе с Кориком в главную часть Твердыни. - Ваши покои в башне, -
сказал Баннор.
- В башне? Почему?
Страж Крови пожал плечами.
- Если вы задаете такой вопрос, то придется дать вам ответ. Но сейчас вы
должны следовать за мной.
На мгновение взгляд Кавинанта встретился со взглядом Баннора, и Кавинант
прочел в нем компетентность Стража Крови, его желание и способность настоять
на своем. Это еще более усилило беспокойство Кавинанта. Даже в глазах
Саронала и Барадакаса, когда они сначала взяли его в плен, полагая, что он
Опустошитель, не было столько спокойствия и способности выполнить обещаемое
принуждение или насилие. Жители настволий были нарочито грубы в силу своей
природной мягкости, но во взгляде Баннора не было ни малейшего намека ни на
какую клятву Мира. Кавинант испуганно отвел взгляд. Когда Баннор направился
к одной из дверей башни, он в неуверенности и смятении последовал за ним.
Как только они приблизились, дверь открылась и закрылась сразу же после
того, как впустила их, хотя Кавинант не заметил, кто или что привело ее в
движение. Теперь они оказались на спиральной лестнице в полой середине
башни, по которой Баннор начал подниматься, пока наконец через сотню или
более футов ступени не привели их к другой двери. Войдя в нее, Кавинант
оказался в беспорядочном лабиринте коридоров, лестниц и дверей, так что
вскоре абсолютно утратил всякое чувство направления. Баннор через
неправильные интервалы вел его то одним путем, то другим вниз и вверх по
бесчисленным ступенькам, по широким, а затем по узким коридорам, так что
Кавинант начал бояться, что не сможет отыскать обратную дорогу без
провожатого. Время от времени он мельком замечал других людей, в основном
Стражей Крови и воинов, но никто из них не попался непосредственно ему
навстречу. Наконец Баннор все же остановился в центре чего-то, напоминавшего
пустой коридор. Резким жестом он распахнул потайную дверь. Кавинант следом
за ним вошел в большую жилую комнату с балконом в дальней стене.

Баннор подождал, пока Кавинант бегло осмотрит помещение, а затем сказал:
- Если вам что-то понадобится, позовите. - И вышел, захлопнув за собой
дверь.
Несколько мгновений Кавинант еще осматривался; он мысленно зафиксировал
положение всех предметов, чтобы знать все опасные углы, выступы и края. В
комнате находились кровать, ванна, стол, уставленный едой, стулья, на одном
из которых висела разнообразная одежда, и ковер на одной из стен. Но ничего
из этого не несло в себе очевидной угрозы, и вскоре взгляд Кавинанта
вернулся к двери.
На ней не было ни ручки, ни щеколды, ни задвижки - ничего, за что он мог
бы ее открыть.
Какого дьявола?..
Он толкнул ее плечом, попытался ухватиться за ее край и потянуть, однако
тяжелый камень даже не шевельнулся.
- Баннор! - его нарастающий страх мгновенно превратился в гнев. -
Проклятье! Баннор! Открой дверь!
Почти немедленно каменная плита качнулась внутрь. В проеме бесстрастно
стоял Баннор. Взгляд его ничего не выражал.
- Я не могу открыть дверь, - резко сказал Кавинант. - В чем дело? Это что
- разновидность тюрьмы?
Плечи Баннора слегка приподнялись.
- Называйте это, как хотите. Вы должны будете пробыть здесь до тех пор,
пока Лорды не будут готовы послать за вами.
- "Пока Лорды не будут готовы"? А что я должен делать тем временем?
Просто сидеть здесь и думать?
- Ешьте. Отдыхайте. Делайте, что хотите.
- Тогда я скажу, чего я хочу. Я не останусь здесь, чтобы сойти с ума,
ожидая, пока ваши прекрасные Лорды соизволят меня принять. Я прошел сюда
весь путь от Смотровой Кевина чтобы поговорить с ними. Я рисковал своей...
Он заставил себя остановиться, поскольку понял, что эти его бурные излияния
не производят на Стража Крови ни малейшего впечатления. Изо всех сил
сдерживая гнев, он глухо произнес:
- Почему я нахожусь здесь на положении пленника?
- Посланники могут быть и друзьями, и врагами, - ответил Баннор. - Может
быть, вы - слуга Порчи. Нам поручена забота о безопасности Лордов. Стража
Крови не позволит вам подвергать их риску. Прежде чем разрешить вам свободу
передвижения, мы должны быть уверены в вас.
"Проклятье! - подумал Кавинант. - А мне как раз самому именно этого и не
хватает".
Комната позади него казалась наполненной темными хищными мыслями, от
которых он так старался убежать. Как он сможет защититься от них, если его
лишили возможности двигаться? Но и стоять так, выставив на обозрение Баннору
все свои страхи, он тоже не мог. И он заставил себя отвернуться от двери.
- Передай им, что мне не хочется ждать.
Дрожа, он подошел к столу и взял с него керамическую бутыль с вином.
Услышав, что дверь закрылась, он сделал большой глоток, как жест
неповиновения. Затем, все еще ощущая во рту чудесный аромат вина, он вновь
осмотрел комнату, словно ожидая, что темные призраки сейчас появятся из
своего укрытия и нападут на него.
На этот раз его внимание привлек ковер. Он был соткан из толстой
разноцветной пряжи, в которой преобладали ярко-красные и небесно-голубые
тона, и через несколько мгновений Кавинант понял, что рисунок, вытканный на
ковре, изображает легенду о Береке Полуруком.
Прямо в центре находилась фигура Берека в стилизованной позе, выражавшей
одновременно и страдание, и блаженство. А вокруг, по всему остальному
полотну, были изображены сцены, отражавшие историю Лорда-Основателя - его
верность своей королеве, алчность короля и его жажду власти, отречение
королевы от своего мужа, героическую борьбу самого Берека, рассечение его
руки, его отчаяние на горе Грома, победу Огненных Львов. Все вместе
производило впечатление спасения, возрождения, достигнутого на самом краю
гибели с помощью честности, словно сама земля вмешалась, и можно было
доверить ей это вмешательство, чтобы выправить нарушенное в войне глобальное
равновесие сил.
- О, проклятье! - простонал Кавинант. - Неужели я должен буду смириться с
этим?
Зажав в руке керамическую бутыль, словно она была единственной в комнате
надежной вещью, он направился к балкону.
Остановившись в проеме, он оперся о камень. За перилами балкона была
пропасть глубиной в три или четыре сотни футов, уходившая к подножью гор. Он
не отважился подойти к перилам; при одной мысли об этом в желудке
похолодело, а голова закружилась. Но он заставил себя как следует
рассмотреть окрестность, чтобы определить свое местонахождение.
Балкон находился на восточной стороне башни, и с него открывался вид на
широкие равнины. Лучи полуденного солнца отбрасывали тень от мыса на восток
подобно какому-то защитному средству, и в мягком свете позади тени равнины
выглядели красочными и разнообразными. Голубоватые водоемы, вспаханные
коричневые поля и первая зелень посевов перемешались друг с другом на
огромном пространстве, а между ними на юг и на восток бежали, серебрясь на
солнце, нитки ручейков. На полях выделялись скученные пятна деревень,
образуя тонкую паутинку жилья; пурпурный вереск и серый папоротник орляк
широкими полосами уходили на север. Справа виднелась река Белая,
извивающаяся в направлении Тротгарда.

Этот вид напомнил ему о том, как он попал сюда - о Морестранственнике, об
Этиаран, о духах, о Барадакасе и об убитом вейнхиме... Головокружительные
воспоминания, вращаясь спиралью, поднимались к нему от подножий гор. Этиаран
обвинила его в причастности к убийству духов. И все же она отреклась от
своего справедливого желания возмездия, от своей справедливой ярости. Он
принес ей столько горя... Кавинант вернулся в комнату и, обессиленно, сел за
стол. Руки его задрожали так сильно, что он не мог отпить из бутылки. Он
опустил ее на стол, стиснул кулаки и прижал костяшками пальцев твердое
кольцо, спрятанное над сердцем.
- Я не стану думать об этом.
Тяжелые морщины, словно от искривленного черепа, собрали его лоб в
глубокие складки.
- Я не Берек!
Он сидел так до тех пор, пока биение в воздухе крыльев тревоги не стало
затихать, а холод в желудке - постепенно таять. Тогда он развел онемевшие
пальцы. Не обращая внимания на их невозможную чувствительность, он принялся
есть.
На столе он нашел в изобилии холодное мясо, разнообразные сыры, фрукты и
черный хлеб. Ел он неторопливо и осторожно, словно кукла, выполняющая
команды помимо своей воли, пока не насытился. Затем он снял одежду и стал
мыться, тщательно натираясь и внимательно рассматривая свое тело, чтобы
убедиться, что на нем нет никаких повреждений. Разобрав приготовленную для
него одежду, он наконец облачился в бледно-голубой халат, но перед тем, как
запахнуть его, убедился, что кольцо спрятано надежно. Затем с помощью ножа
Этиаран он осторожно побрился. После этого, все так же механически, выстирал
в ванне свою одежду и развесил ее на спинках стульев, чтобы она просохла.
Все это время его мысли двигались в одном и том же ритме:
Я не буду...
Я не являюсь...
Пока он занимался всем этим, над Ревлстоном к западу поплыл вечер, и,
когда с делами было покончено, Кавинант поставил стул в проем балконной
двери так, чтобы он мог сидеть и смотреть на сумерки, не видя высоты своего
нахождения. Но тьма, казалось, изливалась из неосвещенной комнаты позади
него в широкий мир, словно его покои были источником ночи. Вскоре пустое
пространство за его спиной, казалось, заполнилось до отказа пожирателями
падали.
Кавинант в глубине сердца чувствовал, что превращается в безумца, чтобы
избежать своего сна.
Стук в дверь, словно пружина, подбросил его в воздух, и он рванулся к
двери сквозь тьму, чтобы ответить на него.
- Войдите... Входите!
В мгновенном замешательстве он начал искать ручку, которой здесь не было.
Затем дверь отворилась и яркий свет ворвался в комнату, ослепив Кавинанта.
Сначала все, что он видел, было три фигуры: одна у противоположной стены
коридора, а две - прямо в дверном проеме. Один из пришельцев держал в обеих
руках по горящей лучине, другой - чаши с гравием. Этот ослепительный свет
превратил обычное освещение коридора в полутень, откуда и надвигались на
Кавинанта эти две огромные фигуры. Он отступил назад, часто мигая.
Словно приняв его отступление за приглашение, двое вошли в комнату. Из-за
них раздался голос, до странного одновременно грубый и мягкий:
- Можно войти? Я - Лорд Морэм...
- Конечно же можно, - перебил его более высокий из двоих мужчин голосом,
ослабевшим и надтреснутым от старости. - Ему нужен свет, не так ли? Тьма
иссушает сердце. А как он получит свет, если мы не войдем? Конечно, если бы
он знал что-нибудь, он мог бы позаботиться о себе сам. Разумеется. А ему не
слишком часто придется с нами встречаться. Чересчур много дел. Надо еще
уделить внимание вечерней службе. У Высокого Лорда, возможно, будут еще
указания. Мы и так опоздали. Потому что он ничего не знает. Разумеется. Но
мы быстры. Тьма иссушает сердце. Обратите внимание, молодой человек.
Мы не можем позволить себе вернуться только для того, чтобы избавить вас
от мрака.
Пока этот человек говорил, выталкивая слова, словно ленивых слуг, из
своей груди, глаза Кавинанта привыкли к свету. Стоящий перед ним более
высокий человек превратился в прямого, но древнего старца с узким лицом и
бородой, висевшей наподобие изорванного в клочья флага почти до самого
пояса. Одет он был в плащ жителя настволья, а его голову украшал венок из
листьев. Его спутник был почти мальчиком. Юноша был одет в коричневый наряд
жителей подкаменья, а на плечах у него красовалось вытканное голубыми
нитками некое подобие эполет. Его чистое, веселое лицо, обращенное к старцу,
улыбалось, и эта улыбка выражала и веселье, и любовь. Пока Кавинант
разглядывал эту пару, человек сзади них тоном увещевания произнес:
- Он гость, Биринайр.
Старик замолчал, словно вспоминая правила хорошего тона, и Кавинант
посмотрел на Лорда Морэма. Лорд был худощавым мужчиной ростом приблизительно
с Кавинанта. Одет он был в длинный хитон глубокого голубого цвета,
подвязанный черным как смоль поясом, и в правой руке он держал длинный
посох.

Затем старик откашлялся:
- Ну, что же, хорошо, - засуетился он. - Но на все это нужно время, а мы
опаздываем. Пора уже готовиться к вечерней службе. И приготовления для
Совета. Разумеется. Вы - гость. Я - Биринайр, хайербренд учения лиллианрилл
и хатфрол Твердыни Лордов. Этот ухмыляющийся щенок Торм, гравлингас
радхамаэрля и тоже хатфрол Твердыни Лордов. Теперь слушайте.
Походкой, исполненной достоинства, он направился к кровати. Над нею к
стене была прикреплена подставка для втыкания факела.
Биринайр сказал:
- Это сделано для таких же несведущих молодых людей, как вы, - и сунул в
подставку горящий конец одной из лучин. Пламя потухло, но едва он вытащил
лучину, оно тотчас вспыхнуло вновь. Он установил в подставке лучину
незажженным концом и, пройдя через комнату, установил на противоположной
стене вторую лучину.
Пока хайербренд занимался этим делом, Торм поставил одну из чаш с гравием
на стол, а другую - на подставку возле раковины.
- Когда захотите спать, накройте их, - сказал он чистым голосом.
Покончив со своим занятием, Биринайр сказал:
- Тьма иссушает сердце. Берегись этого, гость.
- Но учтивость подобна глотку из горного потока, - пробормотал Торм,
улыбаясь словно бы какой-то скрытой шутке.
- Это так, - Биринайр повернулся и вышел из комнаты. Торм задержался,
подмигнул Кавинанту и прошептал:
- Он не так уж строг, как вам могло показаться.
Затем он тоже исчез, оставив Кавинанта наедине с Лордом Морэмом.
Морэм закрыл за ними дверь, и Кавинант мог теперь как следует разглядеть
одного из Лордов. У Морэма были изогнутые чувственные губы, на которых
сейчас играла улыбка симпатии к хатфролам. Но эффект, порождаемый улыбкой,
уравнивался взглядом глаз. Это были опасные глаза - серо-голубые с
золотистыми крапинками, которые, казалось, проникали сквозь любое лицо до
самого мозга преднамеренности, - глаза, которые как бы сами скрывали нечто
значительное и неведомое, будто Морэм был способен застать врасплох саму
судьбу, если бы он оказался у последней черты. А его прямоугольный нос,
расположенный между опасными глазами, был подобен рулю, направляющему его
мысли.
Затем Кавинант заметил посох Морэма. Он был окован металлом, как Посох
Закона, который Кавинант мельком видел в лопатообразных пальцах Друла, но
резьбы на нем не было. Морэм держал его в левой руке, правой отдавая
Кавинанту приветственный салют. Затем он скрестил руки на груди, зажав посох
на сгибе локтя.
Губы его изогнулись, выражая сложную комбинацию из усмешки, робости и
настороженности.
- Позвольте мне начать снова, - сказал он. - Я - Лорд Морэм, сын Вариоля.
Добро пожаловать в Ревлстон, Томас Кавинант Неверящий и посланец. Биринайр -
это хатфрол и глава учения лиллианрилл в Твердыне Лордов, но, тем не менее,
до вечерней службы еще есть время. Итак, я пришел по нескольким причинам.
Первое - чтобы поприветствовать вас, второе чтобы ответить на вопросы
чужестранца, оказавшегося в Стране, и третье - чтобы осведомиться о
причинах, которые привели вас в Совет. Простите, если я кажусь чересчур
официальным. Вы - чужестранец, и я не знаю, как у вас принято приветствовать
гостей.
Кавинант хотел ответить. Но он все еще чувствовал замешательство, в
которое привела его темнота; ему требовалось время, чтобы голова его
прояснилась. Некоторое время он, мигая, смотрел на Лорда, затем, чувствуя
необходимость нарушить молчание, сказал:
- Этот ваш Страж Крови мне не доверяет.
Морэм криво усмехнулся:
- Баннор говорил мне о том, что вы считаете, будто вас держат в
заключении. Это еще одна из причин, побудивших меня побеседовать с вами этим
вечером. Не в наших обычаях проверять гостей прежде, чем они отдохнут.
Однако я должен рассказать вам кое-что относительно Стражи Крови. Может
быть, присядем?
Он взял стул и, поставив его напротив Кавинанта, сел, положив посох на
колени таким естественным жестом, словно это была часть его самого. Кавинант
сел возле стола, не отрывая взгляда от Морэма. Когда он сел, Лорд продолжал:
- Томас Кавинант, я говорю вам открыто: до тех пор, пока вы не проверены,
я допускаю, что вы друг или, по крайней мере, не враг. Вы гость, по
отношению к которому должна быть проявлена учтивость. Кроме того, мы давали
клятву Мира. Но вы такой же чужак для нас, как мы - для вас. А Стража Крови
приносила присягу, которая ни в малейшей степени не сравнима с нашей
клятвой. Они присягали служить Лордам и Ревлстону - охранять нас от любой
угрозы с помощью силы своей верности.
Он тихо вздохнул.
- Ах, это унизительно, когда тебе так служат - невзирая на время и на
смерть. Но оставим это. Я должен сказать вам две вещи. Верные своей присяге,
Стражи Крови уничтожили бы вас немедленно, стоило бы вам поднять руку на
кого-нибудь из Лордов, да и на любого обитателя Ревлстона. Но Совет Лордов
отдал приказ о взятии вас под свое покровительство. Так вот, Стражи Крови -
Баннор или любой другой - скорее отдадут свои жизни, защищая вас, нежели
позволят себе нарушить этот приказ или допустить, чтобы вам был нанесен
какой-то вред.

Видимо, заметив на лице Кавинанта сомнение, Лорд добавил:
- Уверяю вас: это так. Быть может, для вас было бы нелишним расспросить
Баннора обо всем, что касается Стражи Крови. Пусть его недоверие не огорчает
вас - быть может, когда-нибудь вы поймете причину. По происхождению он -
харучай. Это племя живет высоко в Западных Горах, за расщелиной, которую мы
теперь называем Ущельем Стражей. Они пришли в Страну в первые годы правления
Кевина, Высокого Лорда, сына Лорика, пришли и остались, принеся присягу,
которая по своей нерушимости достойна даже богов. На мгновение он, казалось,
погрузился в размышления о Страже Крови.
- Это были люди с горячей кровью, сильные и плодовитые, прирожденные
воины и бойцы - а теперь, благодаря своей обещанной верности, они
превратились в племя аскетов, старое и лишенное женщин. Говорю вам, Томас
Кавинант, за их преданность была заплачена такая непредвиденная цена... Это
нелегко им дается, и единственной наградой им служит их нерушимая, истая
служба. И будущая горечь сомнений...
Морэм снова вздохнул, затем как-то застенчиво улыбнулся.
- Спросите у Баннора. Я слишком молод, чтобы рассказывать все так, как
было.
"Слишком молод? - с удивлением подумал Кавинант. - Сколько же ему лет?"
Но он не стал задавать этот вопрос, опасаясь, что ответ будет столь же
опасным соблазном, каким был рассказ Морестранственника о Бездомных.
Затем, с усилием отогнав от себя эти мысли, он сказал:
- Мне надо поговорить с Советом.
Морэм в упор взглянул на него.
- Лорды соберутся завтра, чтобы выслушать и вас, и великана. Вы хотите
говорить сейчас? - Глаза Лорда с золотыми крапинками, казалось, вспыхнули от
сосредоточенности. Неожиданно он спросил: - Вы - враг, Неверящий?
Кавинант внутренне вздрогнул. Он чувствовал на себе испытующий взгляд
Морэма, и ему казалось, что пламя этого взгляда прожигает его мозг. Но он
был готов к сопротивлению и глухо огрызнулся:
- Вы же провидец и оракул. Вот и скажите мне.
- Это Кеан меня так назвал? - Улыбка Морэма обезоруживала. - Что ж, я
выказал некоторую проницательность, когда позволил необычной красной луне
меня побеспокоить. Может быть, мои способности провидца удивляют вас?
Затем, прервав свое отступление, он намеренно повторил:
- Вы - враг?
Кавинант вернул Лорду его взгляд, надеясь, что тот увидит в его глазах
твердость и бескомпромиссность.
"Я не буду... - подумал он. - Я не являюсь... Я никоим образом не являюсь
для него ни кем. Я просто должен..."
- Я просто должен, - сказал он, - передать вам... послание. Так или
иначе, меня заставили доставить его сюда. Кроме того, по дороге произошло
несколько вещей, которые могли бы вас заинтересовать.
- Рассказывайте, - мягко, но с настойчивостью в голосе сказал Морэм.
Но его взгляд напомнил Кавинанту о Барадакасе, об Этиаран, о временах,
когда они говорили: "Ты закрыт..."
Он мог видеть здоровье Морэма, его опасную смелость, его живую любовь к
Стране.
- Люди постоянно просят меня рассказать что-нибудь, - пробормотал он. -
Не могли бы вы рассказать сами?
Через мгновение он ответил сам себе:
"Конечно, нет. Откуда им знать, что такое проказа?"
Затем до его сознания дошла причина, вызвавшая просьбу Морэма.
Лорд хотел, чтобы он говорил, хотел слышать его голос и распознать в нем
правду или ложь. Слух Морэма мог уловить честность или фальшь ответа.
Кавинант вспомнил послание Фаула и отвернулся в целях самозащиты.
- Нет... Я приберегу это для Совета. Одного раза для таких вещей
достаточно. Мой язык рассыплется в песок, если ему придется повторять это
дважды.
Морэм кивнул, словно бы подтверждая, что он понял. Но почти немедленно
спросил:
- Так значит, обезображенная луна объясняется вашим посланием?
Кавинант инстинктивно посмотрел в проем балконной двери.
Там, плывя над горизонтом подобно чумному кораблю, светилась кровавым
пятном луна. Ее отблеск делал равнины похожими на воплощение фантазии. Он не
смог сдержать дрожи в голосе, отвечая:
- Он запугивает нас. Просто показывает, на что способен.
Однако в глубине души он кричал:
"Черт побери! Фаул! Духи были беззащитны! А что я мог сделать для этих
уничтоженных созданий?"
- Ах! - вздохнул Морэм. - Плохие наступили времена. - Он шагнул в сторону
от стула и закрыл выход на балкон деревянной шторой. - Боевая Стража
насчитывает менее двух тысяч воинов. В Страже Крови их всего лишь пять сотен
- ничтожное количество для выполнения какой-либо задачи, кроме защиты
Ревлстона. А Лордов всего лишь пять. Из них двое - старики на исходе своих
сил, и никто не овладел более чем ничтожной частью первого Завета Кевина. Мы
сейчас слабее, чем любой из друзей земли во все времена существования
Страны. Вместе мы едва способны лишь на то, чтобы заставить колючую траву
расти в Кураш Пленетор.

- Нас было бы больше, - пояснил он, вновь сев на стул. - Но в последние
поколения почти все лучшие в лосраате избрали ритуал Освобождения. Я был
первым, кто прошел испытание, после перерыва в пятнадцать лет. Увы, сердцем
я чувствую, что теперь нам понадобится куда большая сила.
Он сжал в руке посох так, что побелели костяшки пальцев, и на мгновение
его глаза отразили нескрываемое чувство отчаяния.
Кавинант резко сказал:
- Тогда предупредите своих друзей, чтобы они были готовы к худшему. То,
что я скажу, вряд ли вам понравится.
Но Морэм постепенно успокаивался, словно не слышал предупреждения
Кавинанта. Разжав руку, держащую посох, он вновь положил его себе на колени.
Потом мягко улыбнулся.
- Томас Кавинант, у меня есть определенные причины допускать, что вы не
враг. У вас, я вижу, есть посох лиллианрилл и нож радхамаэрль - да, и посох
познал борьбу с сильным врагом. Кроме того, я уже разговаривал с
Сердцепенисто-солежаждущим Морестранственником. Другие люди доверяли вам. Я
не думаю, что вы добрались бы сюда, если бы вам не оказывали доверия.
- Черт побери! - взорвался Кавинант. - Вы все переворачиваете с ног на
голову, - он бросал свои слова, словно камни в свое же собственное
искаженное изображение. - Меня вынудили прийти сюда. Это была не моя идея. С
того момента, когда все это началось, у меня не было другого выбора. - Он
прикоснулся рукой к груди, чтобы напомнить себе о том выборе, который у него
все же был.
- Вы здесь не по своей воле, - мягко констатировал Морэм. - Значит, не
зря вас называют Неверящим. Впрочем, оставим это. Совет выслушает вас
завтра. Боюсь, что сумел ответить далеко не на все ваши вопросы. Но
наступило время вечерней службы. Вы не составите мне компанию? Если хотите,
мы можем продолжить беседу по дороге.
Кавинант сразу кивнул. Несмотря на усталость, он с радостью ухватился за
возможность действовать, делать что-либо, держать мысли все время занятыми.
Раздражение, вызванное вопросами к нему, было немногим лучше тяжести
вопросов, которые ему хотелось задать относительно Белого Золота. Чтобы
избежать своей сложной уязвимости, он встал и сказал:
- Идемте.
Лорд поклонился и вышел из комнаты в коридор. Кавинант последовал за ним.
Здесь в поле их зрения оказался Баннора. Тот стоял, прислонившись к стене
возле двери, флегматично скрестив на груди руки; но когда Морэм и Кавинант
вышли в коридор, он присоединился к ним.
Повинуясь внезапному импульсу, Кавинант пересек ему путь. Его взгляд
встретился со взглядом Баннора, и, прикоснувшись к груди Стража Крови
негнущимся пальцем, он сказал:
- Я тебе тоже не доверяю.
Затем в злобном удовлетворении он вновь повернулся к Лорду.
Морэм подождал, пока Баннор зашел в комнату Кавинанта, чтобы взять там
один из факелов, затем Страж Крови занял позицию на шаг позади левого плеча
Кавинанта, и Лорд Морэм повел их вдоль коридора. Вскоре Кавинант вновь
утратил ориентацию; запутанные коридоры башни сбивали его с толку не хуже
лабиринта. Но вскоре они дошли до зала, который, казалось, замыкался глухой
каменной стеной. Морэм прикоснулся к камню концом своего посоха, и стена
ушла внутрь, открыв выход на галерею, протянувшуюся над внутренним двором
между башней и главной частью Твердыни и выходившую к внешнему углу с
контрфорсами.
- Нет, - пробормотал он. - Это не пойдет, я лучше останусь здесь.
Краска стыда залила ему лицо, и холодный ручеек пота скатился вдоль
спины.
- Я плохо переношу высоту.
Лорд мгновение с любопытством рассматривал его, но принуждать не стал.
- Хорошо, - сказал он просто. - Мы пойдем другим путем.
Обливаясь потом, теперь уже наполовину от облегчения, Кавинант последовал
за Морэмом, который провел их частично по прежнему пути, а затем сложными
переходами вывел к одной из дверей в основании башни. Там они пересекли
двор.
Затем Кавинант впервые оказался в главной части Ревлстона.
Твердыня вокруг него была ярко освещена факелами и гравием. Стены здесь
были достаточно высоки и широки даже для великанов, и их размеры сильно
контрастировали с витками башни. В присутствии такого количества резного,
величественного и властного гранита, такой тяжести нависающих над головой
целых гор и обилия огней Кавинант остро ощутил свое ничтожество и свою
собственную хрупкую недолговечность. Снова он почувствовал, что создатели
Ревлстона покорили его сердце.
Но Морэм и Баннор не казались ему ничтожными. Лорд шел впереди так,
словно эти залы были его естественным окружением, словно его смертная плоть
расцветала в служении этому великолепию. А непроницаемость и твердость
Баннора, казалось, еще увеличились, словно внутри него было нечто, почти
равнозначное нерушимости Ревлстона. Среди них Кавинант чувствовал себя лишь
наполовину нереальным, лишенным какой-то важной составной части реальности.

Сквозь зубы он непроизвольно издал рычание, и плечи его сгорбились, когда
эти мысли стали его душить. Мрачным усилием он заставил себя сосредоточиться
на окружающих его внешних деталях.
Они повернули и пошли вдоль широкого коридора, ведущего прямо, если не
считать некоторой волнистости, словно он был вырезан согласно структуре
камня, - прямо к сердцу горы. От него через равные интервалы отходили
связующие коридоры - некоторые были прорублены прямо между одной и другой
скалой, а другие только соединяли центральный зал с внешними проходами.
Через эти коридоры в центральный зал стекалось все больше и больше мужчин и
женщин. Все они, как догадался Кавинант, шли на вечернюю службу. На
некоторых были надеты кирасы и головные повязки воинов; остальные носили уже
знакомую Кавинанту одежду жителей настволий или жителей подкамений.
Некоторые произвели на него впечатление как имеющие отношение к учению
лиллианрилл или радхамаэрль; но подавляющее большинство, казалось,
принадлежало к числу тех, кто занимается более прозаическими делами
городского обслуживания - стряпней, уборкой, строительством, ремонтом,
сбором урожая. Кавинант заметил также несколько Стражей Крови,
рассредоточенных в толпе. Многие из людей кивали и уважительно
приветствовали Лорда Морэма, который в свою очередь отдавал во все стороны
приветственные салюты, часто называя здоровающихся с ним людей по именам.
Однако шедший позади него Баннор нес факел все с той же невозмутимостью,
словно он шел один по безлюдной Твердыне.
Когда толпа стала чересчур густой, Морэм двинулся к стене с одной стороны
и остановился у какой-то двери. Открыв ее, он повернулся к Баннору и сказал:
- Я должен присоединиться к Высокому Лорду. Проведите Томаса Кавинанта в
святилище среди людей.
Повернувшись к Кавинанту, он добавил:
- Баннор доставит вас завтра на Совет в надлежащее время.
Отдав салют, он оставил Кавинанта со Стражем Крови.
Теперь уже Баннор вел Кавинанта по Ревлстону. Через некоторое время зал
закончился, расколовшись под правильным углом на левую и правую арки вокруг
широкой стены, и люди со всех направлений вливались в этот опоясывающий
коридор. Двери - достаточно большие, чтобы пропускать великанов, - были
проделаны в изогнутой стене через равные интервалы, и через них проходили
люди - быстро, но без суеты или замешательства. По обе стороны от каждой
двери стояли гравлингас и хайербренд; и когда Кавинант приблизился к одной
из дверей, то услышал, как стоящие возле нее стражи говорят:
- Если в сердце твоем зло, оставь его здесь. Внутри для него нет места.
Время от времени кто-либо из людей протягивал руку и прикасался к стражу,
словно передавая ему свою ношу.
Подойдя к двери, Баннор отдал свой факел хайербренду. Тот потушил его,
накрыв пламя рукой и тихо мурлыча какую-то песню. Затем он вернул потухшую
лучину Баннору, и Страж Крови вошел в святилище; Кавинант последовал за ним.
Они очутились на балконе, опоясывающем изнутри огромную пещеру.
Огней в ней не было, но свет струился из всех открытых дверей, и над
балконом, на котором стоял Кавинант, находилось еще шесть балконов, все
двери на которых тоже были открыты. Все было хорошо видно. Располагались
балконы вертикальными ярусами, а под ними, более чем в сотне футов внизу, на
дне пещеры располагалась площадь. Одну сторону занимал помост, но остальная
часть площади была заполнена людьми. На балконах тоже было много людей, но
все же там было относительно свободнее; всем было хорошо видно.
Внезапное головокружение захлестнуло Кавинанта черными крыльями. Он
вцепился в перила, расположенные на уровне груди, и прижался к ним грудью,
стараясь унять трепыхающееся сердце. Ревлстон казался наполненным безднами;
куда бы он ни пошел, ему везде приходится сталкиваться с утесами,
пропастями, расщелинами. Но перила были сделаны из надежного гранита. Сжимая
их, он усилием воли подавил свой страх и посмотрел вверх, чтобы оторвать
взгляд от притягивающего дна.
Он был сильно удивлен, обнаружив, что пещера не была открытой и над ней
не видно неба; она оканчивалась сводчатым куполом в нескольких сотнях футов
над верхним балконом. Детали потолка были смутно различимы, но Кавинанту
показалось, что он рассмотрел фигуры, вырезанные в камне, гигантские формы,
исполняющие какой-то замысловатый танец. Затем свет начал угасать. Двери
одна за другой закрывались; тьма начала заполнять пещеру подобно
возрожденной ночи. Вскоре святилище погрузилось во мрак, и в пустоте, как
неугомонный дух, распространился мягкий шум движения и дыхания людей. Тьма,
казалось, изолировала Кавинанта. Он чувствовал себя так, словно потерял
якорь, будучи заброшенным в глубокое пространство, и массивные камни
Твердыни нависли над ним, словно весь их громадный, чудовищный вес лег ему
на плечи. Кавинант непроизвольно подался к Баннору, прислонившись к его
неколебимому плечу.