Жанр: Электронное издание
Ankras03
...л очень мрачен, и я никак не могу забыть, как ты ходил со мной в
театр и плакал, когда... (в письме зачеркнуто, потом поверху неразборчиво дописано) такого
теперь не бывает. Мой начальник, оказывается, тоже был в тот раз в театре, правда в основном
в буфете, где он восторженно лакал водку с пивом. Разумеется, напился, как утопленник в
весенний разлив. А на следующий день он сказал, что (зачеркнуто, но Афанасьеву все-таки
удалось разобрать), дескать, чего это ты, Ленка, гуляешь со всякими худосочными
бледно-зелеными студентами консерватории? Это ты - студент консерватории. (Дальше
разборчиво.) Он намекнул, что при встрече обязательно расскажет все *** (вырезано), по
дружбе раскроет глаза на жену. Хорошо, пришел посетитель, и они с моим начальником начали
пить водку. Завтрак репортера.
Колечка, мне так часто становится страшно за все то, что сегодня между нами. Глупо
думать, что такое может остаться надолго и не сорвется и не улетит, как осенние листья под
ветром. И еще (неразборчиво) он начал догадываться, что я люблю тебя. Когда ты пришел к
нам, чтобы показать свои рисунки, которые он обещал взять, то помнишь, тогда уронил чашку с
кофе и долго собирал осколки. Помнишь? Так вот, Колечка, в этот момент он обо всем
догадался. Просто он хороший и всегда честен перед собой (неразборчиво) не хочет признаться,
что его жена прислонилась к другому. Он чувствует. Он любит меня, и это очень больно, что
вот так (зачеркнуто).
Ну вот... кажется, он идет... Коля (буква "я" срывается беспомощной кривой линией, а
несколько ниже дописано куда более ровным почерком)
Я не хотела посылать тебе это письмо. Но так будет нечестно. То, что ты хотел принести
мне, *** согласен некоторое время сохранить у себя. Я сказала ему, а еще я хотела добавить,
что я лживая тварь и обманываю его, такого чудесного человека, что и такая любовь, как наша с
тобой, может пятнать и клеймить, но он так умоляюще посмотрел на меня, что я окончательно
уверилась: он все знает. Но слишком (все перечеркнуто, и внизу каскадная подпись)
Люблю,
родной,
твоя
Лена".
Афанасьев покачал головой и отложил письмо в сторону.
Чем же занимался этот Малахов?
Впрочем, кое-что уже можно вычленить из этого письма влюбленной женщины.
Во-первых, она журналистка. Об этом свидетельствует ироническая ремарка в адрес шефа:
"завтрак репортера". Во-вторых, она замужем, и ее муж - достаточно покладистый и
душевный человек. Хотя все это, конечно, общие фразы.
Но многое непонятно. Каким образом этот Николай Малахов мог встречаться с любимой
женщиной в поволжском городе и даже проводить с ней время в театре и учиться плавать, если,
по словам того сотрудника внешней разведки, он не покидал своего подмосковного городка?
Афанасьев вздохнул и начал читать второе письмо.
"Здравствуй, Коля. Почему вот уже несколько дней тебя нет дома и ты не звонишь и не
заходишь? Я решила оставить это письмо в твоем почтовом ящике, быть может, так вернее
дойдет. До тебя вообще медленно доходит, родной. Сегодня я вдруг вспомнила, как мы с тобой
познакомились. Ты сидел на бортике фонтана, опустив ноги в воду, и смотрел на брызги. К тебе
тогда подошел мент и сказал, что ты нарушаешь общественный порядок. По-видимому, его
прислали издалека, потому что акцент был нещадный и такой... праведный, что ли. Меня так
это взбесило, что я прыгнула в фонтан прямо в туфлях и длинном платье... ну, ты помнишь. И
сразу же пошел дождь.
А потом я два дня мучалась воспоминанием. Мне все казалось, что я уже где-то видела
тебя до нашей встречи. И что эта встреча была не простым столкновением в толпе, а -
незабываема. И все-таки я забыла...
Странно. Мы знакомы уже несколько недель, а я не знаю о тебе ничего. Кто ты? Почему в
нашем городе у тебя нет ни друзей, ни знакомых, ни родственников? Ни работы, ни учебы. Ты
говорил, что ты откуда-то издалека (нет, нет, не как тот меднолобый мент!), но только сейчас я
призналась себе, что не верю. Иногда мне кажется, что у тебя нет родственников и друзей не
только в нашем городе, но и на всей земле. Глупо, правда?
Главный редактор наш совсем спивается. Чем больше пьет, тем больше орет, что он на
самом-то деле гениальный и непризнанный писатель и ему не пристало быть провинциальным
редактором. А рядом с ним сидит его первый зам - тот самый очкастый дурак, который
наткнулся на нас в сквере, Хойцев. Тоже гнусит что-то наподобие. Так и поют слаженным
дуэтом. Сегодня допились до зеленых чертиков в углах и называли друг друга Львом
Николаевичем и Федором Михайловичем. А вчера ходили по редакции в подштанниках и
выдавали себя за Пушкина и Лермонтова.
А *** мрачный. Я боюсь его. Сейф он так и не открывает с тех пор, как **********
(вырезано много). По-моему, он подозревает что-то жуткое. Недавно он открыл какой-то
научный журнал и долго просматривал его. Я заглянула через плечо, и мне показалось... это,
конечно, глупо, но мне померещилось, что в журнале твоя фотография. А журнал старый,
десятилетней давности, и я подумала, что уже начинаю сходить с ума, если везде вижу тебя. И
грезишься, и снишься, Коля.
Меня хотят послать на какой-то фестиваль компьютерной музыки в Пензу. Не хочу. Не
поеду. Ведь у меня через три дня день рождения, и я (неразборчиво) двадцать пять ле...
(зачеркнуто).
Ну ладно. Может, я увижу тебя раньше, чем ты прочтешь это письмо. Тогда мы вместе
прочитаем его и посмеемся над моими страхами.
Целую, Колечка. Твоя Лена".
Афанасьев потер лоб и сделал лампу поярче. Вот это уже поконкретнее: двадцать пять
лет, фестиваль компьютерной музыки в Пензе (хотя что-то не слыхал он о таком), начальник,
страдающий манией величия и имеющий первым замом человека со смешной фамилией
Хойцев. Словно скрестили фамилии Зайцев и Хорьков - вот и получился такой
лингвистический гибрид. И еще, Евгений совершенно точно знал, что в нескольких десятках
городских газет и журналов нет первого заместителя редактора с такой фамилией. Хотя
перепроверить не мешало.
"А что мешало важным дядям из ГРУ сделать то, что собирается сейчас сделать он?" -
мелькнула тревожная мысль, но тут же погасла, поспешно забитая куда-то в район
прооперированного три года назад аппендикса.
Афанасьев снял трубку и набрал номер человека, который знал решительно все, что
касалось журналистской тусовки. Главного редактора бульварной газетенки "Вспышка"
Антона Анатольевича Коркина. С этим типом Афанасьев старался пересекаться как можно
реже, потому что это был самый несносный, болтливый и пустой человек из всей пишущей
братии города. Кроме того, он страдал графоманией, хронической словесной диареей, а также
любимой болезнью богемы - алкоголизмом, что делало нахождение в его обществе
длительностью больше минуты совершенно невыносимым.
Люди, которым звонишь скрепя сердце, только повинуясь неумолимой необходимости,
всегда хватают трубку, как бродячая собака - обглоданную кость. Так и Коркин. Не успел
Афанасьев набрать номер, как услышал в трубке медленный, неровный голос, вызвавший
ассоциации с медленно раскачиваемым и готовым вот-вот с грохотом повалиться шкафчиком.
Этаким кривобоким изделием советской мебельной промышленности образца какого-нибудь
тысяча девятьсот шестьдесят лохматого года.
- Антон Анатольевич, - поморщившись, заговорил Афанасьев, - это тебя беспокоит...
- А-а, Афанасьев! - радостно завопил редактор "Вспышки". - Жжжженя! Какими
судьбами?! Сколько лет! Сколько зим!
- Слушай, Антон Анатольевич, - преграждая путь перманентной лавине словесного
поноса, повысил голос Афанасьев, - тебе не знакома ли, случаем, фамилия Хойцев?
- Хойцев? Ета который? Декан исторического факультета истфака... шта-а-а ли?
По всей видимости, титан провинциальной журналистики и ас словесной эквилибристики
был уже пьян.
- Нет, не тот, - перебил его Афанасьев. - Журналист. Заместитель главного редактора
одной из местных газет.
- Журналис-сь? - пропел Коркин и издал в трубку звук, какой отрядил бы в земную
атмосферу гиппопотам, обожравшийся гороховой похлебки. - Ну-у-у... постой... постой...
есть такая буква!! Х-хой... цефф!!
- Вспомнил, что ли?
- Ну да! Щас к тебе забегу!
Афанасьев побледнел: перспектива оказаться с Коркиным в одном помещении привела
его в трепет.
- А ты что, по телефону не можешь?
- Так я его самого щаз-з к тебе приволоку!! - картаво громыхнуло в трубке и раздались
короткие гудки - по всей видимости, Коркин упал и уронил аппарат. Иначе не объяснишь,
почему этот болтливый человек закончил разговор первым.
Судя по всему, редакцию ожидало очередное фантасмагорическое шоу "Коркин в гостях у
Афанасьева". В этот критический момент дверь отворилась, и в комнату просунулась кудрявая
голова одного из сотрудников, Миши Гусмана.
- А где же твоя новая практикантка? - сладко пропел он, намекая на то, что с утра
Евгений Владимирович проявлял к девушке весьма недвусмысленный интерес, а сейчас сидел в
кабинете как уныло-целомудренный анахорет и остолбенело смотрел на издающую короткие
гудки телефонную трубку.
- Отзынь, Миша, - озабоченно проговорил Афанасьев, - не до практиканток сейчас.
- Ничего, она и так быстро сориентировалась. Сидит с ребятами и девчонками в
кабинете по соседству и усиленно общается.
- Это как?
- Ртом. Водку пьет, в смысле. Афанасьев машинально кивнул головой...
3
Когда Коркин говорил, что приволочет к Афанасьеву искомого Хойцева, Евгений и
представить себе не мог, до какой плачевной буквальности глагол "приволочь" будет
соответствовать действительности.
Дверь распахнулась, как будто по ней ударили кувалдой, и в проеме возникла хаотично
жестикулирующая фигура. Секундой позже выяснилось, что то, что Афанасьев принял за
жестикуляцию, вызвано тщетным желанием сохранить вертикаль по отношению к земной
поверхности. К сожалению, человеку в дверном проеме это не удалось. Он еще раз взмахнул
рукой и ткнулся носом в ножки редакционного стула.
Над телом павшего бойца возникла щуплая фигура Коркина - нескладного,
находящегося в непрестанном движении, словно он был лишен суставов, мужичонки лет
сорока. У него имелась круглая физиономия, на которой болтались очки, делающие его
отдаленно похожим на товарища Берию, спившегося еще в относительно молодом возрасте.
- Сказал ему... не пей два последних стопаря, - авторитетно изрек он и рывком поднял
на ноги своего незадачливого товарища. - Вставай, отрок... вот многоуважаемый коллега
хочет тебя видеть...
Афанасьев приподнялся со стула: такого он не ожидал даже от Коркина. Ну и заместителя
тот себе подобрал! J
- Это и есть твой первый зам, Антон Анатольевич? - холодно спросил он.
- Какой еще первый зам?! - почти завопил Коркин. - Только вчера прибыл на
практику... К тебе небось тоже подкинули хлопцев из университета... обучаться премудростям
журналистского ремесла?
Да, у кого чему научишься, подумал Афанасьев. У Коркина - алкоголизму, и куда
быстрее, нежели самым что ни на есть азам второй древнейшей, то бишь журналистики. Хотя
нет, алкоголизм - это не профессия и даже не диагноз, это - призвание.
Хойцев, прикорнувший было на стуле, теперь водил головой, как танк - башенным
орудием, очевидно отчаянно пытаясь сообразить, где это он.
"А рядом с ним сидит его первый зам - тот самый очкастый дурак, который наткнулся на
нас в сквере, Хойцев", - вспомнились строки письма, и Афанасьев, внимательно рассмотрев
гостя, подумал, что на заместителя главного редактора тот в самом деле не тянет, пусть даже
такой откровенно дешевой, бульварной газетенки, как "Вспышка". Возможно, таинственная
Лена употребила это определение в переносном смысле... в насмешку, что ли. Хойцеву было от
силы девятнадцать, ну, максимум двадцать лет. На его почти еще детской круглой физиономии
с ямочками на щеках плавала беспомощная растерянность, возведенная в последнюю степень
алкогольным опьянением. На Афанасьева он смотрел так жалобно сквозь свои криво сидящие
на переносице очки, что Евгений Владимирович подумал: не принимает ли его подрастающий
журналистский кадр за работника милиции, промышляющего отловом таких асоциальных
субъектов?
- По-нят-но, - наконец процедил он. - А что, Антон Анатольевич, еще выпить не
хочешь?
Обходной маневр был избран удачно: в самом деле, не станет же Коркин отвечать на
вопросы относительно состава своей редакции, не приняв для проформы стакан бодрящего
напитка?
Пока тот бодро опрокидывал в себя халявную водку, Афанасьев размышлял вот над чем.
Главный редактор газеты, упоминаемый во втором письме Лены к Малахову, сильно смахивал
на Коркина. Антон Анатольевич тоже любил бить себя кулаком в грудь и кричать, что он-де
великий русский писатель - после двенадцатой - и что он Пушкин, Иосиф Бродский и Сергей
Довлатов одновременно - после пятнадцатой. Да и кто из журналистов города способен бегать
по редакции в одних подштанниках с криками: "Я - Лермонтов нашего времени!"? Вот только
на поход в театр, где, как писала та женщина, она встретила своего шефа, Коркин
категорически неспособен и никогда ни в чем подобном не сознавался. Хотя при наличии в
театре хорошего буфета... Никакой "Евгений Онегин" и никакая "Баядерка" или "Аида" не
вызовут у Коркина такого колоссального высвобождения творческой энергии, как полчаса
пребывания в театральном буфете.
- А что это ты, собственно, меня пригласил? - вдруг, подозрительно покосившись на
Афанасьева, проскрежетал Коркин. - Это что... расколоть меня хочешь... на новую
информацию?
"Новая информация" Антона Анатольевича всегда была до искр в глазах однообразна:
бредовые "сенсации" на уровне сплетен и домыслов нездорового воображения. Но сам он
придавал ей иное значение и квалифицировал как нечто весьма соблазнительное для коллег из
других печатных изданий. Будто все, кому не лень, хотят перехватить этот свежий
сенсационный материал и опубликовать первыми. При этом Антон Анатольевич был настолько
болтлив, что - разумеется, под большим секретом - рассказывал свои новости всякому
встречному и поперечному, и потому большая часть его "сенсаций" была известна еще до их
публикации.
Поэтому в ответ на вопрос Коркина Афанасьев только поморщился и покачал головой, а
потом спросил:
- Слушай, Антон Анатольевич, у тебя в редакции работает такая... м-м-м... Елена...
э-э-э... - Афанасьев покрутил в воздухе пальцем, словно не мог вспомнить фамилии. - Ну, в
общем...
- Елена? - пробормотал Коркин. - Работает... какая-то Елена. Есть одна
корректорша... и, кажется, еще из набора... то есть на ком... компьютерной верстке. А которая
из них тебе нужна?
- Которой двадцать пять лет, - прямо ответил Афанасьев, зная, что с пьяным Коркиным
лучше говорить вот так, напролом, иначе никакого толку: просто не поймет.
- Два-а-аф-ф-ф... ты-тыридцать восемь лет? Не-е-е... что-то не того. Елене Валерьевне
под пятьдесят, а Ленке-верстальщице примерно столько же. А чего тебе они сдались? Оне усе
замужжже-е-ем! - пропел Коркин. - Да и ее... ее...
Последняя порция водки, похоже, окончательно подкосила организм светоча городской
журналистики и по совместительству гениального русского писателя: Антон Анатольевич стал
заикаться, припадать щекой к поверхности стола, а потом и вовсе понес такую околесицу, от
которой не пившему ничего, кроме воды, Жене Афанасьеву едва не сделалось дурно.
Он понял, что от Коркина ничего не дождешься. Да он ничего и не знает. Да и вряд ли
можно найти эту Лену вот так сразу. Ведь было что-то в этом деле, чего не смогли раскусить
даже зубры разведки и что знал или мог узнать он, Афанасьев.
- Черт знает что такое...
Афанасьев тяжело вздохнул, вспомнив холодные глаза представителя военной разведки и
его мягкие, выверенные, тяжелые слова, и снял трубку. Он хотел вызвать в кабинет здоровяка
Пашу Бурденко для транспортировки безвременно усопшего - от слова "сопеть" - Антона
Анатольевича Коркина...
А вскоре произошло непредвиденное.
Сразу же после того, как рослый Бурденко выволок из кабинета обоих корифеев местной
журналистики, Женя взял в руки оба письма и покрутил их в руках, прежде чем взяться за
повторное, более внимательное и детальное, прочтение. А далее пропустить через
графологическую программу, установленную в редакционном компе... И вот как раз в это
мгновение в голове Афанасьева что-то стронулось, словно в плотно запертой и прокуренной
комнате сразу открыли окна и двери. И тихий, чуть гнусавый голосок проговорил:
"Здравствуйте, Евгений Владимирович. Вы хотите отсканировать эти письма и прогнать
через графологическую программу?.. Думаете, этого не сумел бы сделать ваш заказчик?"
Бес по имени Сребреник и девушка по имени Лена
Женя дернулся и, вскочив, схватился обеими руками за уши, думая найти там
компьютерные наушники. Но наушников не было. В кабинете Серафима Ивановича Сорокина
вообще имелся минимум комплектующих к ПК. А голос продолжал:
"Вы должны сделать с этими письмами то, что не может никто из ныне живущих.
Вообще, конечно, с этой точки зрения вам чрезвычайно не повезло, уважаемый. Да уж!.. Ох, не
повезло! Ой, не повезло!.. Да если бы! Да кабы!.. Ы-ы-ых!!!"
В непонятном этом голоске, занесенном под черепную коробку Жени каким-то
сумасшедшим сквозняком, послышались унылые нотки. Впрочем, голос тотчас же окреп и уже
куда тверже вытянул:
"Конечно же, вы думаете, Евгений, что сошли с ума, так? Голоса в голове, разные
белогорячечные симптомы... Так вот я вам скажу: нет! Ниоткуда вы не сходили! У меня, между
прочим, есть возможность просвечивать вас насквозь, как рентгеновским лучом, так я вам
скажу, что у вас мозги еще ой-ой-ой вполне! Хороший такой рельеф мозговых извилин!..
Конечно, вы хотите узнать, кто я такой и по какому праву надоедаю вам в такое сложное время
вашей жизни, так ведь?"
- Да хотелось бы... - пробормотал Женя, не переставая обеими руками щупать
выпуклости черепа.
"Меня зовут Сребреник. Бес Сребреник".
- Не понял...
"Это резонно. Я тут, рядом с вами, но вы меня не можете ни видеть, ни, так сказать,
пощупать. Я из породы так называемых инферналов. Вы даже были знакомы с некоторыми из
моих собратьев, но вы об этом, так сказать,... запамятовали".
Афанасьев повалился на стул и пробормотал:
- Ну вот... допился. Инфернал... Черт, что ли? "В невежливой форме - да. Лично мне
больше нравится наименование "бес". Инфернал - это как-то очень официально, что ли. А
зовут меня Сребреник. Бес по имени Сребреник, понимаете, Евгений?"
- Бес Сребреник? - медленно повторил Афанасьев. - Ну ладно. Если уж сошел с ума,
нужно делать это со вкусом и прибаутками. Бес... Сребреник. Да уж! А по отчеству?
"Честно говоря, не припомню своего батюшку. Говорят, он был позором рода, -
словоохотливо вещало таинственное существо. - А вот мой прапрапрапра (и еще много, много
пра-)дедушка был славен тем, что вселился в самого Иоанна Васильевича
Грозного, после чего тот и принялся кромсать всех без разбору".
- То есть, значит... ты - бес-искуситель, который непонятно с какого перепугу вздумал
объявиться, - принялся ворочать остатками мозгов Афанасьев, - следовательно, тебе в пару
полагается и ангел-хранитель.
"Это ваши ложные представления о нас, инферналах, - заявил бес Сребреник. - Какой
еще ангел-хранитель? Все качества злых и добрых духов объединены в нас, инферналах. Честно
говоря..."
- Честно?
"А ты думаешь, что бесы не могут говорить честно? Мы такая же земная раса, как и вы,
люди! Только менее многочисленная. Между прочим, я троюродный племянник Астарота
Вельзевуловича Добродеева, с которым вы, Евгений, в свое время были знакомы весьма
коротко".
- Не припомню что-то, - пробурчал Женя, уже начиная мириться с общей
неадекватностью этой занимательной беседы. - Пьян, наверно, был, собака. Гм...
"Я вижу, что вы не верите в мою реальность и склонны считать мой голос проявлениями
каких-то душевных болезней. Вот и все люди так! Между прочим, мы, бесы, тоже подвержены
заболеваниям нервной системы. Я вот страдаю неврастенией и сезонными депрессиями. Так!..
Я вижу, вы по-прежнему сомневаетесь! Так я вам докажу! Я, правда, развоплощенный
инфернал, у меня временно отняли мою телесную оболочку. Вы, люди, развоплощение
называете пессимистично: смерть. Развоплощенные люди, то бишь умершие, могут выходить
на контакт с живыми только в самых редких случаях, да и то когда дает сбой пространственная
структура миров..."
Женя коротко взвыл и бросился к сейфу, где у Сорокина стояла бутылка водки. Голос в
голове подсказал:
"Ключ от сейфа минуту назад выпал из правого дырявого кармана ваших брюк. Давно
пора зашить дыру, Евгений Владимирович!"
Женя мотнул головой и, проведя ладонью по бедру, обнаружил, что ключа в самом деле
нет. Он бросил взгляд на пол, потом наклонился и застыл в кривобокой согбенной позе
уборщицы, страдающей радикулитом. Дело в том, что не успел он бросить взгляд под
письменный стол, как зазвенел металл, и связка ключей сама вылетела к его ногам. На
мгновение Афанасьеву показалось, словно это живая мышь, но тут "мышь" ткнулась ему в
ботинок и застыла. Женя поддел связку на палец и оглянулся по сторонам. Мурашки пробежали
у него по коже.
"Вы совершенно напрасно собираетесь пить водку, когда работаете с такими важными
документами, - назидательно проговорил бес Сребреник. - Да, да, письма этой Елены. Вот
именно!.. Да вы даже и представить себе не можете насколько!.. Эх!!! Нет, - продолжала
трещать трансцендентная нечисть, - я вижу, что вы решительно склоняетесь к водке!.. Не
верите в мое существование? Ну, хорошо! Отложим наше окончательное знакомство до лучших
времен!"
Под черепной коробкой Жени что-то заскрипело, завизжало, как ржавая пружинная
кровать, на которую мешком свалился невменяемый алкаш. Афанасьев решительно налил себе
полстакана водки и выпил. После этого он, убедившись, что голос в голове исчез, принялся
читать письма незнакомки.
Перед самым уходом из редакции - около десяти вечера - он прочитал заключение
графологической экспертизы, переданное ему Ярославом Алексеевичем. Приводить полный ее
текст не имеет смысла. Афанасьев сам половину не понял... Особенно после водки, которой он
несколько злоупотребил. Итак, РЕЗЮМЕ: образец почерка принадлежит женщине двадцати
четырех - двадцати пяти лет, выше среднего роста, хрупкого, почти астенического
телосложения. От природы левша. Вероятно, около трех- пяти лет тому назад пережила
серьезную травму левой руки, отчего и перешла на правостороннее писание. Темперамент
сангвинический, с эксплицитной реализацией эмоций. Характер сильный и волевой. Некоторая
склонность к витанию в небесах. "Витание в небесах" было выражено в тексте заключения
таким умопомрачительным термином, что разнесчастный Афанасьев вздохнул: хватило бы и
"сангвинического" темперамента с "эксплицитной реализацией" эмоций.
Далее: склонность к искусству и литературе. Вероятна высокая степень одаренности в
сочетании с неустойчивой психамнезией, или что-то в этом роде (Афанасьев неосторожно
стряхнул на это место пепел). Что еще?.. Гм... Достаточно высокая вероятность возникновения
нарушений памяти, в частности конфабуляции и псевдореминисценции. У-у-ух, как говаривал
этот несносный Сребреник, есть он или нет?!
И прочая, и прочая, и прочая, как пишут в своих манифестах монархи.
Афанасьев прошелся по кабинету Сорокина, в котором, как уже говорилось, он и работал
с предоставленными документами, и нервно сплюнул прямо на пол: все происходящее упорно
не желало укладываться в голове. Нет, графологическая экспертиза была вполне заурядной в
его жизненной практике процедурой (работал в милиции), и многие из сделанных им сегодня
выводов совпадали с заключением московских специалистов, разве что без изощренных
изысков типа "конфабуляции" и "псевдореминисценций". Но сами обстоятельства,
сопровождавшие получение этой работы, были в высшей степени странными и не
поддающимися анализу. Ведь в разведке сидят наверняка куда более компетентные люди, чем
он. Да еще появление этого странного голоса, который представился как развоплощенный бес с
звонким именем Сребреник... Кому скажешь - отправят на лечение в стационар
соответствующего профиля.
И этот Малахов, который...
На этой многообещающей мысли дверь скрипнула - опять не смазали петли, ах, этот
Серафим Иванович! - Афанасьев вздрогнул и резко повернулся, едва не сметя со стола папку с
письмами. Сребреник?.. Где там водка?..
Женя увидел девушку-практикантку, которая пришла сегодня утром. И чего она делает в
такой поздний час в агентстве? - подумал Афанасьев и тут же озвучил свою мысль тоном,
весьма далеким от лояльного.
- Мы задержались в соседнем кабинете, - чуть побледнев, ответила она и покачнулась.
А-а, да она же "навеселе", как это диагностирует Сорокин. Уж конечно, они тут не
кроссворды допоздна разгадывают.
- И что? - несколько поостыв, спросил Женя.
- Мы говорили о вас.
- Кто это - мы? - с едва уловимой насмешкой спросил Афанасьев и провел рукой по
лбу: устал.
- Бурденко и Ирина Ивановна, корректорша.
- А редактора Синюткина, пропойцы, там, случаем, не было? До полного комплекта, так
сказать?
- Он уже ушел. Кстати, на собственных ногах. Ого, она еще и иронизирует! Афанасьев
сел прямо на стол и, покачнувшись вперед, проговорил:
- Что-то утомился я... гм... Ле... Оля. Годы уже не те. Вот в вашем возрасте я, помнится,
мог одновременно учиться, работать, а потом еще всю ночь куролесить. А теперь поработал
несколько часов - с перерывом на два обеда - и все, выноси готовенького.
Во всем этом была очень даже увесистая порция кокетства. Методика, используемая
Афанасьевым для навешивания девушкам лапши на уши, не отличалась оригинальностью, чего
уж там...
- Да ну, Евгений Владимирович, разве вам можно говорить такие вещи? Вам еще,
наверно, и тридцати нет? - Она улыбнулась какой-то беспомощной улыбкой, и Афанасьев
сразу же вспомнил Хойцева: вот с таким же затравленным выражением, вероятно, улыбнулся
бы и он, если бы мог. - Да?
- Двадцать восемь. - Афанасьев захлопнул папку с письмами и бросил ее в сейф. И,
зак
...Поділитися у соцмережах
