Жанр: Электронное издание
СЕРГЕЙ ЗАЛЫГИН
ОДНОФАМИЛЬЦЫ
Повесть
Жизней у Бахметьева К. Н. было множество, все разные, но суммы они
не составили, если же нет суммы - ради чего анализировать частности?
Был он пионером - одна частность, комсомольцем - другая, членом
сперва ВКП(б), потом КПСС - частность третья. Воевал, был военнопленным
и заключенным, женатым, вдовым и разведенным, всего не перечесть -
ну и что? Был-то он был, но чем-то, чем должен был стать, не стал, а
что было, то прошло. И не столько запоминалось, как был, зато как не
стал, в памяти оставалось.
Вот он еще молодой, командует в должности зам. начальника цеха (начальник
больше трудился по партлинии) на заводе "Молот и серп". Там же
его, Бахметьева К. Н., из партии в первый раз вычистили - систематическое
невыполнение производственного плана. А тут же и война, харьковский
котел. За недостатком кадров он командует взводом и ротой (в
роте семь человек).
В партии восстановлен, но опять отступление, он ранен разрывным.
Его нашли, кажется, в лесу. Нашли и вылечили. Во Владимире вылечили,
после стали разбираться - почему под Харьковом бежал, а не наступал?
("За Родину, за Сталина"?!). Не шпион ли он, не дезертир ли? Разобраться
не успели, снова на фронт - рядовым и беспартийным. Рядовым-беспартийным
Бахметьев К. Н. воевал чуть-чуть не полный год, и
опять случилось: попал к немцам в плен. В один лагерь, в другой лагерь,
а когда его освобождали свои - в нем живого веса было 29,5 кг.
При том, что рост 172 см.
Кости и те таяли, а когда он прощупывал их в прежних размерах -
удивлялся: не может быть! Освобожденного из плена повезли опять же в
госпиталь, из госпиталя выписали и снова судить суровым судом - зачем
сдавался в немецкий плен? Дали семь лет подземной Воркуты. Тут уж он
словчил - умолчал о своем среднем образовании, за среднее прибавляли
два, за высшее - еще два года. Семь он отбыл от звонка до звонка, рубал
воркутинский полярный уголек, а когда вышел из-под земли, встретился
ему по харьковскому котлу политрук. Политруки тоже разные бывали,
этот человеком оказался (при том, что в большом каком-то штабе
состоял), раскопал документы: Бахметьев К. Н. был, оказывается, представлен
к Герою. Если не к Герою, так к Ленину, как пить дать! Еще выяснилось:
семь лет подземной Воркуты было ошибкой. Выяснилось, что в
немецких лагерях, при живом весе 29,5 кг, он, беспартийный, вел партийную
агитацию.
Явился Никита Сергеевич Хрущев, Бахметьева К. Н. восстановили в
партии, дали Красную звездочку, персональную пенсию. Жизнь вошла в какую-то
колею, в которой и катилась до перестройки. И даже до ноября
1990 года.
Седьмого ноября 1990-го Бахметьев К. Н., при звездочке, задолго до
начала пришел на торжественное партсобрание, занял место в первом ряду,
заняв, прослушал "Интернационал", Гимн Советского Союза прослушал,
приготовился слушать доклад о Великой годовщине. Молодцевато подтянулся
при виде ТВ-объективов, хотя объективы и смотрели не на него, а на
сцену. Докладчика все не было и не было, трибуна пустовала, ветераны в
первом ряду начали сильно возмущаться. Тут выходит на сцену тоже ветеран,
не очень хорошо знакомый, выходит и объявляет: парторганизация
постановила самораспуститься. Кто с решением согласен - вот стоит
большой стол, на стол выкладывайте партбилеты!
И многие выложили, а Бахметьева К. Н. затрясло, он едва не помер в
тот раз. Ему стало вдруг страшнее, чем в немецком плену, страшнее, чем
под Харьковом, страшнее, чем в воркутинском подземелье.
Партбилета Бахметьев К. Н. не положил, унес домой, дома хранил завернутым
в красную бархотку за небольшой иконой Богоматери, но когда к
нему пришли с предложением в новой, в зюгановской партии восстановиться,
он отказался.
- Ах, товарищ Бахметьев, товарищ Бахметьев, - сказала ему посланная,
старая-старая, очень заслуженная большевичка по фамилии Кротких,
- а мы-то на вас надеялись! А мы-то...
- Так и есть, - согласился Бахметьев К. Н., - на меня всегда
кто-нибудь надеялся, всегда какое-нибудь "мы". Это даже удивительно!
Какая надобность?
- Неужели ты на партию, хотя бы и за Воркуту, можешь обижаться? Чего
такого особенного? Один ты, что ли? Вот и я...
- Тебе как угодно, товарищ Кротких! - отвечал Бахметьев К. Н. - Мое
решение - оно личное, твое решение - тоже личное. С меня хватит, с тебя
- не хватит; доказывать, спорить не о чем.
- А это, товарищ Бахметьев, - сказала товарищ Кротких, - не что
иное, как эгоизм. И, значит, тебя действительно не зря заслали в Воркуту
и только по ошибке восстанавливали в партии. Я же и ставила тебя
на учет в нашей парторганизации. Поэтому мне за тебя стыдно.
- Мне почему-то нет! - вздохнул Бахметьев К. Н.
- А как тебе теперь? - спросила Кротких.
- А теперь мне все равно.
- Так жить нельзя! Это не человек, которому все равно! Неужели ты
не понимаешь - нельзя?! - возмутилась Кротких.
- Помирают все одинаково, - отвечал ей Бахметьев К. Н. - Что партийные,
что беспартийные: сердце перестанет дрыгаться - и все дела.
Товарищ Кротких ушла расстроенная, Бахметьев К. Н. подумал: "Вот бы
поскорее дождаться!" И стал ждать.
В ожидании длилась жизнь. На своем веку он чего только не ждал -
никогда не сбывалось. Но тут - верняк.
В ожидании бывало приятно и выпить, чтобы в самый раз, чтобы действительность
становилась светлее, такой, какой она должна быть. Тогда
и ты в ней - такой подлинный, такой действительный, каким вовсе не бывал.
Другой раз редко, а все-таки Бахметьеву К. Н. вспоминалась любовь.
Первая, рыженькая и довоенная супруга возникала, будто было вчера,
вторая, послевоенная, отодвигалась вдаль и вдаль, теряя подробности, а
главное, никогда не снилась. Во сне являлась исключительно рыженькая -
прическа, зеленые глазки, аккуратные грудки.
В этой неразберихе с прошлым, с укорами товарищ Кротких в настоящем
надо было придумать что-то, что называется "хобби", и Бахметьев К. Н.
пошел играть в домино.
Он на доминошников до тех пор глядел с удивлением: кругом проблемы,
у них же задача - загнать партнера в безвыходное положение, в сортир
загнать, в котором проблем нет и не может быть.
Два года соревновался в этом деле Бахметьев К. Н., приобрел авторитет
в сборной трех корпусов А, Б и В по улице имени композитора Гудкова,
11, дважды (с успехом) участвовал в чемпионате дворовых команд,
три раза получил по неизвестной причине в морду, столько же и сам съездил
кому-то (не помнит кому), но других забот у него и в самом деле
не стало, он тайно был доволен жизнью, хотя вслух и ругал жизнь нецензурно.
И тут оказалось: он-то, Бахметьев-то К. Н., - он снова в партии! Он
не думал и не гадал, когда ему сказали:
- Бахметьев К. Н.! Так ты же давно уже наш! Придурка строишь, будто
не знаешь! Ты - с нами! Душой и телом!
- Ей-богу, мужики, не знаю! Это с кем же я есть? Кто такие вы?
- Мы "Память"! Усек?! У нас таких, как ты, - подавляющее большинство!
Действительно, под стук костяшек нередко говорилось: кого в будущем
году надобно повесить, кого пожечь, кого выслать за городскую черту, с
какими странами порвать дипломатические отношения. Он все это в одно
впускал, в другое ухо незамедлительно выпускал, поскольку домино - игра
беспартийная, большинство голосов не имеет в ней значения: выигрыш-проигрыш
на голосование не ставится.
Мнилось ему так, а в действительности большинство снова заговорило
известным языком: когда ты не с нами, значит, против нас!
И еще спросили у Бахметьева К. Н.:
- Газетку "День" читаешь? Внимательно?
- Мне подобная газетка не довелась...
- Доведется!
- Нет, мужики, не для того выходил я из Ка Пе эС эС, чтобы войти в
вашу "Память"! Мне и на собственную память грех жаловаться!
- А русский ли ты человек, Бахметьев Костя?
- Всю жизнь был русским.
- А мы сомневаемся. Сколько гоняли козла, не сомневались, нынче -
пришло!
- Мне на ваши сомнения плевать и растереть! Или русские лучше всех?
По вас этого не видать!
- А ты, гад, ты шибко хороший?
- Я и не претендую!
- Научим - запретендуешь!
- Не такие учили - не научили.
- Может, ты сознательно мечтаешь сделаться нерусским человеком? Таких,
учти, народ сильно не любит.
- А еще бывают дураки дурнее дураков. Не встречали?
- А я вот штаны спущу, а ты погляди: хороший я или - плохой? -
отозвался самый ретивый и начал расстегивать ширинку.
Разговор кончился, и все на свете Бахметьеву К. Н. стало противным
и отвратительным, он зачем-то и еще спросил:
- А что, мужики? Если по душам: или вам никому никогда не стыдно
было быть человеком русским? Никогда в жизни?
- Поговори у меня! - замахнулся старикашка с костылем - костылем и
замахнулся. По фамилии старикашка был Семенов, по кличке Соплячок. С
таким связываться невозможно, он сейчас начнет орать, что Бахметьев К.
Н. в немецких лагерях полвойны отсиживался, когда другие на фронтах
денно и нощно ковали победу.
Бахметьев К. Н. сам себе объявил: "Дурак ты, дурак и есть!" - и
умотался прочь с настроением хуже некуда.
А когда на другой день Бахметьев К. Н. хоть и с опаской, а все-таки
пришел погонять в домино, ему сказали:
- Пшел вон, сволочь! Отныне и навсегда обходи нас стороной!
И еще кое-что было сказано, и сказано к месту: два года Бахметьев
К. Н. гоношился с доминошниками, вот уже год, как сортирные комбинации
снились ему по ночам, пора было кончать.
Конца, покуда ты жив, не бывает без начала чего-нибудь нового, и он
отправился в районную библиотеку. Он совершенно не помнил, когда в
последний раз ему в библиотеке приходилось бывать. Может, когда в индустриальном
техникуме учился? Техникумовской ему хватало, о существовании
подобных учреждений и еще где-то ему известно не было. Он стал
вспоминать названия книг. Вспомнилась "Война и мир". Он ее не читал,
но знал о Наташе Ростовой, о князе Андрее Болконском из политбесед политрука
на фронте. Тогда же он поклялся: живой останусь - прочитаю Льва
Николаевича! Живой остался, а святую клятву забыл. Однако лучше
поздно, чем никогда! - правило известное, и библиотечных лет у него
было почти три. Книг за эти годы он прочел тьму тьмущую, читал денно и
нощно - ежели в одной руке ложка, то в другой книжка. Его фотографию
вывесили в районной библиотеке: "Бахметьев Константин Николаевич, ветеран-пенсионер,
наш верный читатель. Книги сдает исключительно в срок
и даже досрочно". Еще что-то было написано машинкой под его фотопортретом,
он книги читал, читал, читал, и все чаще приходила ему мысль:
что бы такое сделать в результате чтения? Не обязательно что-то очень
государственное, не обязательно очень общественное, но что-нибудь исследовательское.
Что-нибудь библиофильское, хотя бы и вовсе краткое -
на неделю-другую работы.
И что же пришло ему в его голову?
Ему пришло: проработать литературу на предмет Бахметьевых.
Иначе говоря, порыться в каталогах на букву "Б", выписать всех авторов
под фамилией "Бахметьев", составить обзор их жизнеописаний и
произведений, напечатать тот обзор на машинке в трех экземплярах, переплести
в картонные корочки и один экземпляр подарить районке. В знак
благодарности.
А - что? Если бы все не все, а хотя бы самые постоянные читатели
библиотек исполнили подобную работу - как бы оказалось интересно! Полезно
- как?! Заведующая районкой Вера Васильевна на очередном методическом
совещании бибработников обнародовала бы факт: "А у нас один наш
читатель..." И какое бы это произвело впечатление - вплоть до городского
отдела культуры? И дальше, дальше?!
И только-только, в следующий вторник, собрался Бахметьев К. Н. приняться
за дело, как в понедельник в ветеранской поликлинике ему сказали:
- Опухоль!
Положили Бахметьева К. Н. в больницу, из больницы перевели домой
(коек на опухольных не хватало), пообещав, когда "нужно будет", в
больницу вернуть. И тут в первый раз в жизни Бахметьев К. Н. понял,
что обязательно он умрет. Умирал-то он не раз, не два, но чтобы обязательно
- это впервые.
"Дурак ты, дурак, - упрекал себя Бахметьев К. Н. - Помрешь насовсем,
а кто же за тебя сделает - соберет в одну компанию всех знаменитых
Бахметьевых? Никто не сделает, никому дела нет!"
Выручил племянник Костенька. Нашелся добрый человек.
Племянник Костенька был крещен под Константина именно в честь своего
дядюшки Константина Николаевича. Потому что случай: Леночка, молодая
жена старшего брата Бахметьева К. Н. (братца звали Никанором), незадолго
до родов тонула в речке, а Константин ее спас, вытащил из водоворота.
Племянничек родился вполне благополучно, но рос мальчишкой
вредным: сверстников дергал за уши, сверстниц за волосенки, маму не
слушался, папы у него вскоре не стало - папа погиб на войне. Мальчишка
гордился:
- Я - самостоятельный! А был бы при мне папочка, я бы ему морду набил.
Не верите?
Костеньке верили.
Взрослый Костенька с дядюшкой-спасителем прежде почти не встречался,
но теперь зачастил к нему с едой и с коньячком о пяти звездочках.
Изредка, ни с того ни с сего, он произносил "кого" вместо "чего": "Кого
там делать-то?", "Кого, дядя Костя, тебе взять в магазине?". "В народе
так говорят, - объяснял Костенька. - Народ, он не различает предметы
неодушевленные от одушевленных".
- Народник нашелся! - удивлялся Бахметьев К. Н. - "Народ, народ"!
Откуда тебе известно, что от чего отличает народ? Что такое народ?
Никто не знает, кроме как ты.
- Как это откуда! - пожимал плечами Костенька, обижаясь. - Я на филологическом
полгода учился!
Это - в Костенькиной привычке: он на любой случай жизни где-нибудь
да учился, и на физика, и на химика, и на экономиста, если же и не
учился - постигал путем самообразования. Нынче Костенька - ему за
пятьдесят, Бахметьев К. Н. не помнил точно, - Костенька же не рассказывал,
к пятидесяти либо к шестидесяти ему ближе, - нынче он ездил в
"мерседесе" с мигалкой и радиосвязью, объясняя дядюшке, что в 1993 году
в России "мерседесов" было продано больше, чем во всей Западной Европе.
- Прогресс! А еще говорят - нет у нас в России цивилизации!
- Ты скажи-ка, Прогресс, где ты все ж таки работаешь? - спрашивал
дядюшка, но племянник объяснялся странно:
- Мы работаем частным образом!
- Что за частный образ?
- Не все ли тебе, дядюшка, равно? Лучше скажи откровенно: чего тебе
хочется?
- Мне-то?.. Мне-то, Костенька, очень хочется... - И Бахметьев К. Н.
рассказал: необходимо познакомиться со своими знаменитыми однофамильцами.
Ну, хотя бы через посредство какого-нибудь из последних изданий
энциклопедии.
- И это - все? Да что за вопрос, дядюшка? Что за вопрос? Да мы -
вмиг! Ну, если не вмиг, не сию же минуту, тогда в следующее мое посещение
- обязательно!
И верно: две недели спустя Костенька с видом почти что ученым сидел
у кровати дядюшки и громко читал по "Советскому энциклопедическому
словарю":
- "Бахметьев Владимир Матвеевич (1885 - 1963), русский советский
писатель, член КПСС с 1909. Романы о жизни сибирского крестьянства, о
гражданской войне - "Преступление Мартына", ДНаступление"". Подходит?
- Вроде бы интересуюсь. Партийный стаж великоват для одного живого
человека. Но факт есть факт. Кто там еще? Кто дальше-то?
Дальше следовал Бахметьев Порфирий Иванович (1860 - 1913), из крепостных,
выдающийся физик и биолог. Первым вызвал анабиоз у млекопитающих
(летучие мыши). Первым во всем объеме поставил проблему сохранения
жизни при полной остановке жизненных явлений.
- Я же на биолога собирался учиться! - поторопился заверить Костенька.
- А потому я суть уже схватил! То есть очень важная, скажу я
тебе, суть!
Бахметьев К. Н. тоже подтвердил:
- Интерес теоретический, но, может быть, и практический. В медицине
практический - раз! В политике теоретический - два! В похоронных командах
- три!
- Похоронные-то, дядя Костя, здесь при чем?
- Здесь не здесь, а при чем, хотя бы и так: раненым, кто хоть мало-мало
дышит, тут же вспрыскивать анабиоз, в анабиозном состоянии волочить
их в лазарет. Пусть в лазарете разбираются - все еще живой солдатик
либо уже мертвяк. А то ведь на практике как происходит? Поволокли
живого - приволокли в лазарет мертвого, а там народ матерится: своих,
что ли, у нас не хватает мертвяков? Поди-кась живых вы там же и
закопали, а мертвяков притащили?!
Нельзя сказать, что дело точно так и было, но Бахметьеву, во-первых,
хотелось поддержать учение об анабиозе, во-вторых, удивить Костеньку.
- Тебе что же - приходилось сталкиваться? - и в самом деле слегка,
а все-таки удивился Костенька.
- Ты спроси - чего мне не приходилось? Спроси - с чем я не сталкивался?
Я со всем на свете сталкивался. Ну а дальше-то - кто? Кто там
еще в "Словаре" из Бахметьевых? С разными прочими именами-отчествами?
- Всё! - сказал Костенька и пожал плечами. - Представь себе - всё!
- Только двое и есть?! Не может того быть! Фамилия наша известная,
так что гляди внимательнее! Хоть бы еще одного угляди - трое, это уже
не двое!
И Костенька углядел: Павел Александрович, год рождения - 1828-й,
год смерти - знак вопроса. Соученик Н. Г. Чернышевского по Саратовской
гимназии, прототип Рахметова в романе "Что делать?". В 1857 году уехал
в Океанию с целью основать там коммунистическую колонию. Оставил А. И.
Герцену денежные средства - фонд на революционную работу. Н. П. Огарев,
доверенное лицо А. И. Герцена, передал фонд С. П. Нечаеву.
- Нечаеву? Знаешь ли, Костенька, Нечаев очень был знаменитый революционер-террорист!
Он, знаешь ли, Достоевскому прототипом многократно
служил. А в науке до сих пор дискутируется: признавал Ленин Владимир
Ильич террориста Нечаева за своего учителя либо отрицал начисто и совершенно?
Нерешенный вопрос! Не в силах ответить наука. И вообще, скажу
я тебе, Костенька, мы с тобой уже коснулись выдающегося периода нашей
истории. Я множество книг по вопросу прочитал, я знаю.
Костеньке тоже было интересно:
- Ты вот, дядя Костя, годы провел в библиотеке, это прекрасно! Ты
не знаешь ли, большой был тот фонд Герцена или - так себе? Ерунда какая-нибудь?
- Этого профессиональные революционеры, представь себе, не сообщали.
А вообще-то удивительную биографию обнаружили мы с тобой в "Словаре":
прототип Рахметова этот Павел Александрович - это раз, уже в то
время коммунист от самого Маркса - это два, уплыл в Океанию - это три.
Самое-самое интересное - три! Потому что - романтическое! Спасибо тебе,
Костенька! Без тебя я бы ничегошеньки о Бахметьевых не узнал!
- Спасибо - это хорошо, я живой человек, поэтому люблю благодарности,
но совесть не позволяет умолчать: тут одна деталь при ближайшем
рассмотрении обнаруживается.
- Что за деталь?
- Павел Александрович - он без мягкого знака.
- Уточни?
- Уточняю: Павел Александрович - он Бахметев, а не Бахметьев. Пустяка
какого-то, мягкого знака ему до Бахметьевых не хватает. Мужик что
надо, но вот - деталька... Можно сказать, компромат.
- Ай-ай! Я уже успел сильно размечтаться! И всегда со мной так: если
быстренько размечтаешься, значит, после хвататься тебе в разочаровании
за собственную голову! - Бахметьев К. Н. схватился за голову. -
Вот так!
- Океанию не жалей, - посоветовал Костенька. - По сведениям, там
черт ногу сломит, в Океании. Сколько там разных государств, кому эти
государства приписаны, сколько народонаселений, сколько языков - никому
толком не известно. Самостоятельная эта часть света или не самостоятельная
- неизвестно. К тому же поехать в Океанию - это даже и для
меня накладно. Это только для Сержика Мавроди подходит. А живут в Океании
кенгуру. И еще подобные сумчатые.
- Что они, хуже всех, что ли, - сумчатые кенгуру? Они - тоже звери,
не хуже других зверей. Нет, что ни говори, я с удовольствием побывал
бы в Океании. Жалею - не пришлось!
- Кто говорит, что кенгуру хуже? Никто не говорит - хуже. Но, может,
дядя Костя, ты все ж таки пойдешь на компромисс? Мягкий знак - да
разве это принцип? Стоит ли из-за мягкого делать серьезную разборку?
- Пойми, Костенька, тут действительный принцип! В моем возрасте - и
к кому-то примазываться, выдаваться за родственника? Хотя бы за однофамильца?!
Нет и нет! Нынче мне как никогда надо глядеть фактам в глаза:
я - Бахметьев, а он Бахметев! Есть разница! Налицо разница!
- Тогда - не скучай, дядя Костя, а мне пора. За мной с минуты на
минуту должны приехать.
- Кто должен-то?
- Милиция.
- Милиция? Это как же? Это как же понять?
Бахметьев К. Н. настолько удивился, что огорчение по поводу Океании
пусть временно, но забылось.
- Ну как же! Милиция меня сюда привезла, значит, и отсюда должна
увезти. И мне моего следователя подводить нельзя. Мы с ним кореши.
- Ты, Костенька, что - подследственный? Или - еще кто?
- Я? Я по всей форме подследственный. Дело на меня заведено, допросы
оформляются, все чин чином. Кто вздумает познакомиться с бумагами -
пожалуйста, все оформлено. Я месяц с хвостом обязательно под следствием
должен находиться, обстановка диктует. Больше не надо, но месяц с
хвостиком - обязательно! Необходимо для тех же обстоятельств.
- Уж не прикончил ли ты кого-никого? А? Если по душам?
- Что ты, дядюшка, разве можно? Мне? Самому? Да не в жизнь!
Тут и раздались четыре звонка подряд, и Костенька поднялся со стула,
все еще молодой и стройный.
Такого - и в милицию? Бахметьеву К. Н. сделалось неприятно: выбьют
в милиции Костеньке зубы, еще что-нибудь придумают?
Костенька же был совершенно спокоен и крикнул:
- Войди!
В дверях пощелкал ключ, вошел милиционер, звание старшина, рослый,
в годах и с усиками. Он вошел, взял под козырек:
- По вашему приказанию явился!
- Здорово! - отозвался Костенька. - Шагай в кухню, подкрепись. У
нас восемь минут в запасе!
Старшина еще козырнул и молча, строевым подался в кухню. Бахметьев
К. Н. с удивлением спросил Костеньку:
- Ключ-то у старшины откуда? Я же тебе один-единственный ключ давал?
- Где один, там и много! Это же, дядя Костя, не что иное, как закон:
где один, там обязательно много.
Сильно чавкая, старшина из кухни подал голос:
- Наши минуты - они правда что в обрез. Начальнику отделения машина
требуется на убийство ехать. Еще и неизвестно, какое убийство, - то ли
бытовое, то ли финансовое, то ли политическое.
- А тогда - поторапливайся. Сколько успеешь - твое, а с собой - не
брать. Я же не тебя, я дядюшку пропитанием обеспечиваю.
- Живой все еще дедушко-то? - снова отозвался старшина. - Крепкий
дедко попался, ничего не скажешь, крепенький. А я готовый как штык! Я
в любой момент - штык! Такая служба - по минутам. А убийство - оно в
подъезде совершено, следовательно, политическое. Хлопот будет! Прессы
будет! Не оберешься! А че шебутиться - все одно преступник вне досягаемости!
Еще в завершение встречи они успели перекинуться соображениями за
жизнь и за смерть.
- Тебе хорошо, дядя Костя, помирать - ты смерти не боишься. Ты насмотрелся
на нее вдоволь, - не без зависти сказал Костенька. - А мне
так худо: я мертвяков на дух не переношу, а если в моем присутствии
кто вздумает помирать - бегу куда глаза глядят.
- Я за тобой это качество давно уже знаю, Костенька, - согласился
Бахметьев К. Н. - Неприятное качество. Негуманное и даже противоестественное.
Что касается лично меня - куда мне еще-то жить? Хватит,
пожил. Надо кому другому на планете место уступать. Без уступок жизни
не бывает.
- Вот это и есть самое неприятное - уступать, - глубоко вздохнул
Костенька, а уходя, сделал дядюшке рукой, тоже вроде бы козырнул: - В
субботу - буду! В первой половине дня. Поправляйся, дорогой, к субботе.
Окончательно!
Такой был у Костеньки порядок: он действительно навещал дядюшку в
субботу, в первой половине дня, но не указывал, какая это будет суббота
- ближайшая, через одну, через две недели.
Итак, племянник ушел до неизвестной субботы, старшина милиции тоже
ушел почавкивая, а дядюшка стал думать о знаке "ь": в фамилии Бахметьев
он есть, он в ней живет и действует, а в фамилии Бахметев его нет,
и уже нет фамильного родства, разве только случайное знакомство.
А тогда единственно, что можно было себе позволить, - последовать
за Бахметевым П. А. в Океанию. Пока еще жизнешка в тебе кое-как ютится.
А можно было и отложить путешествие, поскольку в данный момент "ь"
как таковой сильно занимал Бахметьева К. Н., навевая воспоминания
детства. Знак этот произвел на мальчика особое впечатление, после того
как ему объяснили: ни мягкого, ни твердого - нет ни в одном другом
языке, кроме русского, и русский язык без них стал бы не совсем русским.
Вот какое значение у малютки этого, у знака "ь"! (значением знака
"ъ" Бахметьев К. Н. с самого начала пренебрегал).
Ни одного слова, имени ни одного с "ь" не начинается, начинаться не
может, "ь" - это не звук, только знак, и не более того, им заканчивается
множество звучных слов; он, мягкий, целое племя повелительного
наклонения глаголов произвел. То ли присутствуя, то ли отсутствуя, он
слова до неузнаваемости меняет: "дал" и "даль", "кон" и "конь", "быт"
и "быть", "мол" и "моль", "цел" и "цель" - что общего по смыслу между
этими словами? Ничего, всякую общность смысла между ними "ь" исключает.
Если же "ь" свил себе гнездышко в середине слова ("родительница")
- так это навсегда, это птичка не перелетная. А с каким задором "ь"
участвует в немыслимых играх русского языка, то появляясь в словах, а
то в них же исчезая? В слове "конь" он есть, а в слове "конный" его
уже нет, в "Илье" - есть, в "Илюше" - нет; в слове "день" - есть и в
слове "деньской" - тоже есть, а почему есть - неизвестно. В слове
"смерть" - есть, в слове "смертный" - исчез. Тоже в словах "жизнь" и
"жизненный".
Игры с "ь" Бахметьеву еще в детстве нравились, особенно на уроках
арифметики, когда надо было складывать и вычитать, множить и делить, а
он вместо того угады
...Закладка в соц.сетях
