Жанр: Электронное издание
razgon
...ых мозгу,
так же как с этим нелепым кроссвордом.
- Кстати, студент Карналь подает надежды, - неожиданно сказал Рэм
Иванович. - Его научная работа получила первую премию Министерства высшего
образования.
- Знаю, - кивнул головой Пронченко.
- И как вы думаете использовать его после университета?
- А вот этого не знаю.
- Тогда кто же знает?
- Его научные руководители, воспитатели.
- Он жалуется, что его...
- Я не жаловался, - вырвалось у Карналя.
Верико Нодаровна принесла еще стакан чаю, Пронченко стал знакомить
Карналя с женой. Карналь дернулся, чтобы встать навстречу женщине, но
почувствовал, что его что-то удерживает снизу. Это "что-то" не было для него
тайной. Все университетские стулья вместо фанерного круга имели плетеные
сиденья - тоненькие палочки прибиты к каркасу маленькими гвоздочками.
Гвоздочки, как известно, имеют головки с закраинами - прекрасный инструмент
для продырявливания студенческих юбок и брюк. У Карналя единственные его
брюки имели уже несколько таких "ранений", но сейчас речь шла уж не о
целости брюк, а о его воспитанности, уважительном отношении к женщине.
Карналь рванулся что было силы, но стул вцепился ему в брюки. Пришлось
тянуть за собой и стул. Студент выглядел так комично, что Рэм Иванович не
выдержал и захохотал. Пронченко тоже не удержался от смеха, только Верико
Нодаровна укоризненно взглянула на мужа и, помогая Карналю освободиться от
стула, сказала:
- Ты опять перепутал стулья, Володя. Я же просила тебя никогда не
давать этот поломанный гостям, самому садиться на него.
- Студент - это не гость! - закричал Рэм Иванович. - Студент - человек
для приключений. Когда же и не испытать всяческие приключения, если не в
студенческие годы?
- Вы у нас впервые? - спросила Верико Нодаровна. Она говорила с
приятным грузинским акцентом. - Правда, Володя, впервые? - обратилась она к
мужу.
- Не приглашали, потому и впервые, - добродушно буркнул Пронченко. -
Потому и жалуется аж в Ленинград, а нам не сказал ничего.
- Я не жаловался, - снова стал было оправдываться Карналь.
Но его перебил профессор:
- Я страдаю склонностью к неточности. Constitutionally inaccurate! -
как говорят англичане. Жалоб не было. Я не встретил таких слов в письме
нашего молодого друга. Так?
- Так, - согласился Карналь, пока еще не понимая, куда клонит
профессор.
- Но разве истинное положение вещей зависит от того или другого
сочетания слов? Мир для того, чтобы существовать, не нуждается ни в каких
описаниях и постановлениях.
- Простите, профессор, - спокойно вмешался Пронченко, - но ведь мы
знаем, что постановления в государстве с плановым хозяйством могут
направлять целые участки жизни. А декартовская энумерация? Вы же математик,
а математики спят и видят мир не то что описанный и прорегистрированный, но
формализованный до таких пределов, что даже для поцелуев они мечтают вывести
точные формулы.
Профессор вскочил со стула, хотел пробежать по комнате, беспомощно
развел руками.
- У вас тут не разгонишься! Вы что - играете в скромность? Почему вам
не дадут квартиру? Ведь тот, кто нес бремя войны, имеет право пользоваться
плодами победы!
- Мы с Верико и пользуемся! - заметил Пронченко. - У нас целых две
комнаты на двоих. По комнате на каждого! Это же целое богатство, профессор!
- Вы называете это комнатой? - профессор натолкнулся на стул,
ударившись, запрыгал на одной ноге. - Могли бы хоть сократить до минимума
меблировку. В моей ленинградской квартире, например, просторно, как на
стадионе. В блокаду я сжег всю мебель, чтобы согревать свое старое тело.
Пришлось даже зацепить кое-что из библиотеки. Пытался выбирать малоценное.
Но разве ж для ученого книги могут быть малоценными? Теперь страшно
подумать...
- А у меня был случай, когда я своим командирским танком разворотил
стену сельской библиотеки. Засели там два фашистских пулеметчика, и мы никак
не могли их выкурить. Пришлось идти на таран. Не знали мы, что там
библиотека, да если бы и знали, все равно пришлось бы идти. Когда разворотил
стены, танк влетел в дом. Улеглась пылища, глянул - книги, растерзанные как
люди. А мои хлопцы уже выскочили из танка, собирают то, что уцелело. Один
несет "Гаргантюа и Пантагрюэля", знаете, школьное издание,
читаное-перечитаное... Я своей Верико до сих пор про этот случай не
рассказывал, боюсь даже сейчас. Хотя подумать, что мог ты тогда на фронте...
- А мне пришлось спасать гаубицу, - вмешался в разговор Карналь, -
выковыривала с башни польского костела фашистского пулеметчика, и на нее
насела рота фашистских автоматчиков. Насилу отбили. А костел гаубица
разрушила капитально. От пулеметчика одни воспоминания... Когда же мы отбили
тот городок, то к командиру пришла делегация граждан с протестом. Мол,
повредили костел. Четырнадцатый век.
Профессор между тем сел, взялся за стакан, но чай уже остыл.
- Имея такую очаровательную жену, не грех угостить и грузинским вином,
- воскликнул он.
Пронченко заглянул в угол за плетенную из лозы этажерку, набитую
книгами и рукописями.
- Грузинского нет, - сказал оттуда, - а портвейн три семерки есть.
Хотите?
- Налейте хотя бы нашему молодому другу!
- А почему такая честь? - удивился Пронченко. - Уж коли пить, так всем.
За знакомство и за сотрудничество. Или как лучше? Может, за успехи нашей
науки?
Он налил вино в стаканы. Пришла Верико Нодаровна. Профессор галантно
уступил ей место, но она принесла табурет и села рядом. Пронченко плеснул ей
немного из бутылки.
- Символически, - сказал он. - На фронте мы свое отпили. А я добавил
еще в Грузии. У меня и сейчас еще такое впечатление от нашей свадьбы с
Верико, что мы неделю плавали в вине. Море вина. Недаром поэты когда-то
путали вино и море. Как это там у поэтов, Верико?
- Ты имеешь в виду Гомера, который называл море винно-черным?
- Прекрасно! - воскликнул профессор. - С поэтами - это прекрасно! Это
возвращает меня к прерванному разговору. Итак, с чего мы начинали? С нашего
молодого друга. Он зарекомендовал себя талантливым математиком, и я имел
огромное удовольствие... гм... познакомиться... Но я имел также
неосторожность посвятить нашего молодого друга в некоторые... Одним словом,
я кратко изложил ему суть взглядов Норберта Винера на кибернетику... К
сожалению, людей, которые разделяют хотя бы частично идеи Винера, кое-кто из
ученых не поддерживает... Лженаука, реакционная идеология, интриги... Ученый
уже по своей природе должен жаждать новых знаний, иначе он не оправдывает
своего назначения.
- Отметьте еще и то, - спокойно заметил Пронченко, - что ученый прежде
всего заботится о самом себе. У него собственные цели, и в случае неудачи он
рискует лишь собственным опытом. Политика же всегда направлена на поддержку
и защиту большинства. Рискует тоже большинством. Вот и приходится думать,
прежде чем...
- Ага! - закричал радостно профессор, вскакивая, чтобы пробежать по
комнате, но тут же вспомнил, что тут бегать негде, засмеялся и сел на свое
место. - Вы говорите: защищать большинство. А если это большинство ни сном
ни духом не знает о том, от чего его защищают?
- Незнание угрозы еще не свидетельствует о том, что эта угроза не
существует, - спокойно отразил нападение Пронченко.
- Мы можем выпить? - удивляя Карналя своими неожиданными перепадами
настроения, вдруг миролюбиво напомнил профессор. - За ваше здоровье,
прекрасная Верико! Знаете, я всю жизнь сожалею, что рано женился. Всякий раз
встречаешь таких красивых молодых женщин и невольно думаешь: ах, был бы
свободен, как бы мог влюбиться, начать жизнь сначала!..
- Наверное, мой Володя будет думать когда-нибудь так же! - лукаво
взглянула на мужа Верико.
- У него не будет для этого времени! Его заест общественная работа!
Ученый и общественный деятель - это кошмар! Это забирает все твое время, все
твои силы, изнуряет и исчерпывает... Но, дорогие мои друзья, в этом мире для
нас нет иного выхода... Однако мы снова потеряли пить. Мы забыли о нашем
молодом друге.
- Я не жалуюсь, - подал голос Карналь.
- И напрасно. Молчать могу я. В моем положении, с моим, как говорят,
именем я могу и помолчать даже тогда, когда меня... гм... начнут
критиковать... обвинять... Когда оракулы подвергаются нападкам, они
умолкают, и их молчание убеждает нас в том, что они действительно оракулы.
Не мной сказано, однако метко. Мы заговорили о кибернетике. Но что такое
кибернетика? Это наука об управлении - в природе, в обществе, в
производстве, вообще в жизни. Ленин придавал ей огромное значение. В
резолюции Двенадцатого съезда нашей партии говорилось о научной организации
труда и управления. В двадцатых годах у нас выходило около двадцати научных
трудов по проблемам управления и организации производства. А теперь мы все
это забыли и объявляем несуществующей науку об управлении только на том
основании, что кибернетика пришла, мол, к нам из-за границы и кому-то
мешает, или кто-то там из академиков просто не уразумел ничего в ней,
кто-то, видите ли, не разобрался.
- Разберется, - спокойно заметил Пронченко.
- А мы тем временем будем сидеть и наблюдать, как весь мир двигает
вперед эту науку? А потом - догонять? Смешно.
- Я ничего не могу вам сказать про кибернетику, так как не чувствую
себя компетентным в этом деле, - спокойно продолжал Пронченко. - Но если это
действительно полезные научные идеи, у нас нет никаких оснований не
воспользоваться ими. Может, какие-то прыткие наши философы, в самом деле, не
разобрались в сути и объявили лженаукой то, что заслуживает внимательного
изучения. Факты могут подвергаться сомнению. Но главное - идеалы. За это
воевали, это будем отстаивать всегда.
- Повторяю, боюсь не за себя. Вот перед нами наш молодой друг. Студент
Карналь. Может, это будущее нашей науки. Но сегодня он похвалился своим
знакомством (весьма приблизительным) с кибернетической теорией - и уже
автоматически к нему мгновенно применяют прелиминарные подозрения в
возможных преступлениях против нашей пауки. Ясно, все это работа
посредственных людей. Своими жертвами они избирают именно тех, кто достоин
самого большого восхищения и поддержки. Сконцентрировать удар на ком-то, кто
проявляет способности, а самому потирать руки и захватить между тем
тепленькое местечко. Посредственность, где бы она ни действовала, всегда
пытается отстранить лучших.
- Но ведь студенту Карналю ничто не угрожает, - удивился Пронченко. - У
нас никого не прорабатывают, не обсуждают. У нас в университете вы не
услышите заявления: "Я, конечно, незнаком с кибернетикой, но твердо убежден
в ее вредности для нас". Истинное только то, что твердо установилось, а не
то, что кто-то провозгласит истинным, хотя бы это был столичный авторитет.
Если и вы, Рэм Иванович, загнете нечто столь хитроумное, что сразу и не
разберешь, думаю, мы все-таки попросим у вас некоторое время, чтобы
определить свое к тому отношение.
- Говорят, одесситы даже не принадлежат ни к какой нации, - вздохнул
профессор, - а составляют особое племя - одесситов, - это правда?
- Не совсем, - подала голос Верико Нодаровна, - я все же остаюсь
грузинкой даже в Одессе. А мой Пронченко - украинец с Днепра.
- Земляки, - вслух подумал Карналь, который чувствовал себя здесь
довольно неловко.
- А ты откуда? - охотно втянул его в разговор Пронченко.
Карналь назвал свое село, оказалось, что село Пронченко в сорока
километрах ниже по Днепру. Бывшие казацкие села. Плавни, краснотал, рыба,
сено, а рядом - степи.
- Кто родом из степей, уже от природы склонен к абстрактному мышлению,
- высказал шутливо сентенцию Пронченко.
На что профессор сразу же возразил:
- Что же тогда говорить тому, кто родился в Ленинграде, в этом так
точно спланированном городе? По вашей теории из него должны выходить лишь
землемеры?
- У нас в селе когда-то был землемер Марко Степанович, - сказал
Карналь, - так он требовал, чтобы его называли не иначе как геометром.
- А геометрия без вдохновения невозможна, сказал Пушкин, - добавила
Верико.
- Уговорили и убедили, - поднял руки Рэм Иванович. - Отнесем это в
заслугу парткома и, - он хитро прищурился на Пронченко, - его секретаря...
- Секретарем могут выбрать, но могут и не выбрать, - засмеялся
Пронченко. - Я же вам говорил, что главное - идеалы, их непоколебимость.
По-человечески мне стыдно, что я до сих пор не заметил Карналя, хотя мы,
оказывается, даже земляки, а вы, Рэм Иванович, могли бросить все ваши дела и
примчаться из самого Ленинграда, чтобы взять его под защиту.
- Сказать по правде? - наставил на Пронченко указательный палец
профессор. - Если хотите знать, я примчался защищать не студента Карналя, а
самого себя! Его еще не очень трогают. Он только написал, что не все
доброжелательно относятся к его разговорам о кибернетике. Но ведь и меня
пощипывают! Несмотря на мой научный авторитет, несмотря на то, что я пережил
блокаду, чуть не умер, в сущности, умер, так как уже был вычеркнут из всех
списков живых и деятельных. Обо всем забыто. Пощипывают коллеги. И еще
неизвестно, чем это кончится. Я и прикатил сюда. Разведка! А как оно тут?
Еще ничего не знаете о кибернетике, потому и воздерживаетесь от просмотра
статей в печати? А когда критикуют какого-нибудь писателя, - изучаете? Не
спрашиваете, знает ли кто того писателя, читал ли его? Вот вы, молодой
человек?
- Я учился в сельской школе... И сейчас времени на все не хватает, -
искренне сказал Карналь.
- А что скажет нам секретарь парткома? - повернулся профессор к
Пронченко, плохонький ивовый стул под ним затрещал.
- Сдаюсь, я только механик. Защищал диссертацию, на литературу не было
времени.
9
Карналь не привык, чтобы его провожала жена. Вечная занятость у нее и у
него, возмутительная несинхронность их жизни вынудила отказаться от ритуала
провожаний и встреч. Когда-то, пока не завертело его в гигантской карусели
науки, Карналь мог еще позволить себе это. Расстроганный, он всегда провожал
и всегда встречал свою маленькую балеринку. Но это было так давно, что и не
припомнить. Теперь его окружали заместители, помощники, сотрудники, а там,
куда ездил, всякий раз - новые "заинтересованные лица". До сих пор еще он
твердо не мог сказать, чем больше интересовались: им самим или его
вычислительными машинами, ибо одно и другое воспринималось с почтительной
опаской, иногда с недоверием, бывало, и враждебно.
От автомобиля Карналь отказался и на этот раз, попросил Алексея
Кирилловича прихватить его портфель, а сам пообещал добраться до вокзала
собственными силами, то есть пешком. Нежелание Карналя пользоваться машиной
уже стало в городе притчей во языцех. Но он упорно избегал этого способа
передвижения, словно бы принадлежал к какой-то причудливой секте
антиавтомобилистов. Имел для этого все основания и не считал необходимым
перед кем-либо отчитываться в мотивах своего поведения.
- Не волнуйтесь, - спокойно ответил на молчаливый вздох помощника, -
буду вовремя.
У вагона, держась за пуговицу пиджака скромного Алексея Кирилловича,
торчал тучный Кучмиенко, что-то ворковал помощнику Карналя на ухо. Еще
издали завидел академика, помахал рукой:
- Думали уже, опоздаешь, Петр Андреевич.
Карналю было неприятно, что Кучмиенко узнан о его отъезде, еще
неприятнее было, что пришел провожать.
- Мог бы и не приезжать, - сухо сказал он, - это не входит в твои
обязанности. Я вообще никого...
- Вообще-то так, но я - в частности!.. - захохотал Кучмиенко, и Карналь
внутренне поморщился от его нахального смеха. Связала же их жизнь веревочкой
- не развяжешь! - Ты ведь начальство, Петр Андреевич. К тому же мы друзья.
Случайно узнал о твоем бегстве, дай, думаю, подскочу... Может, ценные
указания... Может...
- Я пойду положу портфель, - уклонился от его рукопожатия Карналь.
- Мы с Алексеем Кирилловичем уже побаивались, что ты не успеешь на
поезд. Хотя я тебя знаю уже тридцать лет: никогда не опаздывал! Кто тебя еще
так знает, Петр Андреевич, как я!
Карналь вошел в вагон, Кучмиенко, продолжая держать помощника за
пуговицу, быстро бросал ему в лицо какие-то словно бы твердые, неожиданные
для такого внешне добродушного человека слова:
- Ты забудь про адъютантство у Карналя. Ты не ему служишь - идее. Не
адъютант, а представитель наших общих интересов. Всего нашего объединения.
Академик, он кто? Человек. А человек - слаб. Восхищение, чудачества. Вот он
едет к этому Совинскому. Ты не знаешь, зачем он едет, а я знаю. Влюблен в
Совинского. Давно уже влюблен и не может выбросить его из головы. Голова у
Карналя так уж устроена: ничто оттуда не вылетает, все там задерживается.
Прямо диву даешься, где оно там все помещается. Ну, да не об этом. Ты там
тоже присмотрись к Совинскому. Это парень боевой, хоть и никак не могу взять
в толк: как он очутился у металлургов и что там задумал. Простой техник, а
вишь, самого Карналя вытащил к себе. Заварил какую-то кашу. Присмотрись
хорошенько, может, оно там и на Государственную премию вытанцовывается. АСУ
в металлургии - это звучит! Если что, нужно немедленно подключиться и нам.
- Но ведь АСУ - это по линии Глушкова, - несмело возразил Алексей
Кириллович.
- А машины чьи? Кто их проектирует и выпускает? Какая тебе АСУ без
вычислительных машин! Глушковские хлопцы разрабатывают системы и вычисляют
эффект системности, а мы - подводим машинную базу. Да что тебя учить?
Садись, не то поезд без тебя уйдет.
Он подтолкнул Алексея Кирилловича к вагонным ступенькам, а сам бросился
вдоль вагона, отыскивая окно, за которым будет Карналь. Увидев академика в
купе, что было силы замахал руками, сделал даже вид, что подпрыгивает и
целует оконное стекло. Стеклолиз.
- Это вы сказали Кучмиенко о моем отъезде? - спросил Карналь своего
помощника, когда тот шел еще по коридору.
- Он спросил у меня, я не знал, надо или не надо говорить. Простите,
Петр Андреевич.
- Моя вина. Я не предупредил вас, чтобы никому... Но впредь... Вы разве
не со мной?
- Я взял для вас отдельное купе, а сам буду здесь, по соседству.
- Ну, это смешно! Кто вас так учил? Переходите ко мне, поедем вместе. К
тому же я никогда не занимаю нижнюю полку, так что она - в вашем
распоряжении. Я привык только на верхней. Привычка и принцип, если хотите.
Пока ты можешь взобраться на верхнюю полку вагона, ты еще жив. Как у вас с
храпом?
- Помощники не имеют права храпеть, - скромно потупился Алексей
Кириллович, перенося из соседнего купе свой портфель, кстати, точнехонько
такой же, как у академика, что должно было свидетельствовать о демократизме
отношений между ними обоими и вообще между всеми советскими гражданами,
которые убивают лучшую часть своей жизни на бесконечные разъезды и
командировки.
- А меня, знаете, отучили в концлагере, - задумчиво сказал академик.
- Вы были в концлагере? - не поверил Алексей Кириллович. - Но тогда как
же?..
- Удивляетесь, как уцелел или как стал академиком? Как видите - и то и
другое произошло, может, и к счастью, по крайней мере, для меня самого. А
там, уж коли речь зашла, было такое: спали на деревянных нарах в такой
тесноте, что поворачивались только по команде. Были прижаты друг к другу так
плотно, что лежали все или на правом или на левом боку. Если у кого онемеет
плечо, он проснется и просит: "Братцы, давайте перевернемся!.." Его
выругают, ясное дело, но все же кто-нибудь да скомандует: "Повернулись!" Ну,
да это прошлое... Давайте-ка ужинать.
- Я пойду закажу чай, - сказал Алексей Кириллович. - Жена положила мне
тут котлеты, она готовит их очень вкусными.
- А почему вас не провожала жена? И никогда, как я заметил, не
провожает? Она занята?
- Неудобно, - скромно потупился Алексей Кириллович. - Она рвется каждый
раз, но я не разрешаю. Ведь у нас служебные поездки...
- А вы попробуйте не разделять поездки на служебные и личные. Жизнь -
это не только служба, работа, существуют ведь еще и сугубо человеческие
обязанности и требования, зачем же ими пренебрегать? С годами убеждаешься,
что полноценной личностью можно назвать лишь того, кто отдает должное и
работе, и людям, и жизни в самом широком понимании этого слова.
Академик открыл свой портфель, вынул четырехгранную бутылку с
золотисто-коричневой этикеткой.
- Виски пьете? Содовой нет, но я заменяю ее "Лужанской". Напиток
тонизирующий. Много - вредно, а немного - в самый раз для усиления работы
сердца. Мне прислал знакомый профессор из Кембриджа.
- Из самой Англии? - удивился Алексей Кириллович, который, несмотря на
все свои широкие познания в практических делах, как-то не мог представить,
чтобы можно было прислать (Как? Ящиками, контейнерами или по одной бутылке?)
напитки из самой Англии.
- Нет, из Америки. Там тоже есть Кембридж. Университетский городок на
окраине Бостона. Гарвардский университет слышали? Он в том американском
Кембридже. А виски шотландское. Проще было бы прямо из Шотландии, но там у
меня нет знакомых. Это очень хорошее виски. Кингс ренсом - королевский
выкуп. Двенадцатилетняя выдержка. После того, как его сварили из ячменя, оно
двенадцать лет выдерживалось в дубовом, обожженном изнутри бочонке. Дубовый
уголь впитал в себя все сивушные масла, и мы имеем практически чистый
напиток. Почти как аптечная микстура.
Академик налил виски в стакан, добавил минеральной воды, они потихоньку
пили, молча смотрели в темное окно, за которым летели темные поля под темным
небом. Приступ разговорчивости у Карналя прошел, а его помощник из-за своей
врожденной скромности не решался начинать разговор, кроме того, он еще
каялся в душе за свое, так сказать, предательство, ибо если разобраться, то
он даже дважды предал академика: сказал о его поездке Кучмиенко и пригласил
в Приднепровск молодую журналистку, и еще неизвестно, как академик отнесется
к ее присутствию на заводе. Выдающиеся люди должны быть добрыми, иначе какие
же они выдающиеся? Эта мысль помогла Алексею Кирилловичу успокоиться и
заснуть, как только он коснулся щекою подушки.
А Карналь на верхней полке еще долго ворочался. Всю жизнь он вот так не
мог заснуть сразу, приучил свой мозг работать наиболее интенсивно именно
ночью, когда все считают, что ты спишь, и наконец дают тебе покой.
Собственно, все мысли приходили ему в голову ночью, перед тем как уснуть.
Кажется, мозг не имел передышки и во сне, но это уж была работа
бессознательная, нечто вроде заготовки материала для новых мыслей.
Утром на вокзале их встречали директор завода и виновник всего
Совинский. Алексей Кириллович вздохнул с облегчением, не заметив поблизости
Анастасии. Может, не приехала? Так было бы лучше.
Директор и Совинский были почти однолетки - оба молодые, высокие,
сильные, только Совинский - чернявый, с лицом чуть грубоватым, словно бы
даже суровым, а директор - белокурый, склонный к полноте, голубоглазый,
добродушно улыбающийся. Как-то не верилось, что этот человек имеет дело с
металлом, с адовыми температурами, с суровостью и твердостью.
- Демьяненко, - представился директор, пожимая руку Карналю, затем
Алексею Кирилловичу. - Взбаламутил нас всех Совинский, я прошу прощения от
имени дирекции и обещаю, что сделаем все для того, чтобы ваше пребывание у
нас... как это говорят в подобных случаях?..
- А меня уговорил Алексей Кириллович, - показал на своего помощника
академик, - как принялся агитировать! Дескать, у всех мы уже перебывали, а
вот у металлургов... Хотя это приход Глушкова, но Алексей Кириллович все же
сумел меня уломать.
"Зачем он это говорит?" - подумал Алексей Кириллович, но промолчал,
только усмехнулся привычно, склонив голову и украдкой поглядев туда-сюда, не
появилась ли где Анастасия, тогда-то уж ему и впрямь будет не до шуток. До
все обошлось. Они сели в большую директорскую машину - до завода, как
объяснил Демьяненко, далеко, и пешком, как этого желал Карналь, еще никто
добираться туда, кажется, не пробовал, по крайней мере за последние двадцать
лет.
У Карналя, как заметил Алексей Кириллович, вечернее размягченное
настроение исчезло столь же неожиданно, как и возникло. Академик снова
перешел к своей манере вести беседу таким образом, чтобы запугать
собеседника. Выходило это у него само собой, без малейших к тому попыток.
- Мы с Совинским давнишние сотрудники, - обратился Карналь к директору,
- можно даже сказать, до определенной степени единомышленники в некоторых
житейских вопросах. К сожалению... Иван сбежал от меня, и ничего нельзя было
поделать. Был такой послушный парень и вдруг...
- Я всегда был непослушный, Петр Андреевич, - заметил Совинский.
- Может, и лучше, что ты такой, а не другой. Даже из плохих детей могут
вырасти хорошие люди, а вот из послушных не вырастает ничего. Послушные -
это никакие, а никакие люди - самое страшное, что только можно себе
представить. Но как ты очутился в металлургии?
- А это я заманил его к себе, - сказал директор.
- Вы? Каким образом?
- Когда-то вы встречались с группой директоров в Совете Министров,
помните?
- Это нужно вспомнить, когда именно и с к
...Закладка в соц.сетях
