Жанна Леонидовна Свет
Записки "стрелка"

Аннотация

В студенческие годы я имела славу человека, который всегда может достать "лишний
билетик" в любой театр на любой спектакль. А сейчас еще существует "стрельба" билетов
на дефицитные зрелища?

Свет Жанна Леонидовна

Записки "стрелка"

В студенческие годы я имела славу человека, который всегда может достать "лишний
билетик" в любой театр на любой спектакль. А сейчас еще существует "стрельба" билетов на
дефицитные зрелища? Я была совершенно "поехавшей" театралкой, а денег на спекулянтов не
было. Если говорить откровенно, у меня не было денег ни на что - до сих пор не понимаю, как
я выжила и чем жила все годы учебы. Ну, подрабатывала переводами технических текстов для
наших славных доцентов, которые каким-то образом, умудрились сдать минимум по языку, не
зная оного, но были вынуждены в своих высосанных из пальца "научных" статьях цитировать
зарубежных коллег ( в основном, англичан - они были передовиками нашей отрасли, как
обстоят дела сейчас, не знаю) - и что им было делать? Я переводила, им это ничего не стоило
- платил ВУЗ. Ну, повышенная стипендия. Все. Муж ничего не присылал: его маман,
скандализованная самим фактом моего существования на земле, отнимала все деньги под
девизом: "Но мы же содержим ребенка!" - это о своем единственном внуке от единственного
сына. Зарплата моя за переводы уходила на ребенка: колготки достать, костюмчик купить, на
праздники к нему слетать... На театр, уж точно, денег не было, но я выкручивалась и
пересмотрела весь репертуар, все самое лучшее в лучших театрах. Особенно любила
тогдашнюю Таганку и "Современник". Техника была отработана до мелочей. Приехать к
театру за час и опросить тех, кто уже там торчит (в прежнем, исконном, смысле этого слова).
Как правило, это были такие же страждущие, как и я - то есть определялся круг конкурентов.
Далее - перестать обращать на них внимание и следить только за под- и проходящими.
Каждого спросить: "У Вас нет лишнего билета?" - никогда не говорила: "Билетика" - как
почему-то было принято у "стрелков". Вообще, не люблю уменьшительную форму слов -
колбаска, сметанка, огурчик. (Это чего у меня гастрономический ряд пошел? Вроде, сыта.)
Допустим, человек отвечал отрицательно. Тогда в ход шла вторая часть магической формулы:
"И не будет?". Тут срабатывал элемент неожиданности. Человек ответил и решил, что долг его
выполнен, и его душу я отпускаю на покаяние за то, что не приберег еще одного билета - для
меня. Он уже обрадовался, он уже начал расправлять крылья, чтобы отринуть свою передо
мной вину и отлететь ко входу в театр... Мой второй вопрос догонял его и бил в спину -
каюсь, некрасиво, но жить-то хочется, вы знаете, как хочется жить в...всю жизнь, а до тридцати
- особенно! Человек сначала не понимал, что произошло. Мгновение он тупо смотрел на меня.
(Верите? У всех тупело лицо - за десять лет "стреляния" я насмотрелась.) Иногда я даже
внутренне пугалась: а вдруг убьет? - но вида не подавала и тихим, но игривым голосом
повторяла: "И не будет? " До человека доходило, что именно я спрашивала. А спрашивала я:
"Эй, ты уверен, что она тебя любит и придет сюда, чтобы, локоть к локтю, посмотреть с тобой
спектакль, который вам обоим на фиг не нужен, а является только одним из звеньев сложной
цепи ухаживания с целью: у тебя - завалить ее в постель, у нее - женить тебя на себе? Ты
уверен, что потом, когда ты пойдешь ее провожать, вы будете целоваться или чего другого,
покруче? Ты вообще, в чем-нибудь уверен? "Тень сомнения появлялась на многих лицах. Да
что там - на многих! - на ВСЕХ. Уже суровым голосом, я повторяла: "Я говорю - и не
будет? Вы уверены, что к вам придут?"
Кое- кто, мгновенно возненавидев меня за свое сомнение, резко отвечали: "Нет!" -как
выстреливали в меня и уходили - убегали от своего сомнения. Другие, бОльшая, огромная
часть, вдруг проникались ко мне доверием и растерянно отвечали: "Не знаю". О, как знакомо
было мне это сомнение и это незнание! Но я не позволяла себе смягчиться. В конце концов, у
театра я была самая бедная, а бедные тоже плачут, только плевали все на слезы бедных -
цацкаются только со слезами богатых, так хоть я не буду цацкаться, а попытаюсь урвать у
богатого капельку счастья для себя, раз уж больше никто не хочет расстараться и достать мне
эту капельку.
Дальше все шло уже совсем просто. "Если появится лишний билет, никому не отдавайте,
только мне, хорошо?" Готовая на все, жертва смиренно и послушно кивала головой, и я шла к
следующей. Так и кружила час у театра, зорко следя за всеми "подследственными", как сказал
бы товарищ Бендер. Проколов не случалось. Хоть один совестливый человек, да попадался и,
дав обещание, выполнял его, хотя бы и за минуту до последнего звонка.

"Хозяева" на празднике жизни

Я решила, что пора уже "толкнуться" на "Доброго человека из Сезуана". Попасть было
трудно, но как можно жить, не посмотрев этот спектакль?! Во-первых, это Таганка, во-вторых,
играет Высоцкий и, наконец, в-третьих, это все ж таки Брехт, а не... - кто автор одиозных
"Сталеваров"? Не упомню уже: не Гельман ли? Решение посмотреть тот или иной спектакль
означало, что я уже, практически, почти в зале театра. Оставался пустяк - оказаться там на
самом деле.
В час "Ч" я торчала возле театра - билетов, как водится, не было. Нехорошее подозрение,
что, кажется, моему везению пришел конец, замаячило в глубинах моего подсознания. Легкая
тень паники уже наползала краем на меня, как вдруг из театра вышел молодой мужик и
направился ко мне. Выглядел он так, как в те времена выглядели все интеллигентные мужики,
имевшие отношение к гуманитарной сфере и следившие за своей внешностью и модой -
брюки-клеш из хорошей ткани, облегающаяя рубашка с длинным воротником, заграничный
галстук, башмаки на "платформе", длинные вьющиеся волосы и висячие усы в компании
длинных бакенбард. Хорошо выглядел, но был мне окончательно и бесповоротно незнаком.

Вроде бы прошел мимо меня в театр, и я его спросила о лишнем билете... Кажется, он даже не
ответил... А модник, тем временем уже стоял возле меня и протягивал мне контрамарку. Я
глупо спросила: "Это мне? " Он без улыбки кивнул и ушел назад в театр. Ошеломленно я
последовала туда же. Мне повезло найти свободное место во втором ряду, и рядом было даже
еще одно свободное кресло. Меня возмутило это отношение людей, которые имели
возможность достать билеты, не пришли, а кто-то так и не попал на вожделенный спектакль.
Я не буду рассказывать о спектакле: все и так знают, что он был хорош. Сегодня другая
тема.
Моими соседями оказались люди, выглядевшие, по меньшей мере, странно для Таганки:
он был высок, грузен, имел вид то ли завтрестом, то ли профсоюзного деятеля средней руки...
Какая-то средняя власть, одним словом. Она была такой, какими были все дамы в той среде:
тоже крупная, "в теле", с яркой помадой, красными камнями на пальцах и в ушах, с "халой" из
пергидрольных волос на голове и в костюме "джерси", которые стоили дорого и заменяли
деньгам вкус.
Зачем они пришли сюда, неясно: было видно, что они томятся и скучают, что им
непонятно происходящее на сцене, и что они сидят только потому, что неловко было
протискиваться через весь ряд, а потом уходить через весь зал. Они маялись и страшно мешали
смотреть - крутились, как дети, меняли то и дело позы, зевали и шумно вздыхали.
После антракта мое место оказалось занято: опоздавшие зрители спустились с галерки на
свои законные насесты.
Пришлось мне с толпой таких же бесправных зрителей (которые, на самом-то деле, были
главными зрителями Таганки, потому что шли на любые трудности и неудобства ради
любимого театра и любимого Любимова) смотреть из конца зала, стоя в проходе между двумя
частями бельэтажа. В какой-то момент оказалось, что Летчик-Высоцкий должен был пройти на
сцену именно по тому проходу, где стояла я. Вдруг послышался голос: "Товарищи, позвольте
пройти" - мы шарахнулись, и Он прошел мимо с гитарой в руках.
Очередь в гардероб я пережидала в фойе, где опять увидела номенклатурную пару. Они
рассматривали портреты в компании... Фарады. Тогда он еще не снимался ни в кино, ни на
телевидении, и был известен только зрителям Таганки.
Теперь появление "хозяев" на празднике жизни, какими были все спектакли Любимова,
разъяснилось. Явно от мужика зависело что-то, что было необходимо Фараде для жизни: может
быть, участок для дачи, а может быть говяжья вырезка до конца дней. Неважно, что нужно
было достать, платить нужно было все равно, и приглашение в театр, о котором много говорили
и, в который невозможно было попасть, было платой за услугу.
Что же это было за время и что это была за страна, в которой артист, художник был
поставлен в такие условия, что вынужден был помешать своему зрителю попасть в театр ради
машины щебенки или куска копченой колбасы?"

Десять дней, которые никого не потрясли

В Москве проходил какой-то очередной съезд компартии. Какой это был год? 75-76? Ну,
что-то в этом роде, не помню точно. А я все еще не видела "Десять дней, которые потрясли
мир" на Таганке (в театре, разумеется, а не в одноименном ДОПРе). И мне приспичило именно
в те дни ликвидировать этот пробел в образовании.
Толпа у входа в театр поражала любое воображение. Даже я, закаленный "стрелок", и то
слегка дрогнула. А главное - непонятно было, по какому поводу столпотворение. Спектакль
шел не первый год, был, конечно, дефицитным, но вся Таганка была одним сплошным
дефицитом, но подобного я не видела даже на премьерах. Несколько обалдевшая от такого
избытка человеческих тел, я попыталась прибегнуть к своей обычной тактике, но
безрезультатно - нужно было ходить на крейсерской скорости, а места не было даже, чтобы
стоять себе смирнехонько у стеночки в надежде, что удастся вернуться домой более или менее
целой. Все-таки такую стеночку я нашла, но толку? Что можно настрелять из укрытия? Это же
все-таки не озеро с утками!
Для начала я решила не поддаваться панике и попытаться что-нибудь придумать.
Думать было сложно, потому что мешало огромное количество интуристовских
автобусов, подъезжавших один за другим к театру. Странная публика сидела в этих автобусах:
какие-то тетки с киргизскими лицами, дядьки в монгольских шапках, хохлушки деревенского
вида в плюшовках и белых платках с розами, свежепостриженные дядьки, которых я
определила как шахтеров, сама не знаю, почему. Это ведь все был сплошной impression,
осознанно я их не воспринимала, потому что занята была своим - думой о билетах и о том, что
время идет, а дело - стоит. Тут вдруг до меня дошло, что таким людям, как-то, мягко говоря,
возле Таганки делать нечего, а они, тем временем, вылезали из автобусов и с шумом уверенно
направлялись в вожделенные двери моей мекки.
- Что происходит? - почему-то вслух удивилась я.
- Делегаты съезда, - доброжелательно ответили мне.
Я заозиралась, пытаясь определиться, кто ответил и увидела человека, который давно уже
стоял рядом со мной, но был абсолютно вне поля моего интереса, а потому, как бы невидим.
- В каком смысле? - не поняла я.
- В том самом. Делегатов съезда в театр привезли. Весь зал забронирован, -
доброжелательно разобъяснил мне мой толмач.
- Как это - весь зал? Это что же - билетов не будет? - возопила я. - Что им делать в
этом театре, что они поймут?!
- А, так ты здесь билет стреляешь? А я думаю, что это девушка такая озабоченная стоит
- никого и ничего не видит вокруг себя. Ну, нет, стоя у стены, ничего не настреляешь, - с
каким-то непонятным мне акцентом поучающе сказал он.

Это мне он говорил - гениальному стрелку всех времен и народов! Я взбесилась. Я
объяснила ему, кто я есть и что я думаю по поводу его поучений. Говорила я исключительно
вежливо, но он понял, что оскорбил меня до глубины души.
- Да ты не обижайся, - добродушно сказал он, - давай лучше познакомимся. Меня
зовут Василием Ивановичем, а тебя?
Выглядел он, именно, как Василий Иванович, но Василий Иванович, изготовленный не из
обычного сырья для простолюдинов, а из дорогих материалов, и это выглядело очень здорово:
такой русский мужичок лет сорока пяти - сорока шести, светловолосый, хорошо стриженный,
среднего роста и прекрасно одетый, даже не в импорт, а в вещи, явно купленные за границей -
я в этом хорошо разбиралась и ценила. Он мне даже понравился - ситец в горошек хорошего
качества, явно интеллигентный человек, а мой тогдашний опыт уже был достаточным, чтобы
понимать, что человек с такой внешностью и так оформленный - не совсем простой, а, скорее,
совсем не простой. Честно, говоря, я не очень понимала, зачем нам знакомиться, но все-таки
назвала свое имя.
- Ты постой здесь, никуда не уходи, а я тебе помогу пройти в театр, - вдруг услыхала я
и ушам своим не поверила.
Я с сомнением посмотрела на него. Он ухмыльнулся и ехидно сказал:
- Можешь не верить - иди стреляй сама - видишь, что делается!
Терять мне уже было нечего. Ехать в другой театр было поздно, да и настроилась-то я
именно на "Десять дней...", а значит, никакое другое зрелище мне настроение уже не
улучшило бы. Я решила подождать.
- Понимаешь, мне с друзьями встретиться надо, - извиняющимся тоном объяснил мне
Василий Иванович, - но билет будет, я тебе обещаю.
Он ушел, а я осталась, вся переполненная досадой и раздражением на ситуацию. Я знала,
что открылся съезд, но не помнила об этом - что мне было за дело до него! Все знали, как
развлекали и ублажали делегатов съездов, но в голову не могло прийти, что их повезут в
опальный театр, который никак не годился для увеселения знатных комбайнеров, доярок,
людей не только плохо грамотных, но, зачастую, не знающих даже азов русского языка. Скорее
всего, так пытались плюнуть в лицо Любимову - вроде бы и почет, делегатов привезли, а с
другой стороны, каково это актерам играть перед публикой, не понимающей языка
разговорного, я уж не говорю о языке театральном, метафорическом?!
Зла я была до невозможности! Но именно со злости и не ушла.
Из толпы вынырнул Василий Иванович и остановился рядом.
- Еще подождать нужно, - загадочно сказал он.
Мне было все равно. Вечер пропал, настроение испорчено, какая разница, где быть с
испорченным настроением!
- А вы кто, делегат? - спросила я.
- Нет, я в Москве по делам, я из Сибири, - последовал ответ, и мне стал понятен акцент
собеседника, - я из Томска, преподаю там в университете, на кафедре химии.
- Доцент? - уточнила я.
- Да нет, профессор.
Конечно же, он и выглядел, как профессор, только не наш, советский, а заграничный -
как я их себе представляла, потому что живьем заграничного профессора не видела никогда, -
например, поляк или скандинав. Мне понравилось, что у меня такой кавалер. Я была
абсолютным цыпленком, желторотиком, мне страшно нравилось, когда на меня обращали
внимание взрослые мужчины - это как бы придавало мне женственности, потому что
выглядела я подростком в свои неполные...дцать лет. Только вот предложить я взрослому
мужику ничего не могла - это было видно невооруженным взглядом, и я всегда все-таки
терялась от внимания к себе всякого, старше тридцати лет. Мы стояли, кое-как беседуя о моей
учебе, о Москве, театрах, и прочей не интересной мне в тот момент белиберде, как вдруг он
опять кинулся в толпу, а вернувшись, сказал:
- Давай, быстрее, быстрее, пошли!
Мы смешались с группой людей, которая вальяжно вплывала в двери театра. Меня никто
не окликнул, не остановил, и я, к своему удивлению, оказалась в фойе. Народу было вокруг
почему-то больше, чем обычно, все веселые, как мне показалось, - пьяные, шумные. Особенно
шумел какой-то генерал, стоявший в толпе "шахтеров" и чокавшийся с "хохлушкой". Она уже
сняла плюшовку, платок спустила на плечи, на ней был мужской пиджак на цветастое платье, а
на лацкане пиджака два ордена Ленина. На входе нам всем выдали листовки, имитировавшие
те, настоящие, выпущенные в октябре семнадцатого, и при входе в зал два "революционных
матроса" забрали их у нас и накололи на штыки. Это так начинался спектакль. Сидела я с
Василием Ивановичем и его друзьями, один из которых оказался ректором Ульяновского
Политеха. Я слегка обалдела, но виду не подала - подумаешь!
- Не боишься рядом с ректором сидеть? - весело подначил он меня.
- Нет, чего мне вас бояться, вы же не мой ректор, а я и своего не боюсь, - ответила я.
Третий их приятель заржал, а ректор обалдел сначала от нахальства воробья, а потом и
сам закатился, приговаривая:
- Молодец, молодец, нахальная молодежь в Москве, однако!
Спектакль мне не понравился. Шумно, натянуто... Не понравился. Тема, что ли, была не
моя...
А она- таки была не моя. Я к революции относилась со скрытой враждебностью -если бы
не она, не началось бы падение моей семьи, и не было бы мне нужды жить впроголодь, чтобы
получить диплом и зарабатывать свои сто сорок на чистой работе. Но скрывать это свое
отношение приходилось, и очень тщательно. Лицемерие было моей второй натурой, так что я и
сама, порой, не знала, искренни мои чувства или это очередная игра. В антракте эта троица
повела меня в буфет, чему я совершенно не сопротивлялась: я готова была есть в любое время
суток, а уж на халяву, которая мне нечасто выпадала... С тех пор я не люблю халяву и ценю
только то, что заработала сама. Даже подарки я ценю меньше, чем вещи, купленные на свои,
заработанные деньги. Буфет был БЕСПЛАТНЫЙ! А какой он был! Я-то уж знала, что в нем
бывает на обычных спектаклях, но в тот день! Мужики мои прекрасно понимали, что я
голодная - они годились мне в отцы (а у ректора в зале даже оказался его сын, который и
выглядел, именно как ректорский сыночек: дорого и элегантно одетый, холеный, но о нем
после). Они начали меня кормить икрой и севрюгой, пирожными и шоколадом.

- А ваш сын с вами приехал? - спросила я ректора.
- Да нет, он здесь учится.
- А почему не у вас? - это я уже хамила. Я прекрасно знала, почему. Зачем богатому
мальчику учиться в провинциальном ВУЗе, хоть бы и у родного папы, если есть возможность
пристроить его в престижный институт в Москве? Женится на москвичке - не будет проблем с
пропиской и тому подобными унизительными вещами, которые касались только черни - меня,
то есть. Это все и всем было давно известно и перешибить это было невозможно, а потому
мальчик этот вызвал у меня вполне понятную неприязнь. Если бы не их поганая революция, я
училась бы сейчас в Сорбонне, или Оксфорде, или Принстоне - где захотела бы, там бы и
училась. А хоть бы и в МГУ, я с детства о нем мечтала, но ведь в нем на конкурс не оставляли
ни одного места - все было распределено заранее, и огромная толпа детей ехала через всю
страну, на деньги, кое-как собранные родителями (иногда взятыми в долг), с надеждой в
сердце, с невероятным желанием выучиться и начать служение Науке. Все их бессонные ночи
перед экзаменами, все страхи, нервы и слезы - все было потрачено напрасно, то, что они
вернутся домой несолоно хлебавши, было предопределено еще до того, как они выехали из
дома. Я вообще была вынуждена весь десятый класс после уроков работать в поликлинике, где
главным врачом была мама моей подруги. Таким образом только я могла собрать деньги на
поездку в Москву. Я была медалисткой, единственной в тот год в нашем городе, где проживало
сто сорок тысяч человек. И не было у государства механизмов, которые бы отбирали
талантливых детей и помогали бы им получить образование. Так что мальчик этот был мне
понятен, да и я ему - тоже, поэтому я не заинтересовала его ни на секунду, хотя и была
чрезвычайно хорошенькой и - в меру своих возможностей - ухоженая. Ректор немного
удивился безмолвной дуэли наших глаз, но, кажется, тоже что-то понял и больше не сказал мне
ни слова.
Молча досмотрели мы спектакль, и уже на улице, когда мы остались одни, Василий
Иванович сказал:
- Мы в иституте вместе учились. Вот он карьеру сделал, а я нет.
Меня это заявление убило наповал. Профессор не сделал карьеру! Что, черт побери, они
считают карьерой? Мне не светит и кандидатом быть: московской прописки нет, значит
аспирантуры мне не видать: в нашем ВУЗе брали иногородних только если это были ребята из
деревни. Нет, конечно, брали и других, но я имею в виду тех, у кого не было заслуг в виде
папы-дяди-тети и так далее, которые могли бы составить чадушке протекцию.
Василий Иванович правильно понял мое молчание.
- Я ему не завидую. Разве ж это работа для ученого - быть ректором? Кто он?
Чиновник! Я люблю своих студентов, свою лабораторию. Но он считает меня неудачником, а я
не обращаю на это внимания, и он злится. Я видел, тебе его сын не понравился. Ты зря, он
неплохой парень, талантливый, в медицинском учится.
- А чего ж ему не быть талантливым, если его с пеленок направляли, помогали,
объясняли, а работать с восьмого класса, чтобы помочь семье, ему не было нужно. А после
работы еще делать уроки и готовиться к поступлению самостоятельно, потому что на
репетиторов денег нет. Вы знаете, как я живу? Я дошла до истощения в десятом классе - меня
весь год держали на уколах витаминов, так я была утомлена. Мне необходима была медаль,
чтобы иметь страховку при поступлении, вот я и рвалась. До двух - уроки в школе, потом
пятнадцать минут на обед и с половины третьего - в поликлинике. До шести. А потом -
уроки, десятый класс, между прочим, не чтение-рисование! И у меня была разработана целая
программа подготовки к экзаменам - каждый день один предмет, тридцать-сорок задач. Это
помимо уроков. Я так уставала, что не могла есть и спать. С девятого класса сплю только под
снотворным. А я тоже талантливая, и еще какая талантливая - не таким вот мальчикам чета,
им за мной не угнаться бы, если бы мы жили в одинаковых условиях!
Он грустно смотрел на меня, и я все очень хорошо понимала. Почему-то он на меня запал,
а толку ему от этого не было никакого. Я была слишком молодой, слишком "не такой ", чтобы
иметь с меня толк. Конечно, я оказывалась с ситуациях, когда мужики и постарше приставали
ко мне нагло и грязно, но он был порядочным человеком, и что ему было со мной делать? Мы
расстались в метро. Он дал мне какой-то телефон, чтобы я позвонила, и мы бы куда-нибудь еще
сходили бы вместе. Я не стала звонить - к чему? Но долго еще я рассказывала, как мне
удалось урвать крохи от пирога, который и делился не нами, и съедался без нас да и
предназначен нам не был никогда.

6

Жанна Леонидовна Свет: "Записки "стрелка""
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Закладка в соц.сетях