Жанр: Электронное издание
chechen
..., то
откроется истинное устройство Вселенной, истинный смысл мироздания и он
поймет, почему он сидит под крышей холодного дома, его солдаты в ожидании
боя дремлют у грязных окон, на лестничной клетке под простыней вытянулся
окостенелый Филя, в обгорелой стариковской квартире разбросаны черепки
свадебного сервиза, на площади под неслышной радиацией звезд лежит
отрубленная голова комбрига и исклеванные птицами кости солдат, среди
которых не найти сгоревшее тело Крутого.
Он принимался смотреть на небо. Проникал сквозь ближние орнаменты
звезд, как сквозь серебряное решето, в удаленное пространство. Усилием воли
преодолевал и его, погружаясь в запредельный таинственный туман. Ударами
зрачков, словно крохотными реактивными соплами, побеждал и это пространство,
надеясь найти его содержание, заключенную в нем сердцевину. Но вместо нее
начинала разверзаться дыра, черная бесконечность;
и разум его, встречаясь с бесконечностью, начинал помрачаться, и,
страшась безумия, он выныривал обратно из бездны. Испуганный, потрясенный,
сидел у слухового окна, хватаясь за деревянные переборки.
Он не понимал, как устроен мир. Как связаны между собой эти звезды и
его испуганное сердце. Его маленькие детские саночки, в которые впрягалась
мать и радостно, мелькая валенками, везла его среди пушистого снега, и
убитый "профессор", в котором среди тазовых костей застряла его пуля. Как
связан он, сидящий на чердаке, с женщиной по имени Анна, притихшей где-то
внизу, в холодной квартире, глядящей, как и он, на туманные звезды.
Он больше не рассматривал звезды по отдельности, а все сразу. Помещал
свой думающий разум среди созвездий, словно прижимался лбом к замороженному
стеклу. И образы, которые возникали в сознании, оказывались размещенными
среди звезд.
Он вдруг вспомнил соседа-железнодорожника, давно умершего, сутулого
старика, с морщинистым черным лицом, словно в поры и складки въелась
угольная пыль, дым паровозов, креозот шпал. Сосед кашлял, болел, тоскливо
смотрел из-за забора желтыми белками, и лишь раз в году, в какой-то ему
одному ведомый день появлялся в парадной черной форме с серебряными
позументами, в фуражке с околышком, со множеством орденов и медалей на
разглаженном кителе.
Кудрявцев не вспоминал о соседе много лет, а теперь вдруг вспомнил.
Старик в своем мундире и орденах был помещен среди звезд.
Он вспомнил вдруг селезня, которого однажды застрелил на охоте. Крался
по мокрому полю, по серебристой стерне, к весенней луже, голубевшей среди
неглубоких рытвин. Вдавливался, вминался в липкую землю, волочил за собой
одностволку, пока над глыбами пашни не заскользили темные точеные головки.
Он выцеливал их, волнуясь, задыхаясь. Нажал на спуск, и сквозь дым и грохот
выстрела взлетали шумные утки, а в мелкой луже, расплескивая ее синеву,
бился селезень, золотой и изумрудный.
Теперь этот селезень в зеленом оперении, с перламутровыми маховыми
перьями занимал собой половину неба, был осыпан звездами.
Еще он вспомнил старинные карманные часы, оставшиеся от отца.
Черно-серебряную, в листьях и цветах крышку, серебряную цепь, рубчатый по -
хрустывающий завод. Когда он болел и страдал, мать давала ему часы поиграть.
Открывала крышку, и там на фарфоровом циферблате начинала бежать хрупкая,
темная, как ресничка, стрелка, в сердцевине часов что-то легонько шуршало.
Теперь эти серебряные часы, огромные, с вензелями и листьями, свисали
на цепи прямо из звезд, заслоняли собой созвездия.
Все это совершалось без его усилий. Напоминало игру, в которую играет с
ним кто-то неведомый, показывающий то селезня, то старика, то часы, извлекая
их из огромного таинственного сундука, наполненного туманами и мерцаниями.
Ему вдруг показалось, что это уже было однажды. Не с ним, а с кем-то
другим, жившим прежде. И теперь ему дано пережить чужие, случившиеся с
кем-то иным состояния. Он вдруг представил, что в беспредельности, на другой
оконечности Вселенной, среди иных миров, на безвестной планете кто-то такой
же, как и он, сидит у слухового окна, смотрит на звезды, а на площади в
темноте лежат обломки машин и танков.
Это ощущение было реальным и одновременно фантастическим, от которого
кружилась голова. И в этом головокружении, как в огромной мягкой воронке,
вот-вот должна была исчезнуть мерцающая завеса и открыться устройство
Вселенной, единая, ее наполняющая истина.
Но этого не случилось. Головокружение кончилось, мгла оставалась,
скрывала недоступную истину. В непонимании ему предстояло пребывать до конца
своих дней. Воевать, стрелять, убивать, убегать от настигающих очередей,
накрывать простыней убитых товарищей. Так и не узнать, для чего дана ему
жизнь, в которую его выманили из небытия, наделили телом, зрением, мыслью.
Кто тот, что пользуется его бытием, скрываясь в воронках и спиралях
галактик, до времени, пока он не рас-сыплется в пыль.
Он взял автомат, перешагивая через трубы и балки, покинул чердак. Вышел
на лестницу. Медленно, нащупывая ступейи, спустился вниз. Дверь квартиры
отворилась, и женщина, едва белея, стала на пороге. Он обнаружил ее
появление не слухом, не зрением, а щеками и лбом, как излучение тепла.
— Не спите? — спросила она.
Он вдруг понял, что ожидал ее появления. Спускался к ней, был уверен,
что она его ждет в холодной квартире.
— Зайдите, — пригласила она.
Она отступила, пропуская его. Проходя, он случайно коснулся ее,
почувствовал ее мягкое плечо.
Она затворила дверь. Он оказался в прихожей около черного, наполненного
льдистой тьмой зеркала. Оставил за дверью каменную промозглую лестницу,
дремлющих солдат, убитого Филю, всю заснеженную, в обломках и воронках,
площадь.
— Вы в комнату проходите.
Повинуясь ей, каждый раз вслед за ее негромкими приглашениями делая
несколько несмелых шагов, он прошел в комнату. Увидел расплывчатые очертания
кровати, полки с книгами, какой-то стеклянный мерцающий на полу предмет,
погашенную колкую люстру, под люстрой стол и на возвышении на табуретке или
тумбочке — елку, слишком пирамидальную и густую, чтобы быть настоящей.
Сквозь ее искусственные ветви тонко струился ночной золотой дождь.
— Садитесь.
Он послушно сел за пустой стол. Положил руки на скатерть. Две его
тяжелые пятерни зачернели, как каменные, на светлой матерчатой скатерти.
— Даже чая горячего нет, — извинилась она. — Все отключили. Цветок
замерзать начал. Пришлось его в шаль завернуть.
Он разглядел на полу темный купол укутанного цветка. И в этом
замерзающем, спасаемом ею цветке открылось ее одиночество и что-то еще,
печальное и нежное, витавшее в сумерках комнаты над елкой, над застеленной
покрывалом кроватью.
— Сейчас принесу свечу...
Она задернула шторы. Стало совсем темно. Невидимая, прошла мимо него,
пахнула воздухом и опять задела чем-то теплым и мягким. На кухне раздавались
ее шаги, позвякивания. Оттуда просочился легчайший, едва различимый свет.
Стал приближаться, усиливаться.
Она появилась в дверях, неся свечу, загораживая ее большой
розово-прозрачной ладонью, озаренная золотой свечой, круглолицая, с голубым
блеском глаз, с расчесанными на прямой пробор волосами. Он изумился ее
преображению — ее силе, красоте, белизне открытой шеи, выпуклости дышащих
губ.
Поднесла свечу. Поставила ее на стол. Убрала ладонь. Сощурив глаза от
внезапного света, он смотрел на желтоватый полупрозрачный огарок, отекающий
жидкой капелью, на беспокойно колеблемый язычок огня.
— Теперь светло, — сказала она и села напротив. Как и он, положила
ладони на стол. Кудрявцев сравнивал ее большие мягкие белые руки со своими,
черными, стесанными о броню, о камень, о спусковой крючок. Не убирал их, а
словно оцепенел. Ждал ее следующих повелений.
— Новый год ждала, елку нарядила... Он посмотрел на елку, перевитую
золотой паутинкой. Среди хлопушек, флажков и шаров разглядел стеклянную
рыбку, слабо дрожащую на нитке, отразившую свечу.
— Вы здесь одна живете? — спросил он, вглядываясь в дрожащую рыбку.
— Одна, — сказала она.
— Красивая елка...
Он пребывал в оцепенении. Ее присутствие, вид ее недвижных рук,
расчесанных на две стороны светлых волос, округлая дышащая шея
гипнотизировали его, погружали в созерцание. Его остановившиеся зрачки не
мигая смотрели на пламя. Свеча распускала мягкий шар света и множество
тонких лучиков, уходящих в самые дальние углы. Ему казалось, они медленно
поднимаются, окруженные пушистым лучистым светом, и их уносит высокий ветер.
Так в солнечном осеннем потоке летит пушистое невесомое семечко,
окруженное стеклянным сиянием. Катится, плывет над бурьяном, над старым
забором, над коньком ветхой крыши. И в самом центре летучего семени, в
темной сердцевинке, сидят они. Между ними свеча. Их руки, не касаясь, лежат
на матерчатой скатерти.
Она протянула через стол руку и накрыла его ладонь. Его грубые, черные,
в ссадинах и мозолях пальцы скрылись под ее белой ладонью. Он боялся
пошевельнуться, чтобы все не исчезло, не погасло, а продолжал гореть,
отекать восковой огарок, мерцала на елке стеклянная рыбка, и ее теплая
большая ладонь прижимала к скатерти его грубые закоченелые пальцы.
Она поднялась, обошла стол. Погасила свечу, встала перед ним. Охватила
его голову и прижала к себе. И он, сидя, обнял ее. Погрузил свое лицо, свои
закрытые глаза, свое дыхание в ее теплоту и мягкость. Сквозь закрытые веки
видел ее груди, тяжело склонившиеся к нему. Ее округлый, откликавшийся на
его поцелуи живот. Ее гладкие округлые бедра, по которым скользили его
ладони. Целуя ее, задыхаясь, прячась в ней, спасаясь от недавнего ужаса, от
предчувствия смерти, он погружался в нее, как в темный непроглядный лес, без
тропы, без птицы, непроходимый для Преследователей. Как в темную, без
берегов, без огней и без лодок реку, которая подхватит его и унесет прочь от
этой площади, от оставленного в прихожей автомата, от замерзшего, колом
стоящего на снегу бушлата — по темной могучей воде, туда, где никто его не
отыщет.
— Подожди, — сказала она.
Отошла от него. Открыв глаза, он видел, как она сильным взмахом
отвернула, отдернула покрывало, открыв белизну постели:
— Иди сюда!..
Он обнимал ее, не отпускал, прижимал к себе. Старался исчезнуть в ней,
стать ею, перелиться в нее. Перенести в нее свое существование. Она казалась
ему огромной, больше земли и неба, заслоняла его со всех сторон, делала его
невидимкой, брала обратно его жизнь, которой когда-то его наделила.
Лодка, на которой плывут. Волны в борта. Вверх, вниз. Вверх, вниз.
Красные лопасти весел. Яркий бурун воды, тугой упругий шлепок, кидающий
лодку вперед. Прозрачная синеватая пыль, сорванная ветром с волны...
Лыжи. Бегут по холмам. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Красные копья мечутся,
пронзают лыжню, Долгий сладкий полет. Из горячего света в прохладную синюю
тень, ломая на лету хрупкую ветвь бузины...
Качели от неба к земле. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Облако с темной
птицей. Озеро в блеске воды. И толкая качели вперед, чувствуя свою
невесомость, — такое ликование и счастье...
Под его закрытыми веками теплится малая точка. Крохотная искра вдали.
Ближе, ближе. Врывается в темную комнату. Лопается, как шаровая молния.
Взрывается в голове, в зеркале, в люстре. Озаряет весь мир, до самых темных
глубин. Гаснет. Осыпается мерцающей пылью. Елка в углу. Под веткой
стеклянная рыбка.
Они лежали открытые в темноте, не замерзая, словно их окружал теплый
кокон. Она наклонилась над ним, гладила, проводила по нему ладонями, будто
выравнивала, выглаживала, устраняла все его царапины, бугры и наросты, всю
окалину, въевшуюся в грубую кожу. Прикладывала к нему мягкие плотные ладони,
и он чувствовал, как с них скатываются, проникают в него горячие волны,
размягчают сжатые, напряженные мышцы, скрученные узлы, онемевшие суставы.
Она отнимала ладони, и он видел, что они светятся в темноте.
Осторожно и нежно она вела пальцем ему по лбу, окружала глаза,
проводила по переносице, оставляла на плечах, на груди, на животе мягкие
кольца и завитки, невидимые узоры и рисунки. Она удаляла с него тончайшие
темные оболочки нагара и копоти, как реставратор снимает с иконы
напластования тусклой пыли, и открывается сочное первозданное изображение.
От ее касаний он молодел, преображался, становился тонким, стройным юношей,
подростком, ребенком. В закрытых глазах поднимались со дна, возникали
забытые чудесные видения из детских прогулок и путешествий — леса, опушки,
луга.
— Тебе хорошо? — спрашивала она.
— Хорошо, — то ли вслух, то ли в мыслях отвечал ей Кудрявцев.
Ее ладонь у него на глазах. Зимняя лесная поляна, окруженная снежными
елями. Над острыми кромками леса летит высокая сойка. Солнечная, в зеленой
ледяной синеве. Он гонится за ней по снегу, не хочет отстать, оставляя на
озаренной поляне лунки синих следов.
Ее ладонь у него на плече. Он вдет по морозной улице. У солнечной
кирпичной стены чугунная водяная колонка. Женщина держит ведро. Из крана
сыплется, бьет, сверкает толстая водяная струя. Разлетается, брызжет,
застывает драгоценной стеклянной наледью.
Ее ладонь у него на груди. Снежное чистое поде. Серебристые в поле
дороги. Ветер гонит поземки, длинные туманные вихри. И на этих дорогах,
среди прозрачных метелей, далекий, движется путник.
— Хорошо? — спросила она.
— Хорошо, — бессловесно ответил он. Он заснул, спал ровно секунду, за
эту секунду облетел Землю и очнулся. Она, приподнявшись на локте, смотрела
на него в темноте.
— Надо идти, — сказал он.
Оделся, навьючил на себя жесткие, пахнущие железом и потом одежды, обул
грязные стоптанные башмаки. Протянул к ней руку, но не коснулся, а только
тронул вокруг нее воздух. Шагнул в прихожую, подцепил автомат и вышел, слабо
чмок-нув дверным замком.
Он был бодр, свеж. Залез на чердак, угнездившись у слухового окна.
Нащупал в темноте прислоненный гранатомет. Звезды все так же сверкали. Он
всматривался в их разноцветный бисер, в цветную росу, в крохотные спирали, в
серебряные завитки и туманности. Небо не казалось жестоким, закрытым на
ледяные засовы. Не хранило в себе беспощадную тайну. Напоминало ночной
праздничный сад с лампадами, мерцавшими в листве фонарями, озарявшими плоды
и цветы. И из этого сада порхнуло, затуманило небо прозрачными крыльями
бестелесное существо. Исчезло, оставив негаснущий след.
Глава семнадцатая
В утренних сумерках, чувствуя, как сквозь железную кровлю проливаются
на него ледяные струйки, Кудрявцев пошел проверять посты.
Ноздря сидел у окна на стуле, скрючившись, уронив голову на колени.
Кудрявцев испугался, что тот окоченел и застыл, потерял способность
двигаться.
— Спишь? — тронул его за плечо.
— Нет. — Ноздря медленно поднял лицо, и оно было худое, серое, с
провалившимися глазами, и в этих глазах была тоска. — Я за него молился,
думал, поможет, — сказал Ноздря. — Не вернулся...
— Ты встань, разомнись...
Легонько встряхнул Ноздрю. Взял его сзади за плечи. Стал разминать
затекшие мышцы, согревать, вталкивать в них свое живое тепло.
— Давай крепись! — Кудрявцев несильно толкнул его в плечо,
подбадривая этим братским тумаком. Ноздря распрямился, заерзал на стуле,
подтянул автомат. Стал вглядываться в серую мглу, которая витала над
площадью.
В другом подъезде у расколотого окна сидели Таракан и Чиж, нахохленные,
похожие на зимних воробьев. На' замызганном подоконнике лежала знакомая
тетрадка Чижа и огрызок карандаша. Бог весть какие рисунки скопились в этой
школьной тетрадке, какие картинки рисовала замерзшая, в заусенцах и
царапинах, рука Чижа.
— Обстановка? — бодрым командирским голосом спросил Кудрявцев, а сам
исподволь всматривался в блеклые лица солдат, на которых лежали тени тревоги
и страдания.
— Ночью ждал, вдруг вернется! — тихо сказал Чиж. — Где-то под утро
вдруг слышу, заскреблось, задышало! Думал, Крутой! Выглянул, а это собака!..
— У нас дома соседский парень умер, — сказал Таракан. — Его мать
убивалась, думали, от горя умрет. А наутро после похорон к ней собака
пришла. Она ее в дом пустила. Так и живут. Она говорит, это душа Федьки,
сына ее, в собаку вселилась.
— Когда войска придут? — спросил Чиж, тоскливо глядя на Кудрявцева,
будто командир бьи повинен в отсутствии войск.
Кудрявцев и был повинен. Он собрал их всех в этом доме. Вдохновил,
обнадежил, вложил им в руки оружие. Теперь двоих уже нет. Один,
застреленный, лежит на лестничной клетке. Другой, превращенный в пепел,
остался в коробе танка. И кто будет третий, четвертый? Не есть ли сидение в
доме — гибельная и дурная ошибка? Не есть ли его просчет, который их всех
уничтожит?
Таракан смотрел усталыми понимающими глазами.
— Да ладно, — сказал он Чижу, — придут войска, куда денутся. А мы не
войска?.. Пойду, товарищ капитан, растяжку в подъезде поставлю, А то они,
суки, обязательно сунутся.
Он встал и сначала пошел наверх, к чердаку, где находились гранаты и
валялся моток тонкой проволоки. Кудрявцев благодарно смотрел ему вслед.
Солдат помог ему в минуту уныния. Передал крохи сил, сбереженных среди
опасностей, которые сгубили Крутого. Кудрявцев смотрел, как шлепают по
ступеням стоптанные подошвы солдата, и подумал о бабочках в его застекленной
коллекции.
Автоматы ударили с площади плотным зазубренным грохотом, с разного
удаления, под разными углами. Кудрявцев отскочил от оконного проема, утянув
за собой Чижа. Слышал, как осыпаются по всему фасаду стекла, как долбят
кирпич пули. Автоматы били наугад, неприцельно, закупоривали окна.
— Вдоль дома бегут! К подъезду! — крикнул сверху Таракан, оглашая
лестницу ответной очередью. — Не пускайте сучар к подъезду!
Чеченцы в сумерках прокрались к дому. Оказавшись в мертвой зоне, бежали
вдоль фасада, прижимаясь к стене. Их прикрывали плотным огнем. Кудрявцев
чувствовал острие атаки, нацеленной на подъезд. Просунул ствол сквозь
перила, окунул его вниз, к серому прогалу в дверях.
— Чиж, отходи назад! — успел он крикнуть, но не сумел разрядить
автомат. Протыкая ветхое дерево, в подъезд влетела граната, ударила в дверь
квартиры, погрузилась внутрь, и оттуда рвануло взрывом, полетели щепки,
молекулы сгоревшего воздуха, волна упругого жара.
Кудрявцев уронил автомат, пролязгавший сквозь опоры перил. Оглушенный,
сквозь слезы и гарь, увидел, как в подъезд врывается гривастый чеченец. Лицо
Исмаила, его чернильные раскаленные глаза, гранатомет с острием гранаты
искали его, Кудрявцева.
— Чиж, отходи наверх! — слабо крикнул Кудрявцев, пытаясь вытолкнуть
изо рта серную гарь, кислую кровь, мягкую душную пыль. Безоружный, потеряв
автомат, он пятился вверх по лестнице, оттесняя Чижа туда, где работал
автомат Таракана.
Они были втроем, на верхней площадке.
Снизу рвались чеченцы, втягивались в подъезд. Стреляли вслепую,
наполняя лестницу пулями, которые рикошетили, лязгали и искрили по опорам
перил.
Сквозь перила в узкую щель Кудрявцев видел Исмаила, нацеленный
гранатомет и затмивший все шар огня. Огромное тупое бревно ударило в лоб,
вдавило в стену затылком. .Он погрузился в камень, в его черноту. Постепенно
чернота исчезала, превращалась в прозрачный лед. Кудрявцев без движений, без
вздохов оказался вмороженным в лед. Сидел на полу, запаянный в стеклянную
глыбу. Лед был в ушах, в глазах, приморозил к губам язык.
Сквозь прозрачную толщу льда, красную сетку лопнувших в глазницах
сосудов Кудрявцев видел — на площадку беззвучно вбегал Исмаил.
Его автомат медленно поворачивался к Кудрявцеву, а глаза,
торжествующие, бешеные, нащупывали сквозь ледяную глыбу глаза Кудрявцева с
красными, как раздавленные клюквы, белками. Ствол, разворачиваясь, открывал
крохотную выемку дула, готов был брызнуть огнем.
И навстречу белому пламени, заслоняя его от Кудрявцева, гася своей
грязной робой, растопыренными руками, прянул Таракан. Он кинулся на чеченца,
наваливаясь на его автомат, и Кудрявцев из оледенения видел, как наполняются
ребра Таракана огнем, раздуваются застрявшими пулями. •
Надетый на острие, солдат был похож на трепещущую бабочку. Чеченец что
есть силы проталкивал сквозь него иглу, пытаясь достать Кудрявцева.
В расплющенном омертвелом теле Кудрявцева среди заледенелой судороги
дрогнул живой уцелевший сустав. Натянулась тонкая мышца. И от этой
дрогнувшей мышцы по телу покатились больные волны жизни.
Он напружинился, разорвал ледяную глыбу, осыпая прозрачные осколки,
вырвался на свободу. Грохнул в чеченца всей своей ожившей ненавидящей
яростью. Сшиб на землю. Покатился вместе с ним по ступеням, вырывая из
лохматой гривы черные клочья. Его скрюченные железные пальцы добрались до
потного тела чеченца, проникли под ребра, поддели хрящи и жилы. Рванул их
наружу, чувствуя на ладони шматок оторванной плоти.
Чеченец взвыл, крутанулся, вгрызся зубами в плечо Кудрявцева,
прокусывая дельтовидную мышцу, а Кудрявцев, не чувствуя боли, просунул
длинный, как согнутый гвоздь, палец сквозь губы чеченца, разорвал ему рот.
Чеченец раскрыл кровавый разодранный рот, ворочая мокрым языком.
Кудрявцев схватил пук его черных волос, оторвал от ступенек косматую голову,
а потом с силой ударил о лестницу. Еще и еще. Бил, хрястал, хлюпал, слыша,
как раскалывается костяной затылок, размягчается раздробленный на осколки
череп, и сквозь трещины льется черная жижа.
Он бил, пока голова чеченца не стала плоской сзади и на ступени не
протекло, как из разбитой тыквы.
Он отбросил чеченца. Задыхаясь, на четвереньках, как раненая собака,
вполз на лестничную площадку, где лежал Таракан.
Глаза солдата были раскрыты и, казалось, сияли. Но это был
металлический блеск настигшей его смерти.
— Таракан!.. — позвал Кудрявцев, хватая его запястье. — Таракан!..
— Он щупал запястья, стараясь уловить слабый, как тиканье часов, пульс. --
Та-ра-кан!.. — взвыл Кудрявцев, закашлялся, выхаркивая кровь и рыжую,
смешанную с пироксилином слюну.
Чиж кидал вниз по лестнице одну за другой гранаты. Они взрывались,
толкали воздух. Чеченцы выкатывались из подъезда, бежали вдоль стены,
хоронясь в мертвой зоне. Ноздря сверху из слухового проема гнал их прочь
длинными очередями.
Кудрявцев сидел на ступенях, голый по пояс. Анна держала на весу
тарелку с водой. Сделала из тряпки тампон, прикасалась ледяной мякотью к его
ожогам, царапинам, длинным прочеркам осколков, к взбухшему красно-синему
укусу в плече. Промывала слипшиеся от сукрови глаза, забитые мусором ноздри,
изъеденный ядовитой слюной рот.
Таракан, накрытый простыней, с торчащими из-под ткани башмаками, лежал
на площадке. Этажом ниже лежал Филя. Кудрявцев чувствовал прикосновение
холодной, замораживающей боль тряпицы и не мог избавиться от икоты. Она была
остатком чего-то ужасного, пробудившегося в нем во время боя. Какого-то
красного лохматого животного, победившего в схватке другое лохматое, черное,
валявшееся на лестничной клетке.
Он поднялся. Женщина помогала ему натягивать на плечо рубаху, шерстяную
кофту. Застегивала пуговицы, глядя большими слезными глазами. Он обошел ее,
спустился на несколько ступенек вниз, где длинно и вяло лежал Исмаил,
источая из мертвой головы темную жижу. Кудрявцев схватил чеченца за волосы,
как мешок с картошкой, поволок вниз, мимо площадок, изуродованных взрывом,
мимо взорванных квартир. Исмаил шмякал ногами по ступеням, и в нем что-то
екало, булькало, как в полупустой канистре.
Кудрявцев доволок его до парадного. Кинул среди расщепленного дерева,
стреляных гильз и шматков грязной ветоши.
Подобрал свой оброненный автомат и, передвигая ноги, будто вставлял их
в каменные ямы, двинулся вверх по лестнице. Прошел мимо Фили с белым
клинышком торчащего под простыней носа. Прошел мимо Таракана, чей
подвернутый грязный башмак выглядывал из-под белой материи. Приблизился к
окну, за которым в свете нового дня лежала площадь с останками истребленной
бригады. Город туманился кровлями, трубами, коробками зданий. Он смотрел на
город, в котором прожил сутки и который сожрал, изжевал, превратил в смерть
и мерзость самый сочный ломоть его бытия. И посылал этому городу проклятья.
Он хотел, чтобы возникла сила — прянула с не-' ба карающая молния или
красный испепеляющий огонь — и разрушила в городе все дома, все мосты, все
постройки, все изделия людского труда. А вместе с ними и всех людей, молодых
и старых, умных и глупцов, благородных и подлых, весь проклятый, населяющий
этот город народ. Его язык, черты лица, его могилы, утварь, звуки его песен,
его книги, молитвы и заповеди. Чтобы умерли и никогда не воскресли его
вожди. Запечатались и сгорели родящие лона его женщин. Испеклось и высохло
семя его мужчин.
Он проклинал этот город и требовал ему казни. Вкладывал в свои
проклятья весь оставшийся запас жизни и был готов его потерять, лишь бы
проклятья его были услышаны и на город пало возмездие. В его страстном
отрицании этого города было нечто древнее, неотвратимое, разрушительное для
него самого.
Он услышал отдаленный удар. Трясение прокатилось сначала под землей, по
фундаментам зданий, по зар
...Закладка в соц.сетях
