Жанр: Электронное издание
Квази
Владимир Семенович Маканин
В сборник "Квази" вошли следующие короткие рассказы и эссе: "Почти религия", "А
жизнь между тем идет...", "Тризна", "Как и многие...", "Наше утро", "Квази...",
"Вань, а Вань...", "Соблазн". Эти, как и многие другие произведения Маканина,
объединяет идея о безрезультатном, но стойком противостоянии индивидуумаинтеллигента
бездуховной энергии воцарившейся в современном мире толпы.
Владимир Маканин
Квази
ПОЧТИ РЕЛИГИЯ
Тропинка связана с детством. Тропинка тревожит нашу чувственность и, не тускнея
от времени, остается одним из простых и непреходящих образов многоразового
использования. (Но, разумеется, поезд необязательно везет нас домой, к детству.
Поезд может мчать куда угодно. А мы смотрим из окон с приятной дорожной
ленцой...) Путешественник из вагонного окна прежде всего видит шоссе, он
сравнивает скорости: то поезд обгоняет машины, почему-то замедлившие ход (ага!
мы впереди!), то машины, ощутив свободу пространства, победоносно устремились
вперед. Устав соревноваться, взгляд путешественника скользнет на землю, на
траву, и только тут станет видно тропинку - обычную тропку вдоль железной
дороги. По ней никто не идет. Тропка тянется, чуть изгибаясь. (И ты понимаешь,
что по тропке все же ходят от деревни к соседней деревне.) Выглянул ли ты в
вагонное окно вечером или, потягиваясь и зевая, вышел из купе поутру, ты видишь
на траве все тот же бегущий за тобой и не меняющийся ее рисунок, скромный ее
почерк: тропинка тянется. На ней вновь ни души. (Ходят мало. Но ведь ходят.)
О КОНЦЕ ИСТОРИИ стали писать и у нас. Пришло это чуткое и особенное ощущение
жизни. (Пришло ему время.) Есть мнение, что как раз через экономику
универсальность западного бытия как-то очень быстро и заметно потеснила
уникальность российского менталитета. Не без того. Но с другой стороны, нет
сомнения и в том, что случившееся - внутренний процесс, наш процесс прежде
всего. Достаточно посмотреть любой телесериал или глянуть на развалы книг в
одном из больших наших городов, чтобы понять, сколь малое в сфере духа волнует.
Бытие (а с ним и Время) словно бы утратило глубину. Не мыслитель и не писатель
(традиционная российская фигура, палочка-выручалочка чуть ли не во всех областях
духа), не ученый и не практик-строитель, а скорый журналист, телекомментатор,
оседлавший информационный процесс и толкующий его, как ему кажется, - вот чем мы
живем. События и факты (зачастую не бог весть какие) прокатываются по нас, как
волны, то в одну, то в другую сторону, что и составляет жизнь. Мы с волнением
прислушиваемся, а что сегодня, а как сегодня ему кажется, мы не отрываемся от
его (или от ее, если это она) жестов, от улыбки или иронического прищура глаз:
мы теперь до конца наших дней сели в кружок и сосредоточились на экране, то бишь
на уровне бегло осмысленной информативности, мы живем (и живем не тяготясь, а
уже с привычкой) на этой глянцевой меняющейся поверхности фактов, мы двумерны, и
иначе нам не уследить и не понять, таково измерение времени - плоскость.
"Социализм с человеческим лицом" или "капитализм с дочеловеческим лицом" -
сочетания слов еще нет-нет и всплывают, но за ними уже нет реальности. Слова
уплощены, необъемны идеи. Все характеристики жизни (зато!) теперь наверху - они
зримы, как кожная гладкость или, напротив, кожная болезнь. Жилье, Еда, Одежда и
единица их измерения Деньги - вот что нас волнует, тесня одну за другой как
былые, так и новые наши идеи и исчерпывая нас как нас. Русские обрели наконец
быстро движущуюся поверхность жизни. Русские обрели наконец безобъемную меру. А
с ней и известную горечь. (Ах, где она, наша глубина!..)
В СВОЁМ ОГОРЧЕНИИ МЫ НЕ ОДИНОКИ; более того: мы только теперь и приобщены к
большому числу уже огорченных. Вот уже несколько десятилетий Запад (в
особенности Европу) волнует та же проблема уплощившейся жизни. Интеллигенция
только и говорит (и пишет, много пишет) о том, что человек перестал быть гомо
сапиенс и что глубина духовной жизни невозвратно утрачена, а по следам утраты -
шаг в шаг - подкралась известная беда: смещены нравственные оценки. (По
общепринятым меркам добро и зло вовсе не отличимы - вот о чем они пишут. Адольф,
любивший свой народ, любивший детей, животных, - не сходящий со страниц
иллюстративный пример). Тоталитарные режимы XX века если не доказали, то, во
всяком случае, показали, что человек (Человек...), предоставленный самому себе,
своим планам и идеям, страшен. И в страшности этой нет случайности. Скорее
закономерность. То, что высмотрено внутри каждого из нас Достоевским и его
школой, ницшеанством, фрейдизмом - ведь это мы. Но и это (как многие теперь
догадываются) еще далеко-далеко не все. Оттого-то человеку и нельзя доверить
никакую, хотя бы и самую замечательную, серьезную идею. (И - вообще говоря -
никакую серьезную мысль.) Человек не есть гомо сапиенс. Возможно, никогда им и
не был, если без самообмана. А мысль его только тогда и была мыслью, когда она
была производственно-технологической. То есть мыслью о труде и мыслью о природе,
но не мыслью о человеке. Так что человек может жить только шаг за шагом,
потихоньку, не дергаясь и не пытаясь самого себя опередить. Человек может (и
должен) двигаться только так, как оно само движется: перемещаясь во времени в
некую назначенную ему эволюционную нишу, как вид растений или отряд животных. То
есть так, как его и ведет его биология: процесс естественных изменений.
Потому и говорят и пишут не об очередном историческом тупике (тупики бывали и
раньше), а о конце истории, ибо какая же история может быть у биологического
вида, даже если он очень развит, имеет компьютеры и ракеты, однако же по всей
своей сути живет видом, а не индивидом? Можно говорить об эволюции, о накоплении
изменений, об отдельных гипертрофированных органах (скажем, об интенсивной
мозговой деятельности), о мутантах и даже о внутренних законах развития вида в
целом, но никак не об истории - истории скажите бай-бай!..
И только на этом спокойном внеисторическом пути человеку воздается (и уже
воздается) самым высоким за все времена уровнем жизни. Человек будет жить
пульсирующей биологической общей массой. Это лучшее, что у него есть. И это не
только острастка. Если человек (индивидуум в поисках некоей сверхидеи) и захочет
вырваться из нынешнего общего контекста (из биопроцесса) - он не сможет. Вопервых,
ему не дадут. (Это как раз острастка: люди, кажется, больше уже не
позволят кому бы то ни было, хотя бы и с самой гениальной идеей, вмешиваться в
ход времени.) Во-вторых (и в главных), ему не суметь. Ищущему индивидууму (хотя
бы и гению) уже не суметь связать реалии нынешнего дня с предыдущей историей,
притом что проблемой несвязывания как раз и стала сама реальность. "Ему не
суметь" - это ведь приговор. Реальность, к которой ты (он, я, кто угодно...)
обращаешься для исследования, как бы исчезает. Ход твоей мысли весь из шажков,
из предыдущих шагов общечеловеческого процесса, в которых уже загодя закодирован
наш перманентный страх. Ты погружаешься не в факты, а в книги прошлого. Ты не
можешь повлиять, ты весь из цитат. А реальность меж тем продолжает идти своим
путем. Все это и называется теперь в европейской мысли - концом истории.
Определившаяся в этих двух словах озабоченность является сегодня приоритетом для
умов Запада. Высокий уровень жизни, чистые улицы, уютные кафе, улыбающиеся люди.
Все существует. Все движется. Жизнь, вне всякого сомненья, идет, и в то же время
словно бы не мы живем, а некая общая биологическая жизнь живет нас, проживает
нас. (Мы ничего не хотим сверх. Мы не хотим никакой мысли о нас самих. Мы будем
держаться общечеловеческих ценностей, а в остальном пусть идет как идет.)
"КОНЕЦ ИСТОРИИ?" - так называется уже знаменитая ныне работа Фукуямы. Автор в
финальном абзаце признается в ностальгии: "...конец истории печален. Борьба за
признание, готовность рисковать жизнью ради чисто абстрактной идеи,
идеологическая борьба, требующая отваги, воображения и идеализма, - вместо всего
этого экономический расчет, бесконечные технические проблемы, забота об экологии
и удовлетворение изощренных запросов потребителя. В постисторический период нет
ни искусства, ни философии; есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой
истории. Я ощущаю в самом себе и замечаю в окружающих ностальгию по тому
времени, когда история существовала..."
Многие русские могут сегодня сказать: "Мы - тоже". (Мы тоже ощущаем эту
ностальгию. Ощущаем, впрочем, пока сдержанно.) Мы - часть Европы, и вместе с ней
мы тоже придвинулись к концу истории. Да, с отставанием. Да, с заметным. Но сама
разница (отставание, отстояние) на три-четыре десятилетия для хода истории, в
сущности, так мала - миг! неполная секунда!.. Вероятно, поэтому, когда на
Западе, итожа век, не просто говорят - кричат о крушении гомо сапиенс, о
переходе к общей биологической пульсации взамен всем известных и когда-то
сделавших Европу Европой великих прорывов индивидуального мышления нынешние
русские без труда понимают, о чем речь. (Блага и высокий уровень жизни еще как
далеки от России!.. Но главные симптомы самоощущения у нас уже налицо: мы тоже
боимся идей, хватит с нас, хватит!.. Мы тоже настороже ко всякой глубокой мысли
о самих себе. Не может быть у нас теперь мысли о человеке, нет ее. Нет и ее
альтернативы - веры.)
Фукуяма пишет и о России, о нас: "...из публикаций и личных встреч я делаю
однозначный вывод, что... русская интеллигенция пришла к пониманию идеи конца
истории за удивительно короткий срок" - имеется в виду краткость и
стремительность горбачевского времени. Слово "интеллигенция" вполне корректирует
авторский прицел. Фукуяма увидел - да и как было не увидеть. Жизнь России (как и
Запада) определяет в наши дни не борьба "правых" и "левых" и не борьба вообще, а
биологическая пульсация самого жизненного процесса - биопульсация самой людской
массы (и уже в соотнесении с ней - страны, государства. Потому, кстати сказать,
не так уж и важны сейчас для России границы, что живет и пульсирует не
государство, а сама биомасса людей. С границами и не спешат, понимая или просто
чувствуя это).
Конечно, у нас слишком медленно обновляются как витрины магазинов, так и
технологии. Конечно, мы, как всегда, слишком долго раскачиваемся (русские
медленно запрягают, но быстро едут) - но уж когда наберем наконец нужную
скорость, мы, может быть, еще более решительно, чем Западная Европа, отставим в
сторону идеи и сам институт идей, запрятав навсегда в бабушкин сундук свой
внутренний мир заодно и с загадкой русской души. Зачем загадки и зачем вообще
смятения души, если у нас будет прекрасная сытая улыбка, открывающая здоровые
красивые зубы?.. (Не ирония. Это и вправду вопрос: зачем?.. Наши молодые парни и
девчонки так и говорят - а зачем идеи и зачем за них умирать, если у нас будет
здоровье, и деньги, и путешествия?..)
И как не поверить пишущим о конце истории (философам, писателям, журналистам,
всему спектру интеллектуалов Запада - да и нашим, пусть по-отставшим)? Как не
поверить и как не совпасть с ними чувством, если уже сотни вполне объективных
исследований безусловно подтверждают некий рубеж, обозначившийся в конце нашего
века? (И в конце нашего тысячелетия.) Устали от утопий. Устали от связанных с
ними расплат и страданий. Душевная мягкость российского интеллигента и в
прошлые-то времена охотно подпадала под эсхатологическое настроение (и
совпадала, смыкаясь с ним). Что уж говорить о всех нас о нынешних - о наших
днях, когда мы вписались наконец в жизнь Европы и в европейскую проблематику
(хотя бы по главным самоощущениям).
Время дышит в затылок. Как и все, я тоже с несомненностью чувствую конец нашего
века как конец истории, о котором так много пишут. Да, конец. Да, понимаю и
принимаю, готов я сказать (да вот ведь уже и говорю, вполне соглашаясь), Но одна
беспокойная мысль мне все же мешает. Неприятная, пугающая меня мысль.
НО СНАЧАЛА ОБ УСРЕДНЕНИИ - об основном, на мой взгляд, внешнем процессе XX века,
с особой заметностью прошедшем в Европе. Век справедливо упрекают (хотя как
можно упрекать процесс) за то, что он растратил наследие. Подтягивая самые
разные крайности человека и саму его суть к некоей безликой середине, или - как
я это называю - усредняя общество, XX век слишком много потерял из наследия
предыдущих веков. И сам тоталитаризм (своеобразный триумф серединности) был,
похоже, лишь эпизодом процесса.
Усреднение общества как явление и шире и гораздо мощнее, а тоталитарные режимы -
лишь его частные случаи (выпирающие и грубые примеры). Итальянский, немецкий,
русский (по алфавиту) тоталитарные режимы были слишком грубыми поделками
серединности, которые именно в силу "грубости" своей не были жизнеспособны, не
смогли устоять на ногах и попадали, разрушенные кто извне, кто изнутри. В то
время как повсеместное шествие серединности продолжается в XX веке и по сей
день.
К самому концу века массовое (серединное) общество возникло наконец в своем
естественном виде. Возникло как в Америке, так и в Европе. (Захватив под занавес
и самый крупный восточноевропейский кусок. Нас.) Можно считать, что по ходу
процесса повсеместного усреднения (ища и себя совершенствуя) массовое общество
избавилось от тоталитарных поделок - и двинулось наконец дальше, наполняя
сбалансированной серединностью все и вся.
В эти последние годы столетия уже ясно, что XX век и без тоталитаризма похоронил
бы XIX, порушив или переведя в плоскость его вызывающе красивые структуры. И
только в отдельных нетипичных случаях: засидевшаяся во времени Россия, едва
успевшая создать государственность Германия... - в этих и некоторых других
странах общеевропейскому процессу усреднения пришлось пойти "нестандартным
путем". То есть режимы и возникли как монстры. Их (режимы) пришлось как бы
наскоро сочинить по ходу дела. В остальном же общеевропейский процесс понятен и
просматриваем. А в сочетании феномена тоталитаризма и слов "сочинить",
"сочинительство" как раз и возникает беспокоящая меня мысль.
МЫСЛЬ как бы и проста: а что, если эти свершения серединного человека, эти
ужасающие нас тоталитарные режимы XX века, были не тупиками, а попытками?..
(Разница, разумеется, существенна: различие в том, что, однажды побывав в
тупике, больше туда не идут. В то время как в направлении, означенном попыткой,
непременно идут и идут вновь. Попытку повторяют.) Феномен тоталитаризма не
выявлен еще и потому, что человеку не хочется и как бы стыдно оглядываться в ту
сторону. Суть страшных попыток XX века заключалась отчасти в претензии на новую
религию, смена веры - вот ведь что лежало под спудом и подталкивало, вот что
вело. (Не хочется это видеть. Увы, не избежать.) Ныне здравствующие великие
религии не справились с огромными людскими массами в критический момент их бытия
- это следует признать. Во всяком случае, их, ныне здравствующих и великих,
оказалось недостаточно, если уж массам захотелось самим взамен что-то сделать и
"сочинить" (вот оно, это слово). Марксизм или там Нибелунги - это уж массы взяли
себе в подмогу, для пущей уверенности. Они могли оседлать что угодно. Не идея
овладела массами, а масса использовала ту или иную идею, чтобы более или менее
прилично закамуфлировать свой стихийный, смутный порыв. (Так сочинитель
использует подвернувшийся сюжет.) И уже не поддающимся опровержению видится
сейчас то, что людские массы захотели сами найти что-то и в это "что-то"
уверовать.
Разумеется, не ново, уже бывало в человеческой истории. Новым оказался сам факт,
что массы нашли - они сумели найти себе что-то подходящее, уверовали и стали за
это "что-то" стоять чуть ли не насмерть, а в иных случаях и насмерть. Именно как
художник за свое творение, пусть даже пошлое и грубое, но свое. Возможно, массы
и не могли придумать не пошлого и не грубого (и не жестокого).
ХАРАКТЕРНЫМ СВОЙСТВОМ МЫШЛЕНИЯ наших далеких предков была, как известно, его
цельность: нравственное, эстетическое и познавательное, или, иначе говоря,
Добро, Красота и Истина (ищущий Интеллект), - все это в религиозномифологическом
движении духа состояло в едином сплаве. (По этой тропинке мы шли.
Мы шли долго.)
Человек XX века вправе задаться вопросом: прогресс прогрессом, а что же
первоначальное движение духа, создавшее сонмы героев, богов и великие религии, -
что оно? и где оно?.. Увяло ли сразу при разветвлении и распаде единого
духовного пространства? Или же постепенно оно истерлось в пыль под триумфально
горделивыми шагами наук и искусств, перейдя навсегда в прикладное качество?
Вопрос чуть иначе: было ли оно, оттесненное прогрессом, вообще живо (так
сказать, в чистом виде) все эти века и, если да, что оно поделывало в течение
долгих столетий?..
Ответ не прост. Пожалуй, да. Пожалуй, все эти столетия изначально целостное
движение духа было живо (ничто до конца не пропадает) - однако скорее всего
существовало оно в неброском и малозаметном виде. Выглянув из окна поезда, вы
необязательно увидите бредущего по тропе. Но саму тропинку увидите, как бы ни
мчался ваш поезд. И даже со спутника можно отличить (при нынешней разрешающей
способности оптической техники) - отличить и вполне разглядеть тропинку в лесу
(необязательно ведущую к военной базе, просто тропинку), а если повезет, и
человека, идущего себе по тропе потихоньку, или даже группу в пять-шесть
человек, например, с рюкзаками. В таком вот скромном виде и пребывает наша
первоначальная созидательная сила. Мы (в этом и ответ) продолжаем ходить по
тропинке.
Что имеется в виду?.. имеется в виду, к примеру, живший когда-то и знаменитый в
своем селе, в своей округе какой-нибудь монах Амвросий (или силач-кузнец), о
котором все местные говорили непременно с восторгом. Только и слышно было:
Амвросий сказал! Амвросий меня научил!.. Амвросий!.. Амвросий!.. - что-то вроде
живой легенды или героической фигуры, хотя и скромной своими масштабами.
Амвросий скорее всего и правда был человек необыкновенный, но молва умеет
преувеличить его ум и глубину его прозрений (доброту и необыкновенную силу или
умение выпить несметно водки - в случае кузнеца). Создание (сочинение) подобной
фигуры, лепка героического образа в пространстве общественного мнения (хотя бы и
небольшого) и есть работа той изначальной созидательной силы: одна из форм ее
проявления. Конечно, помрет Амвросий, о нем сколько-то посожалеют, поохают,
поахают, а там и забудут. А все же лепка образа была. Образ создан. Притом что
творческое усилие молвы, пусть небольшое, не относимо ни к сфере Науки, ни к
Культуре, ни к столь разветвленному нынче институту Нравственности (содержа,
однако, в сплаве все три изначальных элемента, как и в былые времена). Невеликий
и все же несомненно творческий акт.
Эту способность к творческому усилию неорганизованной массы людей (необязательно
организованной) я называю ММ, нацеливаясь как бы обнаружить заново примитивноцельное
мифологическое мышление.
Ореол мученика, терновый венец, звонкая слава гения или дурная молва - все это в
общем сводится к созданию имени (как сказали бы сейчас). Живущему человеку (или
только-только умершему) придается тем самым что-то помимо его талантов и умений:
прибавляется нечто свыше его самого. Имя (слава имени) делает его человеком
иного качества. Притчей во языцех. Героем. А в давние времена даже богом, в
смерть которого люди отказываются поверить. Речь, разумеется, идет не о
письменном или устном создании легенд о человеке (легенды могут участвовать,
пожалуйста). Речь идет о непосредственном создании из человека - имени, знака,
иероглифа. (Знака прежде всего для своего внутреннего пользования. Знака - для
самих себя. Притом что знак этот с руками, с ногами, с голосом.) ММ как облако
нависает над людьми, выбирая себе того или этого... и вдруг решает: вот он!.. -
и день за днем после этого лепит образ. Какой-нибудь ушедший от мира пещерный
монах, и вот уже его недруги со всех сторон кричат: "Да что, собственно,
Амвросий... Такой же, как все мы!" - но людская масса знай повторяет; Амвросий!
Амвросий!.. - и словно бы впрямь сияние возникает вокруг его старческой головы,
нимб.
ВЫБРАННЫЙ МАССОЙ ЧЕЛОВЕК как правило одарен (и в чем-то уязвим). Толпа его
выбирает, не доверяя авторитетам. Больше того: от недоверия ко всякого рода
экспертам она и лепит образ сама. Музыканты по сей день любят поморщиться, слыша
гитарные аккорды Высоцкого. Поэты куда как хорошо видят его уязвимо неровные
строки. А свободомыслящие люди, делая из него борца с эпохой, стараются забыть
патриотизм его песен о войне: истинный, простенький его патриотизм, без
усложненностей. (И уж тем более не поминать всуе его стопроцентно совейский, по
его же собственному выражению, патриотизм тех песен, когда он, к примеру, радел
за наших полуголодных и обираемых хоккеистов, противопоставляя (и прославляя)
именно полуголодность их в пику заокеанским профи.) Все это так. Но при всем при
том он стал бесконечно выше талантливых (это важно) музыкантов-песенников. Он
стал выше многих сотен по-настоящему хороших (важно!) поэтов и выше многих и
многих борцов за права. Он - Высоцкий. ММ поработало, и вот он с нами, он есть.
Он - сотворен. (Любители общих фраз могут говорить, что талант и что-де он сам
себя сотворил. Но на то они и общие фразы.)
Не доверяющая авторитетам людская масса словно бы пытается разобраться в жизни
сама, она сама пробует людьми жизнь в различных направлениях. Она немножко слепа
- и потому ставит себе вехи и вешки. Процесс познания в самом древнем смысле
слова. (Образ Зевса - познание хаоса.) Именно таким образом в некоем не
определившемся направлении нашей жизни был создан Высоцкий. И отныне для людской
массы это уже знание. Это уже нечто, это уже ориентир, мир уже сколько-то
познан. В хаосе и тьме (а ведь в целом людская масса предпочитает считать, что
она пребывает во тьме) - в окружающей тьме людская масса поставила себе долго
светящуюся гениальную звездочку: Высоцкий. Она ее попомнит. (Будет длить свое
знание.)
Был, скажем, Пикуль в современной нашей литературе (хватали его книги, читали!)
- но толпа вскоре разочаровалась. Ну что ж. Ну, видно, слепили задаром. А потом
разрушили. (Бывает.) Творчество людских масс, как и всякое творчество, знает
неудачи - труд как труд.
Отметим здесь же, что способность создавать образ - это только способность, но
никак не оценка. Оценка или, скажем, переоценка будет потом. Сначала сама работа
по созданию. Само творчество.
НЕ СТАНЕМ ГОВОРИТЬ О ЕЛЬЦИНЕ настоящем или о Ельцине будущем (которого мы не
знаем) - и даже не о Ельцине прошлом. Напомним лишь о самом возникновении: о тех
нескольких днях или даже минутах, когда Ельцин стал Ельциным, - о той, всем еще
памятной поре, когда ему был устроен разнос на очередном партийном форумесборище.
Ему тогда нечего было сказать в патовой для него ситуации. А людская
масса, прильнувшая к телевизорам, знала, что провинившийся коммунист-функционер
должен быть либо уничтожен (как в прошлом), либо изгнан из рядов и сурово
наказан (как в недавнем прошлом). Затаив дыхание, люди смотрели, как недавний
выдвиженец был ругаем и поносим прилюдно (массе впервые дали увидеть, вот он -
ошибавшийся, падший). Он стоял и мыкал. Это невозможно сыграть даже великому
актеру - всю ту его беспомощность, какую явил он людям на телевизионном экране.
И люди полюбили его. В ту минуту (в одну решительную минуту) ММ сделало на
полотне первое мощное движение кистью, цветовое пятно - начало было положено. Он
продолжал стоять на виду у всех, беспомощный, с поползшим в сторону, искаженным
лицом, и говорил отдельные слова, если это можно назвать словами: "М-м... Мм..."
- и более ничего. Легкая ирония позволяет заметить, что он как бы взывал
именно к ММ, он умолял MM - сделай меня, слепи меня, сотвори, молил он, и был
услышан. По счастью, он позднее оказался ведом идеей демократии и реформ.
СУЩНОСТЬ ММ (произносится "эм-эм") определится и глубже и рельефнее, если
избрать описательный путь.
Конечно, ММ можно определить как способность людей, людской массы создавать
героев и богов. Мифы и великие религии в этом смысле уже свершившиеся творческие
акты, уже как бы написанные повести и романы, в то время как MM - это только
талант их написать. Но возникают трудности сопряжения наших дней и нереально
далекого прошлого (с одной стороны Высоцкий, с другой - Геракл или там Орфей), И
потому точного термина лучше сразу не вводить - пусть ММ постепенно возникнет
само. (По ходу дела описательность будет сама собой окружать дефиницию словами
до той неуловимой поры, пока слова не обегут круг и не сомкнутся.) Так что лишь
для удобства я сразу же называю ММ, что напоминает о мифологическом мышлении, с
ним все же не совпадая и являясь как бы подчастью более общего мышления масс (те
же первые буквы) - особенной его подчастью. Буква "М" играет скрепляющую роль,
охотно себя подставляя. Мифотворчество масс. Или, скажем, творчество масс-медиа
(mass media) - то есть не талант индивидуальности, а талант взятого в массе
серединного человека, которого по обыкновению талантливым не называют.
Особенно важно, очерчивая ММ как творческое усилие, отделить его не только от
творчества индивидуального, но, вообще говоря, и от коллективного.
Коллективное творчество масс огромно и разнообразно и всегда в той или иной мере
персонифицировано. Заводы. Полигоны. Лаборатории. Школы. Колхозы. Фермы. В
каждом конкретном случае (даже в самом коллективном) человек работает все-таки
сам, а не единой толпой. И потому к скромной сфере ММ весь этот гигантский,
огромный труд народа отнести нельзя.
Даже на самом большом заводе, доискавшись, почти всегда можно назвать того, кто
сделал гайку. И можно перечислить всех тех, кто сделал ракету. (А если она не
полетела, найдут и автора плохо нарезанной гайки - и назовут.) Но как, каким
образом назвать поименно тех, кто сделал когда-то имя забытому Амвросию, или
тех, кто создал имя Высоцкий, кто слепил, сдела
...Закладка в соц.сетях
