Жанр: Электронное издание
livdead
...а. Выделите грузовик и дайте
сопровождающих. Пусть проделают все, что требуется медициной, все их
формальности, а потом явятся к начальнику тыла армии, у него уже будут
указания. А вам надо идти вперед. Могилев брать. Задача дня известна?
- Так точно, известна.
Серпилин сделал паузу. Она значила: мало сказать "известна", надо еще и
повторить задачу дня. Земсков повторил.
- Правильно, - сказал Серпилин. - И сделать осталось еще много, иначе
до ночи на Днепр не выйдете. Берите дивизию в свои руки. Покажите, на что
способны!
Сказав это, посмотрел на Земскова, безрадостно ответившего: "Понял
вас!", и положил ему руку на плечо.
- И я вас понял. Не в такую минуту вступать бы в командование дивизией,
но мы над этим не властны, вступаем, когда война прикажет!
Серпилин сел в "виллис" и поехал обратно к Реете, навстречу
продолжавшей двигаться оттуда артиллерии.
Синцов, сидя сзади, видел его широкую, ссутулившуюся спину.
Завернувшись в плащ-палатку и сцепив под ней руки, Серпилин ехал и
думал о том, о чем не имел ни времени, ни права думать там, на шоссе.
Вернее, подумал и там, но отклонил эти мысли как несвоевременные, не
идущие к тому главному, что он обязан был сделать. И сама эта за долгие
годы воспитанная в себе способность отложить, оттеснить в сторону лезущие
в голову, но несвоевременные мысли, которые можно оставить "на потом",
была одной из главных черт его истинно военной натуры, черт, куда более
важных, чем поворотливость или выправка, которые прежде всего бросаются в
глаза в военных людях.
Первое потрясение от неожиданной гибели Талызина привычно оттеснилось
неотложными мыслями: дивизия набрала темпы и должна была двигаться дальше.
То, на что употребил свои последние усилия Талызин, не должно было
прерваться с его смертью, наоборот! Иначе сама его смерть становилась еще
более бессмысленной. Даже распоряжение отправить прах Талызина прямо в тыл
армии было вызвано желанием подтолкнуть вперед дивизию и ее нового
командира, заставить их думать над тем, Что дальше, а не над последствиями
того, что произошло. Лишить их необходимости думать сейчас об этом. Потом
подумают!
Талызин, бирюковатый по натуре и казавшийся по первому впечатлению
малообразованным, на самом деле был хорошо начитан, знал службу и
командовал своей дивизией хотя и не безошибочно, но честно: не раздувал
успехов и не прятал неудач. И вообще, по составившемуся у Серпилина
мнению, был человек высокопорядочный.
Сегодня утром у Серпилина и в мыслях не было, что Талызин кривит душой,
отсиживается. Просто застал его в такой неудачный момент - всякий человек
два часа в сутки отдохнуть должен, хоть он командир дивизии!
Сейчас, когда Талызин погиб, Серпилин вспоминал утренний разговор с
ним: не сказал ли ему чего-то несправедливого, такого, что толкает людей к
гибели. Нет, не сказал! Да и Кирпичников, хотя и в своем крикливом стиле,
по сути, требовал от него дела.
Ну не изругал бы его Кирпичников, так что он, вперед бы не полез? Все
равно полез бы. Не из-за ругани, а по совести! И не впервые это, черт его
знает в какое пекло лазил, а жив оставался...
Конечно, когда человек погибает, тем более подчиненный, хочется задним
числом, чтобы ты его перед смертью хвалил, а не ругал. А если в последний
раз ругал - пускай правильно, - потом, после смерти, все равно кажется,
что надо было сказать ему что-то другое...
- Синцов!
Серпилин так долго молчал, что казалось, будет молчать всю дорогу.
Синцов даже вздрогнул.
- Слушаю вас, товарищ командующий!
- Когда в оперативном отделе работал, бывал у Талызина?
- Много раз. - Синцов подумал, что Серпилин хочет что-то спросить про
Талызина.
Но Серпилин ничего не спросил. Помолчал и сказал:
- Жаль потерять командира дивизии. Но если взять его самого, такая
смерть для военного человека, можно считать, хорошая! Посреди дела. Не
успев подумать о смерти. Думал в последнюю секунду, как бы немцу в
бортовую броню снаряд влепить! А то, что видели с тобой, что в могилу
кладем, сам человек этого уже не знает. Хуже, когда война человеку время
оставляет подумать, что он умирает, а дело недоделанное. - И теперь, когда
Синцов уже не ожидал, вдруг спросил: - Говоришь, хорошо знал Талызина? Ну
и какой он, по-твоему, был?
- Из всех командиров дивизий, к которым мне приходилось ездить, самый
бесстрашный.
- Бесстрашием отличался, это верно, - сказал Серпилин и снова замолчал.
Он знал о Талызине то, чего не знал и не должен был знать Синцов, и это
знание заставляло его видеть бесстрашие Талызина в другом свете, чем видел
Синцов.
Никто, кроме Серпилина и еще трех-четырех человек в армии, не знал о
командире дивизии Андрее Андреевиче Талызине, что это тот самый, который в
июле сорок первого года вместе с несколькими другими генералами был отдан
на Западном фронте под трибунал. Талызину предъявлялось обвинение в
трусости и утере управления дивизией. За это он был приговорен к
расстрелу, замененному десятью годами лишения свободы. Из лагеря писал
письма, просился на фронт, летом сорок второго был освобожден, послан
воевать заместителем командира полка и за полтора года снова стал
генерал-майором, командиром дивизии и даже Героем Советского Союза.
Отраженная в личном деле быстрота, с которой все это произошло, даже
насторожила Серпилина. Но, увидев Талызина в деле, он понял, что это
человек, не способный получать задаром награды или звания. Кто его знает,
как у него там было в действительности в сорок первом году, почему и как
потерял управление дивизией. Но та настойчивость, с которой Талызин
показывал на личном примере, что значит не бояться смерти, та
щепетильность, с какой он докладывал о своих неудачах, и та горечь, с
какой переживал их, - об этом дважды сообщал Захарову замполит Талызина,
беспокоясь за жизнь комдива, - все это заставляло Серпилина думать, что
доля вины, тогда, в сорок первом году, за Талызиным все же была. И он ее
помнил и не прощал себе. Другие забыли, а он помнил.
Один раз струсить или растеряться может даже самый храбрый человек. Кто
думает иначе, тот войны не знает. Что же, никто на всем Западном фронте
так и не был тогда виноват в том, что произошло? Все были ни в чем не
повинные? А если бы ты сам тогда там, под Могилевом, не устоял, отступил,
бросил позиции, - что тогда?
Теперь находятся такие, что, вспоминая сорок первый год, говорят: вот,
дескать, генерал Самсонов в Восточной Пруссии в четырнадцатом году
потерпел поражение, взял на себя за это ответственность - и пулю в лоб! А
у наших у многих ответственность была потяжелее, а на то, чтоб пулю в лоб,
- не хватило!
Задним числом легко говорить! На тот свет себя отправить не так долго,
если рука твердая. Но разве в этом был тогда вопрос? Вопрос был в том, как
немцев остановить! На этом свете, а не на том.
Пока Талызин был жив, Серпилину не приходило в голову спросить его: что
было с ним тогда, в сорок первом году? Был ли в чем-то виноват и как сам
смотрит на это? А сейчас, когда он умер, захотелось спросить.
Но что он мог бы на это ответить - уже никогда не узнаешь...
Генерала Миронова на командном пункте корпуса не оказалось. Он выехал в
одну из дивизий вместе с членом Военного совета армии и должен был вот-вот
вернуться.
- Раз скоро будет, подождем, - сказал Серпилин.
Начальник оперативного отдела доложил обстановку. Мироновский корпус
тоже пробился передовыми отрядами на Днепр и сейчас шел к нему главными
силами.
- А сами до завтра здесь будете сидеть? - спросил Серпилин, окинув
взглядом стоявший прямо при дороге длинный барак, в котором разместился
командный пункт корпуса. Здесь были торфоразработки, и барак, наверно,
служил раньше общежитием.
Начальник оперативного отдела ответил, что новый командный пункт
подготовлен в семи километрах отсюда, за Рестой, ждут возвращения
командира корпуса, чтобы получить "добро" на перемещение.
- Ну это еще так-сяк, - сказал Серпилин. - А то выбрали под командный
пункт какую-то лачугу. Зимой бы ладно, а то летом, лучшего места не нашли?
Как у вас связь с армией?
- Все в порядке. В шестнадцать докладывали генералу Бойко обстановку.
- Вот и я с ним поговорю, пока Миронов не вернулся. - Серпилин пошел
вслед за начальником оперативного отдела.
Барак внутри выглядел лучше, чем снаружи. Но когда Серпилин сел на
лавку и устало прислонился к засыпной стене барака, там да досками
зашуршала и посыпалась земля.
- Григорий Герасимович, - сказал Серпилин, когда его соединили с Бойко,
- обстановка у Кирпичникова и Миронова мне известна. Доложи, как у
Воронина.
Бойко докладывал обстановку на левом фланге, а Серпилин сидел,
по-прежнему привалясь к стене, и чувствовал боль в ключице. "Черт ее
знает, не болела, не болела, а сегодня вдруг заболела. От езды, что ли?"
Выслушав обстановку и спросив, как подтягивают вперед артиллерию,
Серпилин сказал:
- Вопросы все. Теперь слушай меня...
Но Бойко прервал его:
- Разрешите раньше доложить - командующий фронтом снова звонил от
соседа слева в пятнадцать десять. Приказал, как только вас найду, связать
с вами.
- Буду ждать здесь, - сказал Серпилин. - А теперь слушай меня. От
Кирпичникова уже знаешь, что случилось?
- Знаю, - сказал Бойко. - О Земскове уже отдал в приказе.
- Что отдал - хорошо, - сказал Серпилин, - а вот другой приказ срочно
готовить надо. Озаглавь "О мерах охранения в период преследования
противника" и жестко напомни: не снижая требования к быстроте продвижения,
оставляем в силе все требования по разведке и охранению. Чтобы такого
движения очертя голову, как Талызин, никто больше не позволял. К ночи
разошлем приказ, а пока от моего имени - устно!
- Талызин сам виноват, - сказал Бойко. - Сколько раз предупреждали!
В голосе его прозвучала непримиримость. В свое время, после боев на
Слюдянке, он предлагал отстранить Талызина от командования дивизией.
Серпилин поморщился:
- Все так, Григорий Герасимович, но тягать его с того света не станем.
Выводы выводами, они будут в приказе, а сформулируем как положено, что
погиб смертью храбрых. Я приказал его прах в штаб тыла вывезти. Выбери
минуту, позвони начальнику тыла.
- Сейчас свяжусь, - ответил Бойко. И вдруг радостно сказал: -
Кирпичников только что донес: понтонно-мостовой батальон уже на Днепре,
приступил к наводке первого моста.
- Замечательно, - сказал Серпилин и озабоченно добавил: - Позвони
авиаторам, поставь задачу прикрыть эту переправу, как ничто другое. И
зенитки туда подбрось! Это нам теперь важней всего! Эту переправу и для
других корпусов используем.
- Понятно, - подтвердил Бойко. - Если у вас все, буду связывать вас с
командующим фронтом.
- И прямо с ходу доложи ему про мост, чтобы мне этот вопрос уже не
задавал! - Серпилин положил трубку, вспомнил, что не обедал, но обедать
уже не хотелось.
В барак вошли командир корпуса Миронов и Захаров, оба забрызганные
грязью.
- Где это вас так? Машину, что ли, сами толкали?
Захаров рассмеялся:
- Шли, там у него на наблюдательный пункт дивизии - торфяник, стежка
узкая, а немец мину врезал. Как вошла в болото - аж хлюпнула! Осколками не
зацепила, а грязью - с головы до ног!
- "Хлюпнула", - сердито повторил Серпилин. - Талызина полтора часа
назад на большаке, у Веденеевки, прямым попаданием так хлюпнула - все, что
осталось, в плащ-палатку увязали! "Хлюпнула"... - еще сердитей передразнил
он Захарова и, повернувшись к Миронову, повторил то, что уже говорил Бойко
о соблюдении правил охранения во время преследования немцев.
Потом спросил Захарова:
- Как в дивизии?
- Между передовыми частями и главными силами, не доходя Днепра, еще
болтаются группы немцев с танками и бронетранспортерами. Но с НП уже
видели Днепр своими глазами, в четырех километрах.
- Если разрешите, товарищ командующий, - сказал Миронов, - я сейчас при
вас другим командирам дивизий позвоню, заслушаю их доклады... Или сами
хотите заслушать?
- Что же я буду через вашу голову... Обстановка не требует. А мы пока с
членом Военного совета выйдем воздухом подышим, а то вы тут в какую-то
нору залезли!
Когда вышли, Захаров стал расспрашивать подробности гибели Талызина.
- Сам не присутствовал, только результаты видел. - Серпилин посмотрел в
глаза Захарову. - Не знаешь, как это бывает? Убит - значит, убит! - И
тронул Захарова за рукав гимнастерки: - Почисть!
- Ждал, когда подсохнет. Сейчас почищу.
Захаров пошел к своему "виллису". А Серпилин, проводив его глазами,
снова тревожно подумал про ту мину в Торфяном болоте. "Хлюпнула..." И
недовольно потянул носом:
- Черт его знает, Миронова, устроил себе КП посреди болота! Лето одно
на всех. У Кирпичникова хвоей пахнет, а у этого - гнилью.
Он огляделся и поманил к себе стоявшего, как обычно, наготове, не
слишком близко и не слишком далеко, в десяти шагах, Синцова.
- Слушаю вас, товарищ командующий.
- По-моему, у нас с тобой там еще чай в термосе остался? Есть неохота,
а попить надо. Принеси.
Синцов принес из "виллиса" термос. Левой рукой в перчатке прижав его к
телу, отвинтил крышку, вытащил пробку, перехватил термос в правую руку, а
крышку, опять же ловко, прижал к телу левой рукой и, Налив в нее чай,
подал Серпилину. Сделал все это споро, но Серпилин уже не в первый раз
испытал неловкое чувство - не то хотелось помочь, не то сделать самому.
Он выпил несколько глотков начавшего остывать чая, протянул пустую
крышку Синцову и, пока тот шел обратно к "виллису", подумал про него:
"Адъютант есть адъютант. Хотя, когда брал, обещал, что в денщика
превращать не буду, а на практике без "принеси, подай" не обходится. Все
же, когда брал, недоучел его увечье. Сам того не хочешь, а ставишь себя с
ним в неловкое положение".
Захаров вернулся почищенный, даже сапоги блестели.
- Теперь другое дело, - улыбнулся Серпилин. - Как новенький! Ты куда
отсюда?
- Домой. Хочу вызвать к себе тыловиков, проверить, как с подачей
боеприпасов. Сегодня этим вопросом еще не занимался. А ты?
- Подожду здесь. Батюк приказал ждать его звонка. А после этого по
дороге домой заеду в подвижную группу - она в лесу, восточной Замошья, -
Серпилин посмотрел на часы, - уже сосредоточилась. - И, взяв Захарова об
руку, еще дальше отойдя с ним в сторону, спросил: - Константин
Прокофьевич, какое у тебя мнение о Миронове складывается? Ты и в первый
день у него был, и сегодня. Правильно мы сделали, что после первых неудач
не отстранили его?
- Полагаю, правильно, - сказал Захаров. - Как-то он в первый день
слишком идеально подошел: считал, что раз все так хорошо расписано -
столько залпов туда, столько залпов сюда, - значит, все само собой и
сделается. И когда завяз в пойме, растерялся. А теперь у него уже
материалистический взгляд на вещи: на план надейся, но и сам не плошай!
- А как с подчиненными? - спросил Серпилин. - Достаточно требователен?
- Требовать требует, но тон профессорский.
- Тон еще ничего, - сказал Серпилин. - А что в первый день, как ты
выражаешься, "слишком идеально подошел" и считал, что все пойдет как по
расписанию, - вот это меня в нем испугало...
- Ты сам профессор, тебе видней, - улыбнулся Захаров.
- Это когда было! - сказал Серпилин. - А за него боялся: только на
третьем году войны из академии на фронт выпросился...
Из барака вышел командир корпуса и направился к ним.
- Товарищ командующий, могу доложить последнюю обстановку...
Лицо Миронова со впалыми щеками, со щеточкой усов над тонкими,
неулыбающимися губами и раньше казалось худым. А сейчас воротник
генеральского кителя так отстал от шеи, что казалось: китель с чужого
плеча.
"Да, досталось за эти дни профессору! Сколько ему лет-то? Помнится,
моложе меня..."
Миронов продолжал стоять, ожидая ответа. И Серпилин вдруг заметил у
него следы от дужек пенсне. С тех пор как Миронов пришел с своим корпусом
в армию, за все три недели ни разу не видел его в пенсне. Значит, раньше
носил, а сейчас не носит. Почему? Профессорского вида иметь не хочет, что
ли?
- Докладывайте, Виталий Викторович.
- Предпочел бы на карте.
- Пойдем, - сказал Серпилин. - Очень уж КП у вас неприглядный. Кто его
только выбирал!
Они вошли в барак. Миронов, стоя над картой, поднял остро очиненный
карандаш концом вверх и задержал его в воздухе так, словно хотел привлечь
общее внимание к тому, что сейчас будет говорить и показывать. И этим
сразу напомнил Серпилину того прежнего Миронова, молодого, подающего
надежды адъюнкта академии, читавшего им, слушателям, лекции по истории
военного искусства. Волосы он еще тогда, в двадцать девятом, носил на
прямой пробор, под Шапошникова. И недавно вышедшая книга Шапошникова о
генеральном штабе - "Мозг армии" - была его евангелием.
- Обстановка по сто сорок третьей дивизии... - начал Миронов и
прицелился карандашом в карту.
Но в этот момент затрещал телефон, и Прокудин протянул Серпилину трубку
с лицом, не оставлявшим сомнений, кто звонит.
Услышав обращение по имени-отчеству и вопрос: "Как себя чувствуешь?" -
Серпилин ответил тоже по имени-отчеству.
- Спасибо, Иван Капитонович, чувствую себя хорошо.
- А я на твоем месте как раз чувствовал бы себя плохо, - сказал в
трубку Батюк. - Сосед-то твой слева на шестнадцать часов вышел ближе тебя
к Могилеву!
- Принимаю все меры, чтобы в течение завтрашнего дня быть в Могилеве, -
сказал Серпилин.
- Доложи, какие меры.
Серпилин доложил. Батюк там у себя, глядя на карту, два раза уточнял
положение. Потом спросил:
- Что мост приступили строить, уже слышал от твоего начальника штаба. А
когда будет готов, хотел бы услышать от тебя самого.
- Надеюсь, не позже двадцати двух часов доложить вам, что мост готов.
- Так и запишем. - В голосе Батюка послышалось прояснение - "барометр
пошел вверх", как выражался в таких случаях Бойко.
- Товарищ командующий, - сказал Серпилин, - докладываю: следуя в
походных порядках своей дивизии, погиб смертью храбрых...
Но Батюк перебил:
- Что погиб смертью храбрых, уже понял из всех докладов. А почему и как
- пока не уяснил. Бомбят вас, что ли? Тогда почему не доносишь?
Серпилин объяснил, почему и как, и добавил, что приняты меры на
будущее. Приказ по армии за ночь будет доведен вплоть до командиров
полков.
- Приказа по армии мало по такому случаю. Что вам это, понимаешь, сорок
первый или сорок второй год?! Приказом по фронту отдадим и тебе в нем
укажем! А теперь слушай последнюю новость: твой сосед справа перешел к
преследованию - немец перед ним отходит, и ему догонять немца нечем! К
девяти утра, как только у тебя Кирпичников главными силами перейдет за
Днепр, приказываю: взять у него сто вторую дивизию и передать ее твоему
соседу справа. А с тебя хватит и того, что останется, - наверно ожидая от
Серпилина попытки возразить, добавил Батюк.
Но Серпилин не возразил - считал, что все правильно, хотя отдавать
дивизию - радость маленькая!
- Будет исполнено. К девяти часам ровно передадим дивизию.
- Только смотри не раскулачивай ее перед этим, - сказал Батюк. - А то
иногда в таком виде соседу передают, что и принимать нечего! Все, что вот
сейчас, на семнадцать часов, при ней есть, чтоб при ней и было!
Предупреждаю.
- А почему вы меня предупреждаете, товарищ командующий? Совести пока не
терял. Или вышел у вас из доверия?
- Ты это брось, - сердито сказал Батюк. - Вышел бы из доверия, я бы не
так с тобой говорил. Где бы я ни был, лично мне доложи, как только мост
наведете. И не просто наведете, а первую колонну техники по нему
пропустите. Тогда, значит, действительно навели. А то...
Хотел сказать что-то еще, по, видимо, сдержал себя.
- У меня все...
Серпилин положил трубку, устало потер лицо руками и снова взял трубку,
приказав соединить себя с Кирпичниковым. И, ожидая, когда соединят,
улыбнулся Захарову.
- Зачем дразнишь? - тихо спросил Захаров, оглянувшись на Миронова,
который во время разговора с командующим фронта деликатно отошел в
сторону.
- Не дразню. - Серпилин перестал улыбаться. - Напротив, намного выше
ценю, чем раньше. Но пусть не забывает, что я командарм, и мне о
порядочности напоминать не требуется. Пусть напоминает тем, кому
требуется, если у него есть такие.
- Все так, - сказал Захаров. - Но не хотелось бы, чтоб отношения
испортил.
- Будем хорошо воевать - не испортим. А провалим дело - о каких
отношениях речь? - сказал Серпилин и, услышав в трубке голос Кирпичникова,
стал объяснять ему про дивизию, которую - ничего не поделаешь - придется
отдать соседу.
Потом положил трубку и подозвал Миронова.
- Извините, Виталий Викторович, что прервал вас. Продолжайте. Наверное,
что-нибудь хорошее от вас услышим, раз сами спешите доложить.
- Не совсем так, товарищ командующий, - сказал Миронов.
Оказалось, что его левофланговая дивизия опять застряла, отбивая
контратаки немецкой пехоты с самоходками.
- Хочу сам туда выехать, - сказал Миронов. - Прошу разрешения.
- Если верно вас понял, спешите нас спровадить? Мешаем уехать?
Миронов молчал, но в глазах у него можно было прочесть: "Да, мешаете.
Не будь вас тут, уже поехал бы в дивизию".
- Прав, надо и нам с членом Военного совета трогаться, - сказал
Серпилин.
Но Захаров неожиданно для него вдруг обратился к Миронову:
- А я, пожалуй, тоже в дивизию съезжу. Вместе посмотрим: почему там
немцы не по закону действуют? Что-то самоходок у них больно густо стало!
Что ни донесение - самоходки! Когда начинали, разведка нам так много
самоходок не показывала...
Услышав, что Захаров снова собирается ехать вместе с командиром
корпуса, Серпилин сначала подумал неодобрительно: не слишком ли много
опеки! Но потом решил - Захарову виднее. И в первый день, во время
неудачных действий Миронова, не вылезал от него, и сегодня с утра у него.
И, может быть, лучше тебя знает сейчас, чем поддержать его дух. Захаров
вообще знает, что делает.
- С тобой вечером встретимся, - кивнул Серпилин Захарову. - А вам,
Виталий Викторович, - пожимая руку Миронову, сказал он, - на прощание
совет: не забывайте бога войны! Хорошо, конечно, самому комкору в дивизию
приехать, но если у него при этом еще в запасе, в кулаке, два-три
артиллерийских полка зажаты, которыми он без долгих разговоров способен
помочь, - еще лучше. И намного! Боюсь, что ваших подчиненных немец успешно
контратакует не потому, что так уж силен, а потому, что артиллерия у вас
все еще только едет к переднему краю. А пора бы доехать!
Простился и сел в "виллис"; и, как только двинулись, спросил у
сидевшего сзади Прокудина:
- Вчера вы в оперативном отделе проектировали, что немец против нашего
правого соседа сегодня с утра отход начнет. Так?
- Так точно, - сказал Проку дин.
- А он с утра не начал. Рассуждал, наверное, как и вы, но приказа еще
не имел. А теперь получил.
- Кирпичников все же за утро сильно углубился, - сказал Прокудин. - Им
ничего другого и не оставалось делать, как начинать отход, раз Кирпичников
к Днепру вышел...
Думать так, как думал сейчас Прокудин, было приятно: что именно мы,
наши успехи - причина тому, что немец начал отступать не только перед
нами, а и справа от нас. Но, как ни сладко так думать, главная причина все
же другая: оба соседних фронта, наносящих главные удары, прошли так далеко
вперед, что немец почувствовал угрозу мешка. Отсюда и его приказ на отход!
Серпилин с тревогой вспомнил о Могилеве - что немец и оттуда может
начать отход по приказу раньше, чем мы перережем у него в тылу и Минское и
Бобруйское шоссе. Вот чего не должна ему позволить подвижная группа! Вот
что главное! А чьи раньше других полк и дивизия ворвутся в Могилев - твоя
или соседа слева, хотя и хочется, чтоб твоя, - все же дело второе...
Приехав в подвижную группу, Серпилин смог убедиться, что Бойко с
обычной своей дотошностью проследил за выполнением задуманного. Все части
подвижной группы были уже сосредоточены в лесах, по обе стороны большака,
откуда они могли быстро выйти к переправе, а командиры частей собраны у
командира танковой бригады.
Полковник Галчонок встретил Серпилина на опушке леса. Ждал там.
- Разрешите сопроводить к штабу бригады?
- А далеко он у вас?
- Триста шагов отсюда, товарищ командующий.
- Раз триста шагов - дойдем. Надоело за день ездить.
Серпилин вылез из "виллиса" и пошел по наезженной колее через лес рядом
с командиром бригады.
- Когда Дурдыев привез вам приказание?
- В шестнадцать ровно.
- А где он сейчас?
- У меня в штабе. Знакомим с приказанием командиров и самоходного и
стрелкового полков. Они позже прибыли.
- А саперы где?
- Командир саперного батальона уже был у меня, когда приказание
привезли. Отправил его вперед с моим помпотехом. Дал им два танка,
бронетранспортер, два "студебеккера" для роты саперов - и послал вперед.
Пусть сами лично всю дорогу испытают на проходимость. Задачу поставил - до
самого Днепра. А если, пока доберутся, там уже мост наведут, пусть и этот
мост лично проверят, переправятся!
- Умно. Хороший у вас помпотех? - спросил Серпилин, вспомнив трепку,
которую дал этому самому помпотеху.
- У нас все хорошие, товарищ командующий. Плохих не держим.
- В принципе верно, - усмехнулся Серпилин. - У меня
...Поділитися у соцмережах
