Жанр: Электронное издание
KRYM
...н сквозь
остатки зубов, похожие на камни в устье Янцзы.
— Ты видишь, не прошло и сорока лет, а Хуа уже научился по-русски, --
сказал отец.
Китаец мелко-мелко затрясся в счастливом смехе, Андрей поцеловал его в
коричневую щеку и взял здоровенный бокал "Водкятини".
— Сделай нам кофе, Хуа.
Арсений Николаевич подошел к перилам веранды и позвал сына — глянь,
мол, вниз, там нечто интересное, Андрей Арсениевич глянул и чуть не выронил
"Водкатини": там внизу на краю бассейна стоял его собственный сын Антон
Андреевич. Длинная и тонкая дедовская фигура Антошки, белокурые патлы
перехвачены по лбу тонким кожаным ремешком, ярчайшие американские купальные
трусы почти до колен. В расхлябанной, наглой позе на лесенке бассейна стояло
отродье Андрея Арсениевича, его единственный сын, о котором он нот уже
больше года ничего не слышал. В воде между тем плавали две гибкие девушки,
обе совершенно голые.
— Явились вчера вечером пешком, с тощими мешками, грязные, — быстро,
как бы извиняясь. заговорил Лучников-старший.
— Кажется, уже отмылись, — суховато заметил Лучников.
— И отьелись, — засмеялся дед, — Голодные были, как акулы. Они
приплыли из Турции с рыбаками... Позови его, Андрей. Попробуйте все-таки...
— Анто-о-ошка! - закричал Лучников так, как он кричал когда-то, совсем
еще недавно, будто бы вчера, когда в ответ на этот крик его сын тут же
мчался к нему большими скачками, словно милейший дурашливый пес.
Так неожиданно произошло и сейчас. Антон прыгнул в воду, бешеным кролем
пересек бассейн, выскочил на другой стороне и помчался вверх по лестнице,
крича:
— Хай, дад!
Как будто ничего и не было между ними: всех этих мерзких сцен, развода
Андрея Арсениевича с матерью Антона, взаимных обвинений и даже некоторых
пощечин; как будто не пропадал мальчишка целый год черт знает в каких
притонах мира.
Они обнялись и, как в прежние времена, повозились, поборолись и слегка
побоксировали. Краем глаза Лучников видел, что дед сияет. Другим краем глаза
он замечал, как вылезают из бассейна обе дивы, как они натягивают на чресла
ничтожные яркие плавочки и как медленно направляются вверх, закуривая и
болтая друг с другом. Мысль о лифчиках, видимо, не приходила им в голову то
ли за неимением таковых, то ли за неимением и самой подобной мысли.
Познакомьтесь с моим отцом, друзья, — сказал Антон девушкам
по-английски. — Андрей Лучников. Дад, познакомься, это Памела, а это
Кристина.
Они были очень хорошенькие и молоденькие, если и старше
девятнадцатилетнего Антона, то ненамного. Памела, блондинка с пышной гривой
выгоревших волос, с идеальными, будто бы скульптурными крепкими грудками.
"Калифорнийское отродье, вроде Фары Фосет", — подумал Лучников. Кристина
была шатенка, а груди ее (что поделаешь, если именно груди девиц привлекали
внимание Лучникова: он не так уж часто бывал в обществе передовой молодежи),
груди ее были не столь идеальны, как у подружки, однако очень вызывающие, с
торчащими розоватыми сосками.
Девицы вполне вежливо сказали "nice to meet you" — у Кристины был
какой-то славянский акцент-- и крепко, по-мужски пожали руку Лучникова. Они
подчеркнуто не обращали внимания на свои покачивающиеся груди и как бы
предлагали и окружающим не обращать внимания — дескать, что может быть
естественнее, чем часть человеческого тела? — и от этой нарочитости, а
может быть, и просто от голода у Лучникова зашевелился в штанах старый друг,
и он даже разозлился: вновь возникала проклятая, казалось бы, изжитая уже в
сумасшедшей череде дней зависимость.
— Вы, должно быть, из "уимен-либ", бэби? — спросил он девушек.
Яростное возмущение. Девчонки даже присвистнули.
— Мы вам не бэби, — хрипловато сказала Кристина.
Male chovinist pig, — прорычала Памела и быстро, взволнованно стала
говорить подружке: — Из их поколения этой гадости уже не выбьешь. Обрати
внимание, Кристи, как он произнес это гнусное словечко "бэби". Как будто в
фильмах пятидесятых годов, как будто солдат проституточкам!
Лучников облегченно расхохотался; значит, просто обыкновенные дуры!
Дружок в штанах тоже сразу успокоился.
— Ребята, вы не обижайтесь на моего дадди, — сказал Антон. — Он и
впрямь немного олд-таймер. Просто вы его своими титьками взволновали.
— Простите, джентльмены, — сказал Лучников девушкам, — Я
действительно невпопад ляпнул. Грехи прошлого. Почувствовал себя слегка в
бордельной обстановке. Ведь я именно солдафон пятидесятых.
— Будем обедать, господа? — спросил Арсений Николаевич. — Здесь или
в столовой?
— В столовой, — сказал Антон. — Тогда девки, может быть, оденутся. А
то бедный мой папа не сможет съесть ни кусочка.
— Или сьем что-нибудь не то, — пробурчал Лучников. Отец и сын сели
рядом в шезлонги.
— Где же ты побывал за этот год? — спросил Лучников.
— Спроси, где не был, — по-мальчишески ответил Антон. Он сделал знак
Хуа, и тот принес ему драные, разлохмаченные джинсы. Антон вытащил из
кармана железную коробочку из-под голландских сигар "Виллем II" и извлек
оттуда самокруточку. Понятно — курим "грасс". Именно в присутствии отца
закурить "грасс" — вот она, свобода! Неужели он думал когда-нибудь, что я
его буду угнетать, давить, ханжески ограничивать? Неужели он, как и эти две
дурочки, считает меня человеком пятидесятых? Во всем мире меня считают
человеком, определяющим погоду и настроение именно сегодняшнего дня, и
только мой собственный сын нашел между нами generation gap. Не слишком ли
примитивно? Во всех семьях говорят о "разрыве поколений", значит, и мы
должны иметь эту штуку? Может быть, он не слишком умен? Провалы по части
вкуса? В кого у него этот крупный нахальный нос? Невысокий, зарастающий по
бокам лоб — в мамашу. Но нос-то в кого? Да нет, не открестишься --
подбородок мой и зеркальные родинки: у меня над левой ключицей, у него --
над правой, у меня справа от пупка, у него — слева, а фигура — в Арсения.
— Сейчас спрошу, где ты не был, — улыбнулся Лучников. — В Штатах не
был?
— От берега до берега, — ответил Антон.
— В Индии не был?
— Сорок дней жил в ашраме. Пробирались даже в Тибет через китайские
посты.
— Скажи, Антоша, а на что ты жил весь этот год?
— В каком смысле?
— Ну, на что ты ел, пил? Деньги на пропитание, короче говоря?
Антон расхохотался, слегка театрально.
— Ну, папа, ты даешь! Поверь мне, это сейчас не проблема для... ну,
для таких, как я, для наших! Обычно мы живем в коммунах, иногда работаем,
иногда попрошайничаем. Кроме того, знаешь ли, ты, конечно, не поверишь, но я
стал совсем неплохим саксофонистом...
— Где же ты играл?
— В Париже... в метро... знаешь там корреспонданс на Шатле...
— Дай затянуться, — попросил Лучников.
Антон вспомнил, что он курит, и тут же показал специфическую
расслабленность, особую такую шикарную полуотрешенность.
— Это... между прочим... из Марокко... — пробормотал он как бы
заплетающимся языком. Все-таки — мальчишка.
— Я так и понял, — сказал Лучников, взял слюнявый окурок и втянул
сладковатый дымок. Сладкая дрянь.
— Ба, вот странность, только сейчас заметил, что я спрашиваю тебя
по-русски, а ты мне отвечаешь на яки. — Он внимательно разглядывал сына.
Все-таки красивый парень, очень красивый.
— Это язык моей страны! — с неожиданной горячностью вскричал Антон.
Веселости как не бывало. Глаза горят. — Я говорю на языке моей страны!
— Вот оно что! — сказал Лучников. — Теперь, значит, вот такие у нас
идеи?
— Слушай, атац, ты меня опять подначиваешь. Ты со мной, я вижу, так и
не научишься говорить серьезно. Яки! — Нотка враждебности, той старой,
годичной давности, появилась в голосе Антона. — Яки! Яки, атац!
Атац. т. е. отец, типичное словечко яки, смесь татарщины и русятины.
Уровнем ниже, в дверях столовой появилась фигура деда.
— Мальчики, обедать! — крикнул он. Антон вылез из шезлонга и пошел по
веранде, прыгая на одной ноге и на ходу натягивая джинсы. Обернулся.
— Да, я забыл тебе сказать, что я и в Москве твоей побывал.
— Вот как? — Лучников встал. — Ну, и как тебе Москва?
— Блевотина, — с удовольствием сказал Антон и, почувствовав, что
диалог закончился в его пользу, очень повеселел.
Дед явно любовался внуком. В дверях столовой Антон дружески ткнул
Арсения плечом. Лучников-средний задержался.
— Арсений, это из-за него ты просил меня приехать обязательно
сегодня? Он что — завтра испаряется?
— Нет-нет. Антошка мне ничего не говорил о своих планах. Не думаю, что
эта троица так быстро нас покинет. Девочки первый раз на Острове. Антошка
предвкушает роль гида. Новая культура яки и жизнь русских мастодонтов. К
тому же рядом и Коктебель с его вертепами. Думаю, что американочкам на
неделю хватит.
Арсений Николаевич вроде бы посмеивался, но Андрей Арсениевич заметил,
что глаза отца смотрят серьезно и как бы изучают его лицо. Это тоже было не
свойственно старику Лучникову и пугало.
— Тогда почему же ты сказал "обязательно"? Просто так, а? Без особого
значения?
"Если ответит "просто так", "без особого значения", то это самое
худшее", — подумал Андрей Арсениевич.
— Со значением, — улыбнулся отец, как бы угадавший ход его мыслей. --
У нас сегодня к обеду Фредди Бутурлин.
— Да я его вижу чуть ли не каждый день в Симфи! — воскликнул
Лучников.
— Нам нужно будет вечером поговорить втроем, — неожиданно жестким
голосом — президент в кризисных паузах истории — проговорил
Лучников-старший.
Тогда они вошли в столовую, одна стена которой была стеклянной и
открывала вид на морс, скалу Хамелеон и мыс Крокодил. За столом уже сидели
Памела, Кристина, Антон и Фредди Бутурлин.
Последний был членом Кабинета Министров, а именно товарищем министра
информации. Пятидесятилетний цветущий отпрыск древнего русского рода, для
друзей и избирателей Фредди, а для врэвакуантов Федор Борисович, член партии
к-д и спортклуба "Русский Сокол", по сути дела плейбой без каких-либо особых
идей. Бутурлин когда-то слушал лекции Лучникова-старшего, когда-то шлялся по
дамочкам с Лучниковым-средним и потому считал их своими лучшими задушевными
друзьями.
— Хай, Эндрю! — Он открыл свои объятия.
— Привет, Федя! — ответил Лучников "по правилам московского жаргона".
Памела и Кристина — Боже! — преобразились, обе в платьях! Платья,
правда, были новомодные, марлевые, просвечивающие, да еще и на узеньких
бретельках, но все-таки соски молодых особ были прикрыты какими-то цветными
аппликациями. Антоша сидел голый по пояс, только лишь космы свои слегка
заправил назад, завязал теперь в пони-тэйл.
Седьмым участником трапезы был мажордом Хуа. Он отдавал распоряжения на
кухню и официанту Гаври, но то и дело присаживался к столу, как бы гордо
демонстрируя, что он тоже член семьи, поворачивал по ходу беседы печеное
личико, счастливо лучился, внимал. Вдруг беседа и его коснулась.
— Хуа-- старый тайваньский шпион, — сказал про него Антон девушкам.
— Это естественно, Крым и Тайвань, два отдаленных брата. В семьях
врэвакуантов считается шикарным иметь в доме китайскую агентуру. Хуа шпионит
за нами уже сорок лет, он стал нам родным.
— Что такое "врэвакуанты"? — Памела чудесно сморщила носик.
— Когда в 1920 году большевики вышибли моего дедулю и его славное
воинство с континента, белые офицеры на Острове Крым стали называть себя
"временные эвакуанты". Временный is temporary in English. Потом появилось
сокращение "вр. эвакуанты", а уже в пятидесятых годах, когда основательно
поблекла идея Возрождения Святой Руси, сложилось слово "врэвакуант", нечто
вроде нации.
Отец и дед Лучниковы переглянулись: Антону и в самом деле нравилась
роль гида. Фредди Бутурлин пьяновато рассмеялся: то ли он действительно
набрался еще до обеда, то ли ему казалось, что таким пьяноватым ему следует
быть, в его "сокольской" плейбойской куртке, да еще и в присутствии
хорошеньких девиц.
— Ноу, Тони, ноу плиз донт, — пригрозил он пальцем Антону, — не
вводи в заблуждение путешественниц. Врэвакуанты, май янг лэдис, это не
нация. По национальности мы русские. Именно мы и есть настоящие русские, а
не... — Тут бравый "сокол" слегка икнул, видимо, вспомнив, что он еще и
член Кабинета, и закончил фразу дипломатично: — ... а не кто-нибудь другой.
— Вы хотите сказать, что вы — элита, призванная править народом
Крыма?! — выпалил Антон, перегнувшись через край стола.
"Что это он глаза-то стал так таращить, — подумал Лучников. — Уж не
следствие ли наркотиков? "
— Не вы, а мы, — лукаво погрозил Бутурлин Антону вилкой, на которой
покачивался великолепный щримп, — Уж не отделяешься ли ты от нас, Тони?
— Антон у нас теперь представитель культуры яки, — усмехнулся
Лучников.
— Яки! — вскричал Антон. — Будущее нашей страны — это яки, а не
вымороченные врэвакуанты, или обожравшиеся муллы, или высохшие англичане! --
Он отодвинул локтем свою тарелку и зачастил, обращаясь к девушкам: — Яки --
это хорошо, это среднее между "якщи" и "о'кей", это формирующаяся сейчас
нация Острова Крыма, составленная из потомков татар, итальянцев, болгар,
греков, турок, русских войск и британского флота. Яки — это нация молодежи.
Это наша история и наше будущее, и мы плевать хотели на марксизм и
монархизм, на Возрождение и на Идею Общей Судьбы!
За столом после этой пылкой тирады воцарилось натянутое молчание.
Девицы сидели с каменными лицами, у Кристины вздулась правая щека — во рту,
видимо, лежало что-то непрожеванное, вкусное.
— Вы уж извините нас, уважаемые леди, — проговорил Арсений
Николаевич. — Быть может, вам не все ясно. Это вечный спор славян в
островных условиях.
— А нам на ваши проблемы наплевать, — высказалась Кристина сквозь
непрожеванное и быстро начала жевать.
— Браво! — сказал дед. — Предлагаю всему обществу уйти от битвы идей
к реальности. Реальность перед вами. В центре стола омар, слева от него
различные соусы. Салат с креветками вы уже отведали. Смею обратить внимание
на вот эти просвечивающие листочки балаклавской ветчины, она не уступит
итальянской "прошютто". Вон там, в хрустале, черная горка с дольками лимона
— улыбка исторической родины, супервалютная икра. Шампанское "Новый Свет" в
рекламе не нуждается. В бой, господа!
Далее последовал очень милый, вполне нормальный обед, в течение
которого вся атмосфера наполнялась веселым легким алкоголем, и вскоре все
стали уже задавать друг другу вопросы, не дожидаясь ответа, и отвечать, не
дожидаясь вопросов, а когда подали кофе. Лучников почувствовал на своем
колене босую ступню Памелы.
— Этот тип, — говорила золотая калифорнийская дива, тыча в него
сигарой, вынутой изо рта Фредди Бутурлина, — этот тип похож на рекламу
"Мальборо".
— А этот тип, — Кристина, взмахнув марлевым подолом, опустила голый
задик на костлявые колени деда Арсения, — а этот тип похож на пастыря всего
нашего рода. Пастырь белого племени! Джинсовый Моисей!
— Вы, девки! не трогайте моих предков! — кричал Антон. — Папаша,
можно я возьму твой "турбо"? Нельзя? Как это говорят у вас в Москве --
"жмот"? Ты — старый жмот! Дед! Одолжи на часок "ролс"? Жмоты проклятые!
Врэвакуанты! Яки поделится последней рубахой.
— Я вам дам "лэндровер" с цепями, — сказал дед Арсений. — Иначе вы
сверзитесь с серпантина в бухту.
— Ура! Поехали! — Молодежь поднялась и, приплясывая, прихлопывая и
напевая модную в этом туристическом сезоне песенку "Город Запорожье",
удалилась. Памела перед уходом нахлобучила себе на голову летнюю изысканную
шляпу товарища министра информации.
Город Запорожье:
Санитэйшен фри!
Вижу ваши рожи,
Братцы, же ву при!
Русско-англо-французский хит замер в глубинах "Каховки". Взрослые
остались одни.
— Эти девки могут разнести весь твой замок. Арсений, — сказал
Лучников. — Откуда он их вывез?
— Говорит, что познакомился с ними третьего дня в Стамбуле.
— Третьего дня? Отлично! А когда он стал яки-националистом?
— Думаю, что сегодня утром. Они часа два беседовали на морс с моим
лодочником Хайрамом, а тот активист "Яки-Фьюча-Туганер-Центр".
— Хороший у тебя сын, Андрюшка, — мямлил вконец осоловевший Бутурлин.
— Ищущий, живой, с такими девушками дружит. Вот мои
мерзавцы-белоподкладочники только и шастают по салонам врэвакуантов,
скрипка, фортепиано, играют всякую дребедень от Гайдна до Стравинского...
понимаете ли, духовная элита... Мерзость! В доме вечные эти звуки--
Рахманинов... Гендель... тоска... не пьют, не валяются...
— Ну, Фредди. хватит уже, — сказал Лучников-старший. — Теперь мы
одни. Фредди Бутурлин тут же причесался, одернул куртку и сказал:
— Я готов, господа.
— Хуа, отключи телефоны, — попросил Арсений Николаевич.
— А вы не завели еще себе магнитный изолятор? — поинтересовался
Фредди. — Рекомендую. Стоит дорого, но зато перекрывает всех "клопов".
— Что все это значит? — спросил Лунников. Он злился. Двое уже знают
некий секрет, который собираются преподнести третьему, несведущему. Хочешь
не хочешь, но в эти минуты чувствуешь себя одураченным.
Арсений Николаевич вместо ответа повел их в так называемые "частные"
глубины своего дома, то есть туда, где он, собственно говоря, и жил. Комнаты
здесь были отделаны темной дубовой панелью, на стенах висели старинные
портреты рода Лучниковых, часть из которых успела эвакуироваться еще в 20-м,
а другая часть разными правдами-неправдами была выцарапана уже из
"Совдепии". Повсюду были книжные шкафы и полки с книгами, атласами,
альбомами, старые географические карты, старинные глобусы и телескопы,
модели парусников, статуэтки и снимки любимых лошадей Арсения Николаевича.
Над письменным столом висела фотография суперзвезды, лучниковского фаворита,
пятилетнего жеребца крымской породы Варяга, который взял несколько призов на
скачках в Европе и Америке.
— Недавно был у меня один визитер из Москвы, — сказал Арсений
Николаевич. — Настоящий лошадник. Еврей, но исключительно интеллигентный
человек.
Андрей Арсениевич усмехнулся. Ничем, наверное, не изжить
врэвакуантского высокомерия к евреям. Даже либерал папа проговаривается.
— Так вот, знаете ли, этот господин задумал в каком-то там их журнале
рубрику "Из жизни замечательных лошадей". Дивная идея, не так ли?
— И что же? — поднял дворянскую бровь Бутурлин.
— Зарубили, наверное? — хмуро пробормотал Андрей.
— Вот именно это слово употребил визитер, — сказал Арсений. --
Редактор рубрику зарубил. Андрей рассмеялся:
— Евреи придумывают, русские рубят. Там сейчас такая ситуация.
Все трос опустились в кожаные кресла вокруг низкого круглого стола. Хуа
принес портвейны и сигары и растворился в стене.
— Ну так что же случилось? — Лучников все больше злился и нервничал.
— Андрей, на тебя готовится покушение, — сказал отец. Лучников
облегченно расхохотался.
— Ну, вот я так и знал — начнет ржать. — Арсений Николаевич
повернулся к Бутурлину.
— Арсений, тебе, наверное, позвонил какой-нибудь
маразматик-волчесотенец? — смеялся Лучников. — В "Курьере" дня не проходит
без таких звонков. Чекистский выкормыш, б.... кремлевская, жидовский
подголосок... как только они меня не кроют... придушим, утопим, за яйца
повесим...
— На этот раз много серьезнее, Эндрю, — вместе с этими словами и
голос Бутурлина стал намного серьезнее.
— Сведения идут прямо из СВРП, — холодно и как бы отчужденно Арсений
Николаевич стал излагать эти сведения. — Правое законспирированное крыло
Союза Возрождения Родины и Престола приняло решение убрать тебя и таким
образом ликвидировать нынешний "Курьер". Мне об этом сообщил мой старый
друг, один из еще живущих наших батальонцев, но... — у Лучникова-старшего
чуть дрогнул угол рта, — ... но, смею заверить, еще не маразматик. Ты
знаешь прекрасно, Андрей, что твой "Курьер" и ты сам чрезвычайно раздражаете
правые круги Острова...
— Сейчас уже и левые, кажется, — вставил Фредди Бутурлин.
— Так вот, мой старый друг тоже всегда возмущался твоей позицией и
Идеей Общей Судьбы, которую он называет просто Советизацией, но сейчас он
глубоко потрясен решением правых из СВРП. Он считает это методами красных и
коричневых, угрозой нашей демократии и вот почему хочет помешать этому делу,
лишь во вторую голову ставя наши с ним дружеские отношения. Теперь,
пожалуйста, Федя, изложи свои соображения.
Арсений Николаевич, едва закончив говорить, тут же выскочил из кресла и
зашагал по ковру, как бы слегка надламываясь в коленных суставах.
Лучников сидел молча с незажженной сигарой в зубах. Мрак мягкими
складками висел справа у виска.
— Андрюша, ты знаешь, на какой пороховой бочке мы живем, в какую
клоаку превратился наш Остров... — Так начал говорить товарищ министра
информации Фредди Бутурлин. — Тридцать девять одних только
зарегистрированных политических партий. Масса экстремистских групп.
Идиотская мода на марксизм распространяется, как инфлуэнца. Теперь любой
богатей-яки выписывает для украшения своей виллы собрания сочинений прямо из
Москвы. Врэвакуанты читают братьев Медведевых. Муллы цитируют Энвера Ходжу.
Даже в одном английском доме недавно я присутствовал на декламации стихов
Мао Цзэдуна. Остров наводнен агентурой. Си-Ай-Эй и Ка-Гэ-Бэ действуют чуть
ли не в открытую. Размягчающий транс разрядки. Все эти бесконечные делегации
дружбы, культурного, технического, научного сотрудничества. Безвизный въезд,
беспошлинная торговля... — все это, конечно, невероятно обогащает наше
население, но день за днем мы становимся международным вертепом почище
Гонконга. С правительством никто не считается. Демократия, которую Арсений
Николаевич с сотоварищами вырвали у Барона в 1930 году, доведена сейчас до
абсурда. Пожалуй, единственный институт, сохранивший до сих пор свой смысл,
— это наши вооруженные силы, но и они начинают развинчиваться. Недавно было
экстренное заседание Кабинета, когда ракетчики Северного Укрепрайона
потребовали создания профсоюза военных. Вообрази себе бастующую армию. Кому
она нужна? По данным ОСВАГа, 60% офицерского состава выписывают твой
"Курьер". Стало быть, они читают газету, которая на каждой своей странице
отвергает сам смысл существования русской армии. Понимаешь ли, Андрей, в
другой, более нормальной обстановке твоя Идея Общей Судьбы была бы всего
лишь одной из идей, право на высказывание которых — любых идей! --
закреплено в Конституции 1930. Сейчас Идея и ее активный пропагандист
"Курьер" становится реальной опасностью не только для амбиций наших
мастодонтов, как ты их называешь, но и для самого существования государства
и нашей демократии. Подумай, ведь ты, проповедуя общую судьбу с великой
родиной, воспитывая в гражданах комплекс вины перед Россией, комплекс вины
за неучастие в ее страданиях и, как говорят они там, великих свершениях,
подумай сам, Андрей, ведь ты проповедуешь капитуляцию перед красными и
превращение нашей славной банановой республики в Крымскую область. Ты только
вообрази себе этот кошмар-- обкомы, райкомы...
— Я не понимаю, Федя, — перебил его Лучников. — Ты что,
подготавливаешь меня к покушению, что ли? Доказываешь его целесообразность?
Что ж, в логике тебе не откажешь.
Тяжесть налила все его тело. Тело — свинцовые джунгли, душа--
загнанная лиса. Мрак висел теперь, как овальное тело, возле уютной люстры.
Сволочь Бутурлин разглагольствует тут, развивает государственные
соображения, а в это время СВРП разрабатывает детали охоты. На меня. На
живое существо. Сорокашестилетний холостяк, реклама сигарет "Мальборо",
любитель быстрой езды, пьянчуга, сластолюбец, одинокий и несчастный, будет
вскоре прошит очередью из машингана. До слез жалко мальчика Андрюшу. Папа и
мама, зачем вы учили меня гаммам и кормили кашей Нестле? Конец.
— Постыдись, Андрей! — вскричал Бутурлин. — Я рисую тебе общую
картину, чтобы ты уяснил себе степень опасности.
Он уяснил себе степень опасности. Вполне отчетливо. Отцу и в самом деле
не нужно было называть своего старого друга по имени, он сразу понял, что
речь идет о майоре Боборыко, а покушение затеяно его племянником,
одноклассником Лучникова Юркой, обладателем странной двойной фамилии
Игнатьев-Игнатьев.
Всю жизнь этот карикатурный тип сопровождает Андрея. Долгое время
учились в одном классе гимназии, пока Андрей не отправился в Оксфорд.
Вернувшись на Остров в конце 1955 года, он чуть ли не на первой же вечеринке
встретил Юрку и поразился, как отвратительно изменился его гимназический
приятель, фантазер, рисовальщик всяческих бригантин и фрегатов, застенчивый
прыщавый дрочила. Теперь это стал большой, чрезвычайно нескладный мерин,
выглядящий много старше своих лет, с отвратительной улыбкой, открывающей все
десны и желтые вразнобой зубы, с прямым клином вечно грязных волос, страшно
крикливый монологист, политический экстремист "ультраправой".
Андрею тогда на политику было наплевать, он воображал себя поэтом,
кутил, восторгался кипарисами и возникающими тогда "климатическими ширмами"
Ялты, таскался по дансингам за буду
...Закладка в соц.сетях
