Жанр: Электронное издание
imp1
...стицы, теста, которое месит чья-то гигантская воля. Безумием и
гибелью было бы возмутиться даже в самой сокровенной глубине сердца... В
крайнем случае можно было иной раз, идя против собственных убеждений,
прикинуться больным. Во время перебежек Дидерих упал и ушиб ногу. Не так
сильно, чтобы хромать, но он хромал, и ему разрешили остаться в казарме,
когда его рота отправилась на учение "на местности". За разрешением он пошел
непосредственно к самому капитану.
- Господин капитан, прошу вас...
Это была катастрофа! В своем неведении он дерзнул обратиться к власти,
тогда как ему полагалось лишь, мысленно преклонив колени, безмолвно
выслушивать ее приказания! К власти, перед которой он мог предстать только в
единственном случае: когда его звали! Капитан метал громы и молнии,
сбежались все унтер-офицеры, и на лицах у них был написан ужас перед
кощунственным поступком Дидериха. С перепугу Дидерих захромал сильнее, и
пришлось дать ему освобождение еще на один день.
Унтер-офицер Ванзелов, ответственный за проступок вольноопределяющегося
Геслинга, сказал лишь:
- А еще образованный!
Он привык к тому, что все неприятности исходят только от
вольноопределяющихся. Ванзелов спал в их помещении за перегородкой. Когда
гасили свет, разговоры становились такими непристойными, что негодующий
Ванзелов кричал из-за перегородки:
- А еще образованные!
Несмотря на долголетний опыт, он все еще ждал от вольноопределяющихся
более разумного и благородного поведения, чем от рядовых, и каждый раз
терпел разочарование. Дидерих отнюдь не был у него на худшем счету. Мнение
Ванзелова зависело не только от пива, которым угощали его подчиненные.
Больше всего ценил он в солдате радостную готовность повиноваться, а она у
Дидериха была. На занятиях уставом его можно было приводить в пример другим.
Он был весь проникнут идеалами воинского мужества и чести. Что касается
знаков различия и иерархической лестницы, то в этом он разбирался, казалось,
со дня рождения. Ванзелов говорил:
- Теперь я его превосходительство, господин генерал.
И Дидерих тотчас же всем своим поведением показывал, что свято в это
верит. Когда же Ванзелов провозглашал: "Теперь я член императорской
фамилии", - тут Дидерих вел себя так, что на губах унтера появлялась улыбка
маньяка, страдающего манией величия.
За столиком солдатского трактира, в задушевном разговоре с начальником,
Дидерих заявлял, что он в восторге от армейской жизни.
- Растворяться в великом целом! - говорил он. Ничего на свете он так не
желал бы, как на всю жизнь остаться в армии. Это говорилось искренне, и,
однако, во время послеобеденных учений "на местности" им овладевало
единственное желание - забраться в окоп и спрятаться от всех и от всего.
Слишком тесный, придававший стройность фигуре мундир после обеда превращался
в орудие пытки. Что тебе с того, что капитан, отдавая команду, так лихо
гарцует на своем коне, когда сам ты бегаешь, пыхтишь и отдуваешься, слыша,
как непереваренный суп урчит у тебя в кишках. Вообще говоря, Дидерих готов
был всем восхищаться здесь, но восхищение отступало перед личными
невзгодами. Нога у него опять разболелась. Не без презрения к самому себе он
прислушивался к боли с робкой надеждой, что она усилится. Тогда его
освободят от ученья "на местности", быть может, даже и на казарменном дворе.
И наконец отпустят на все четыре стороны.
Дело дошло до того, что в воскресенье он отправился к отцу одного
своего "собутыльника", тайному медицинскому советнику. Краснея от стыда, он
попросил господина советника посодействовать ему. Он влюблен в армию, в это
великое целое, и с радостью остался бы на военной службе до конца дней
своих. В этом великолепном механизме становишься, так сказать, частицей
власти и всегда знаешь, что тебе делать, - чувство, ни с чем не сравнимое!
Но ведь нога-то больная.
- Нельзя же допустить, чтобы ее ампутировали. Я же все-таки кормилец
матери и сестер.
Тайный советник осмотрел ногу.
- "Новотевтония" - наше знамя, - сказал он. - Я случайно знаком с вашим
полковым врачом.
Об этом Дидериху уже было известно со слов приятеля-корпоранта. Он
откланялся и ушел со страхом и надеждой в душе.
Воодушевленный этой надеждой, Дидерих на следующее утро едва ступал на
ногу. Он сказался больным.
- Кто вы такой? Чего ради вы беспокоите меня? - Штабной врач окинул его
взглядом. - Вид у вас цветущий, и брюхо уже поменьше.
Но Дидерих стоял навытяжку и не уходил: болен, да и только. Начальнику
пришлось снизойти до освидетельствования. Когда Дидерих разулся, врач
заявил, что, не закури он сигару, ему стало бы дурно. Ничего угрожающего он
не нашел и, возмущенный, столкнул Дидериха со стула.
- В казарму - и точка. Можете идти.
На том дело и кончилось. Но на учении Дидерих вдруг вскрикнул и упал.
Его доставили в "околоток", госпиталь для легкобольных, где разило
простонародьем и нечего было есть. Кормиться за собственный счет, как
положено вольноопределяющимся, здесь было трудно, а из общего котла Дидерих
ничего не получал. Голод заставил его объявить себя здоровым. Отлученный от
гражданского мира с его обычными человеческими правами, он покорился своей
мрачной участи, как вдруг однажды утром, когда все надежды были утрачены,
его вызвали с учения в кабинет полкового врача. Само высокое начальство
пожелало его освидетельствовать. Старший врач говорил сначала чисто
человеческим, несколько смущенным тоном, который сменила воинская суровость,
но и в ней чувствовалась некоторая неловкость. Он также не нашел у Дидериха
ничего страшного, и все-таки его заключение носило иной характер. Дидериху
было предложено "временно" продолжать службу, а там уж все как-нибудь
уладится.
- С такой ногой...
Спустя несколько дней к Дидериху явился санитар из "околотка" и на
зачерненной бумаге сделал оттиск злополучной ноги. Дидериху пришлось
дожидаться в приемной "околотка". Штабной врач, совершавший как раз обход,
не преминул выказать ему свое глубокое презрение:
- Даже не плоскостопие! Ну и лодырь!
Тут распахнулась дверь, и в приемную, с фуражкой на голове,
торжественно вступил полковой врач. Он шел твердым, четким шагом, не
оглядываясь ни вправо, ни влево; молча остановившись перед своим
подчиненным, он сурово и мрачно уставился на его фуражку. Озадаченный
штабной врач старался приспособиться к положению, явно исключавшему
привычный коллегиальный тон. Наконец он смекнул, снял фуражку и встал во
фронт. Начальник протянул ему зачерненную бумагу с оттиском ноги и заговорил
с ним тихо и настойчиво, как бы приказывая увидеть то, чего нет. Штабной
врач, прищурившись, переводил взгляд с начальника на Дидериха и с Дидериха
на бумагу. Потом щелкнул каблуками: он увидел то, что ему приказывали
видеть.
После ухода полкового врача он подошел к Дидериху и вежливо, со слабой
улыбкой, означавшей, что он все понимает, сказал:
- Конечно, все было ясно с самого начала... Но ради солдат...
Дисциплина, сами понимаете...
Дидерих стоял руки по швам, всем своим видом показывая, что он,
разумеется, понимает.
- Но я, конечно, знал, как решится этот вопрос, - повторил штабной
врач.
Дидерих подумал: "А если и не знал, то теперь знаешь". Вслух он
проговорил:
- Позволю себе покорнейше спросить, господин штабной врач: ведь я смогу
продолжать службу?
- Не ручаюсь, - ответил врач и, круто повернувшись, отошел.
Отныне Дидерих был освобожден от тяжелых учений: "на местности" его
больше не видели. Зато в казарме он был воплощением радостной
исполнительности. Когда по вечерам, во время переклички, приходил из казино
слегка подвыпивший, с сигарой в зубах, капитан и сажал под арест
какого-нибудь злополучного солдата, начистившего сапоги ваксой, вместо того
чтобы просто смазать их, - к Дидериху он не мог придраться. Тем безжалостнее
обрушивал он всю свою праведную строгость на другого вольноопределяющегося,
который вот уже три месяца спал в общей казарме в виде наказания за то, что
первые две недели службы ночевал дома: он лежал в горячке с температурой до
сорока градусов, и если бы исполнил свой долг, то, вероятно, не выжил бы. Ну
что ж, пусть бы не выжил! Стоило капитану увидеть этого
вольноопределяющегося, как на лице у него появлялось выражение горделивой
удовлетворенности. За их спинами Дидерих, смиренный и невредимый, думал:
"Вот видишь? "Новотевтония" и тайный медицинский советник - это,
пожалуй, посильнее, чем температура".
Пришел день, когда все канцелярские формальности были выполнены, и
унтер-офицер Ванзелов объявил, что Дидерих увольняется из армии. Глаза
Дидериха тотчас же увлажнились: он тепло пожал руку Ванзелову.
- Надо же, чтобы именно со мной случилось такое, а ведь я... - он
всхлипнул, - я с такой готовностью...
И вот он за воротами казармы.
Месяц он просидел дома, занимаясь зубрежкой. Идя обедать, озирался по
сторонам: только бы не встретить кого из знакомых. У новотевтонцев все же
надо было наконец показаться. Он с места в карьер заговорил с апломбом:
- Кто не служил, и представления не имеет, что это такое. Видишь мир
совсем в другом свете. Я бы с радостью навсегда остался в армии, начальники
даже советовали мне, уверяли, что у меня наилучшие данные. Ну, и вот...
Он устремил вдаль страдальческий взгляд.
- Несчастный случай. А все оттого, что я ревностно исполнял свой долг
солдата. Капитан приказал мне запрячь двуколку и проездить его лошадку. Вот
тут-то и случилась беда. Разумеется, я не щадил пострадавшую ногу и слишком
рано вернулся в казарму. Состояние мое ухудшалось день ото дня. Штабной врач
посоветовал мне на всякий случай известить своих.
Последние слова Дидерих произнес сдержанно и мужественно:
- Надо было вам видеть нашего капитана! Он самолично навещал меня
каждый день после долгих переходов, как был, в запыленном мундире. Только в
армии и бывает такое товарищеское отношение. В те трудные дни мы с ним тесно
сблизились. Вот эта сигара еще подарена им. И когда ему пришлось сказать,
что штабной врач хочет освободить меня от военной службы... такие минуты,
смею вас уверить, не забываются. И у меня, и у капитана слезы навернулись на
глаза.
Слушатели были потрясены. Дидерих обвел всех мужественным взглядом.
- Ну, стало быть, хочешь не хочешь, надо возвращаться к гражданской
жизни. Ваше здоровье!
Он продолжал зубрить, а по субботам бражничал с новотевтонцами.
Появился в их кругу и Вибель. Асессор, чуть ли уже не прокурор, он говорил
только о "растленных взглядах", "врагах родины",
"христианско-социалистических идеях" и разъяснял новичкам, что настала пора
заниматься политикой. Он знает, что это не аристократично, но нельзя же
уступать натиску противника. К движению примкнула даже родовитая знать,
например, его друг асессор фон Барним. В ближайшие дни господин фон Барним
почтит новотевтонцев своим присутствием.
Фон Барним явился и пленил все сердца, он держался с корпорантами, как
равный с равными. У него были гладкие, расчесанные на пробор темные волосы,
повадки исполнительного чиновника и деловой тон. Однако к концу речи в его
взгляде появилось мечтательное выражение, он быстро попрощался, тепло пожав
всем руки. Когда он ушел, новотевтонцы дружно сошлись на том, что еврейский
либерализм - это предтеча социал-демократии, что немцам-христианам
необходимо сплотиться вокруг придворного проповедника Штеккера{62}. Дидерих,
так же как и другие, вкладывал в слово "предтеча" какой-то весьма туманный
смысл, а под "социал-демократией" понимал всеобщую дележку. С него этого
было достаточно. Но господин фон Барним пригласил к себе всех желающих для
дальнейшего разъяснения этих вопросов, и Дидерих, конечно, не простил бы
себе, если пренебрег бы столь лестной возможностью.
В своей старомодной и неуютной холостяцкой квартире фон Барним прочел
ему в строго приватном порядке целую лекцию. Его политический идеал, сказал
он, это сословное представительство, как в блаженную пору средневековья{62}:
рыцари, духовенство, кустари, ремесленники. Ремесла, - и в этом кайзер
совершенно прав, - следует вновь поднять на тот высокий уровень, на котором
они пребывали до Тридцатилетней войны{62}. Задача ремесленных цехов -
насаждать благочестие и высокую нравственность. Дидерих горячо соглашался с
ним. Эти идеалы отвечали его нутру: строить свою жизнь не в одиночку, а
корпоративно, опираясь на узаконенную принадлежность к своему сословию, к
своему цеху. Мысленно он уже видел себя депутатом от гильдии бумажных
фабрикантов. Еврейских сограждан господин фон Барним, разумеется, исключал
из своего государственного устройства, - ведь они воплощение таких начал,
как беспорядок и распад, разброд и непочтительность, короче говоря -
воплощение самого зла. Благочестивое лицо фон Барнима перекосилось от
ненависти, нашедшей у Дидериха сочувственный отклик.
- Да разве власть в конечном счете не в наших руках? Мы можем их
попросту вышвырнуть. Германское воинство...
- Вот-вот! - выкрикнул фон Барним, бегая из угла в угол. - Во имя чего,
скажите на милость, мы воевали и одержали победу? Во имя того, чтобы я
продал свое родовое имение какому-то Франкфуртеру?
Потрясенный Дидерих молчал. В эту минуту раздался звонок, и фон Барним
объяснил:
- Это мой цирюльник. Надо взяться и за него!
Увидя разочарованное лицо Дидериха, он добавил:
- С такими господами, разумеется, я веду иные речи: каждый из нас
обязан отторгнуть кого-нибудь от социал-демократии и перетянуть побольше
мелкого люда в лагерь нашего благочестивого кайзера. Внесите и вы свой вклад
в это дело.
И фон Барним милостивым кивком отпустил Дидериха. Уходя, Дидерих
слышал, как цирюльник жаловался:
- Еще один старый клиент перешел к Либлингу, господин асессор, и только
потому, что Либлинг отделал свой салон мрамором.
Вибель, выслушав Дидериха, который передал ему речи фон Барнима,
сказал:
- Все это хорошо и замечательно, и я чрезвычайно уважаю идеалистические
убеждения моего друга фон Барнима, но с ними далеко не уйдешь. Видите ли,
Штеккер в "Айспаласте"{63} тоже пытался выехать на демократии, христианской
или нехристианской, а что получилось? Зло пустило слишком глубокие корни.
Нынче лозунг один: в атаку. В атаку, пока власть в наших руках.
И Дидерих, со вздохом облегчения, согласился. Возиться с вербовкой
христиан сразу же показалось ему тягостным занятием.
- "Социал-демократию я беру на себя", сказал кайзер{63}. - Глаза Вибеля
сверкнули, как у разъяренного кота. - Чего же вы еще хотите? Солдатам
внушают, что им, возможно, придется стрелять в своих родных и близких{63}.
Что это значит? Могу сообщить вам, драгоценнейший, что мы накануне крупных
событий.
Лицо Дидериха выразило живейшее любопытство, и Вибель добавил:
- То, что мне стало известно через моего кузена фон Клапке...
Вибель выдержал паузу. Дидерих щелкнул каблуками.
- ...пока еще нельзя предать огласке. Замечу лишь, вчерашние слова его
величества: "Пусть злопыхатели отряхнут с ног своих прах Германии"{63}, -
предупреждение весьма и весьма серьезное.
- В самом деле? Вы полагаете? - сказал Дидерих. - Как же мне не
повезло! Подумать только: в такой момент я лишился возможности служить его
величеству! Смею утверждать, что в борьбе с внутренним врагом я выполнил бы
свой долг до конца{64}. На армию, насколько мне известно, кайзер вполне
может положиться.
В эти ненастные февральские дни 1892 года Дидерих подолгу слонялся по
улицам Берлина в ожидании больших событий. Унтер-ден-Линден как-то
изменилась, - пока еще трудно было уловить, в чем именно. На перекрестках
дежурили конные полицейские, чего-то ожидая. Прохожие указывали друг другу
на усиленные наряды полиции.
- Безработные!
Публика останавливалась, дожидаясь их приближения. Они двигались с
северных окраин города небольшими колоннами, ровным походным шагом. Подходя
к Унтер-ден-Линден, они нерешительно, как бы в недоумении, останавливались,
но, обменявшись взглядами, сворачивали к императорскому дворцу. Там они
стояли безмолвно, засунув руки в карманы, не сторонясь экипажей, которые
обдавали их грязью, и высоко поднимали плечи под дождем, падавшим на их
выцветшие пальто. Некоторые оглядывались на проходивших мимо офицеров, на
дам в каретах, на длинные шубы прогуливающихся господ. Лица безработных
ничего не выражали, на них нельзя было прочесть ни угрозы, ни даже
любопытства; казалось, эти люди пришли сюда не смотреть, а себя показать.
Многие, однако, не спускали глаз с окон дворца. По их поднятым лицам стекали
капли дождя. Конный полицейский надсадно кричал, оттесняя толпу в
противоположный конец площади или даже к углу ближайшей улицы, но люди вновь
и вновь возвращались, и, казалось, пропасть разверзлась между этими людьми,
с их широкими осунувшимися лицами, освещенными бледным сумеречным светом, и
неподвижной темнеющей громадой дворца.
- Непонятно, - говорил Дидерих, - почему полиция не принимает крутых
мер против этой гнусной банды?
- Не беспокойтесь, - отвечал Вибель. - Полиции даны точные инструкции.
Правительство, уверяю вас, действует по строго обдуманному плану. Не всегда
желательно сразу же вскрывать нарыв, образовавшийся на теле государства.
Ждут, пока он созреет, и тогда берутся за дело.
Нарыв, о котором говорил Вибель, с каждым днем созревал все больше, и
двадцать шестого как будто окончательно созрел{65}. Демонстрации безработных
производили впечатление большей целеустремленности. Оттесненные в одну из
северных улиц, они еще сильнее хлынули из соседней: им не успели отрезать
путь. На Унтер-ден-Линден колонны, сколько бы их ни разгоняли, строились
заново; достигали дворца, отступали и снова шли к нему, безмолвно и
неудержимо, как выступивший из берегов водный поток. Движение экипажей
застопорилось, прохожие сбивались в кучки, увлеченные этим паводком,
медленно затопившим Дворцовую площадь, - этим тусклым, бескрасочным морем
бедняков; оно упорно наступало, издавая глухой шум и высоко вознося, словно
мачты тонущих кораблей, плакаты с надписями: "Хлеба! Работы!" Из недр толпы
вырывался явственный гром: "Хлеба! Работы!" Он рокотал все сильнее, он
перекатывался над головами людей, точно разряд грозовой тучи: "Хлеба!
Работы!.." Но вот атака конной полиции, море вспенивается, оно течет вспять,
из общего гула взлетают пронзительные, как вой сирен, женские голоса:
"Хлеба! Работы!"
Демонстранты побежали, сбивая с ног прохожих, с памятника Фридриху{65}
любопытных точно ветром сдуло. Но у всех разинуты рты, от мелких чиновников,
которые не могут попасть в свои ведомства, летит пыль, точно их
выколачивают. Кто-то, с перекошенным от ярости лицом, кричит Дидериху:
- Грядут новые времена! Поход на евреев! - и исчезает в толпе, прежде
чем Дидерих спохватывается, что ведь это фон Барним. Он бросается вдогонку,
но поток относит его в другую сторону, к витрине кафе. Раздается звон
выдавленного стекла и крик рабочего:
- Отсюда меня давеча выставили за то, что на мне не было цилиндра.
Плакали мои тридцать пфеннигов...
И он вместе с Дидерихом влез в кафе через окно и между опрокинутыми
столиками прыгнул на пол, где люди падали, оступаясь на осколках, сшибались
животами и орали:
- Никого не впускать! Здесь задохнуться можно!
Но в кафе набивалось все больше и больше народу. Полиция теснила толпу.
А середина улицы вдруг оказалась пустой, словно очищенной для триумфального
шествия. Кто-то сказал:
- Да это Вильгельм!
И Дидерих опять выскочил на улицу. Никто не знал, почему вдруг стало
возможным шагать густой толпой во всю ширину улицы, почти касаясь боков
лошади, на которой сидел кайзер; сам кайзер. Увидев его, каждый поворачивал
и шел за ним. Сгрудившиеся и кричавшие люди разбегались и неслись ему вслед.
Все взгляды устремлялись на него. Темная лавина людей, бесформенная,
стихийная, безбрежная, и над ней в светлом мундире и в каске - молодой
человек, кайзер. Это они заставили его выйти из дворца. Они кричали: "Хлеба!
Работы!" - до тех пор, пока он не пришел. Ничто не изменилось, но он здесь -
и все уже печатают шаг, точно идут на парад, на Темпельгофское поле{66}.
С краю, где ряды были не так плотны, прилично одетые люди обменивались
замечаниями:
- Ну, слава богу, он знает, чего хочет!
- А чего он хочет?
- Показать этой банде, у кого власть! Он пытался быть мягким. Он даже
слишком отпустил вожжи два года назад. Они обнаглели.
- Страха он не знает, что и говорить. Дети мои, запомните: это
исторический момент!
У Дидериха, услышавшего эти слова, мороз пробежал по коже. Пожилой
господин, сказавший их, обращался и к нему. Дидерих увидел седые бакенбарды
и Железный крест.
- Попомните мое слово, молодой человек, - продолжал незнакомец, -
когда-нибудь школьники будут читать в учебниках о том, что совершил сегодня
наш несравненный молодой кайзер!
Многие шагали, гордо приосанившись, с торжественными лицами. Провожатые
кайзера оглядывались вокруг с выражением крайней решимости, а коней своих
вели сквозь толпу так, словно все эти люди согнаны, чтобы играть роль
статистов в спектакле, в котором всемилостивейше соизволил выступить его
величество. Иногда они искоса поглядывали на публику: достаточно ли она
потрясена? А кайзер - он видел только себя и свой подвиг. На его лице
застыло выражение глубокой серьезности, и только глаза метали испепеляющие
взоры на тысячи завороженных людей. Он, богом поставленный владыка{67},
мерился силами с взбунтовавшимися рабами! Один, безоружный, он отважился
появиться среди них, сильный одной только своей миссией. Пусть они посягнут
на него, если на то есть воля всевышнего; он приносит себя в жертву святому
делу. Если господь не покинул его, пусть они это увидят. Тогда величие его
подвига и воспоминание о собственном бессилии запечатлеются в их сердцах на
веки вечные.
Молодой человек в шляпе художника, шедший рядом с Дидерихом, сказал:
- Знакомая картина. Наполеон в Москве. Один, без свиты, на запруженных
толпами улицах.
- Но ведь это великолепно! - воскликнул Дидерих, и голос у него
пресекся. Незнакомец пожал плечами.
- Комедия, и даже не талантливая.
Дидерих взглянул на него, пытаясь метнуть в него испепеляющий взор, как
кайзер.
- Вы, видно, тоже таковский.
Он не мог бы точнее определить, какой именно. Он чувствовал лишь, что
впервые в жизни должен встать на защиту праведного дела против вылазки
врага. Несмотря на обуревавшие его чувства, он все же сначала измерил
взглядом плечи этого человека: нет, не широки. Да и все окружающие
высказывали свое неодобрение. Дидерих решился. Тесня противника животом, он
припер его к стене и ударил по шляпе. Удары посыпались со всех сторон.
Вскоре шляпа лежала на земле, и человек тоже. Двигаясь дальше, Дидерих
сказал своим соратникам:
- От воинской повинности он, конечно, отвертелся. И шрамов у него тоже
нет.
Пожилой господин с бакенбардами и Железным крестом снова очутился рядом
с Дидерихом. Он пожал ему руку:
- Молодец, юноша, молодец!
- Поневоле потеряешь терпение, - сказал Дидерих, еще не отдышавшись. -
Этот тип хотел испортить нам исторический момент!
- Вы служили? - спросил пожилой господин.
- Я бы с радостью остался в армии навсегда, - сказал Дидерих.
- Да, да. Но не каждый день бывает Седан{68}! - Старик коснулся своего
Железного креста. - Седан - это мы!
Дидерих выпрямился и показал на укрощенный народ и кайзера.
- Это не хуже Седана!
- Да, конечно, - согласился старик.
- Разрешите, уважаемый! - воскликнул некто, взмахнув записной книжкой.
- Это надо дать в газету. Зарисовка настроения, понимаете? Вы как будто
намяли бока социалисту?
- Пустяки... - Дидерих все еще тяжело дышал. - Да хоть бы сию минуту
был отдан приказ ринуться на внутреннего врага!.. Нам не страшно. С нами наш
кайзер.
- Превосходно, - сказал репортер и записал: "В глубоко потрясенной
толпе люди всех званий и состояний выражали свою горячую преданность и
непоколебимое доверие монарху".
- Ур-ра! - заорал Дидерих, потому что все орали, и мощной лавиной
кричащих людей его внезапно вынесло к Бранденбургским воротам. Под аркой, в
двух шагах впереди него, проскакал верхом на лошади кайзер. Дидерих мог
разглядеть его лицо, застывшее в каменных чертах выражение серьезности и
сверкающий взгляд; но у Дидериха перед глазами все расплывалось - так он
кричал. Опьянение, сильнее, чудеснее того, какое может дать пиво, приподняло
его, понесло по воздуху. Он размахивал шляпой высоко над головами толпы, в
атмосфере клокочущего энтузиазма, в небесах, где парят наши возвышеннейшие
чувства. Там, под триумфальной аркой, скакала на коне сама власть, с
каменным ликом и испепеляющим взором. Власть, которая растаптывает нас, а мы
целуем копыта ее коня. Которая растаптывает все и вся - голод, бунт,
насмешку. Перед которой мы безоружны, потому что мы ее любим. Она вошла в
нашу кровь, потому что покорность у нас в крови. Мы лишь атом, бесконечно
малая молекула ее плевка. Каждый из нас в отдельности - ничто, но всей своей
массой, такими мощными ступенями, как новотевтонцы, армия,
...Закладка в соц.сетях
