Жанр: Электронное издание
GREBNEV
...его бессильны и покорны, и шкала ценностей перевернута: посредственность
процветает, а талант в загоне. А уж тут недалеко и до
требования сместить верхушку, и смотрите, как рукоплещет зал, а в особенности
галерка!
Пожалуй, наибольший успех в этот день выпал на долю Валерия Бровкина.
Непризнанный гений оказался страстным оратором. Уж он-то крушил
направо и налево, больше, впрочем, направо, не обойдя и своего поклонника
и благодетеля Аркадия Фаустова, беспринципного соглашателя и конформиста,
по его словам. Кто-то вякнул в защиту Аркадия Аркадьевича,
как человека благожелательного и доброго, но защита на таких собраниях,
как уже не раз замечено, успеха не имеет.
Потом говорили, что это был заговор. Вряд ли. Еще говорили: бунт.
Вот это скорее. Бунт - против кого, против чего? Не против же Союза
музыкантов и его лидеров, пусть даже зажравшихся. Не их же освистывала
галерка. А кого?.. Вот то-то же. Время еще не пришло. Оно начиналось.
На другой же день с утра Аркадий Аркадьевич под сочувственными взорами
секретарш и с беспечной улыбочкой на лице выгребал свое имущество
из ящиков стола, за которым провел годы. Все к лучшему, говорил его
вид. Хватит. Пусть теперь пашут другие, кто помоложе, а я на них посмотрю.
Вот Валерий Бровкин, Валерий ...как его? Андреевич? Никогда не
знал отчества. Вот пусть теперь - Валерий Андреевич. Желаю успеха.
Валерий Андреевич не замедлил явиться. Протянул руку, заглянул в
глаза. Он всегда заглядывал в глаза. "Не обижайтесь, Аркадий Аркадьевич,
не держите зла. А впрочем, вы человек не злопамятный, контактный,
мы это всегда ценили".
Вот так оно все разом и совершилось - то, чем грозила Фаустову Диана,
и что было предметом торга между ними, и было, если вспомнить,
постоянным ужасом, кошмаром и проклятьем всей его жизни. Так вот, оказывается,
легко и просто, без наркоза.
А сколько сразу объявилось сочувствующих, надо же. Телефон - допоздна.
Любят у нас обиженных, что ни говорите. Аркадий Аркадьевич,
дорогой, держитесь, мы с вами... Держись, друг, эти сволочи экстремисты
ненадолго захватили власть, вот вспомнишь мое слово!.. А хоть бы и
надолго, мне-то что до этого, я теперь свободный человек...
Меру своей свободы ему еще предстояло узнать и оценить. Недели через
две после его отставки позвонил приятель: что там у тебя, в Большом?
Почему вдруг замена?.. И впрямь - замена. Черным по белому. Вместо
ранее объявленной оперы Фаустова - Россини, "Севильский цирюльник".
Хорошо, хоть Россини.
Позвонила туда Диана. Инкогнито, не назвавшись: что случилось? А
ничего, замена. Понятно, что замена, - почему? Болен кто из солистов?
Никто не болен. А что ж тогда? А ничего. Снято с репертуара.
Фаустов стоял рядом, за ее плечом. Она положила трубку и обернулась
к нему с выражением как бы вопроса, недоумения: что происходит?
И это ее выражение вдруг развеселило Фаустова. Она, видите ли, еще
не поняла, что происходит. А то происходит, что - все, конец, финита!
Ты проиграла, моя дорогая! Хрен тебе что обломится! Вот так! Мы свободны!
Что? Все еще не поняла?
Его разбирал смех. Он смотрел на нее со злорадством, с наслажденьем
победителя, как если б сам это все подстроил: вот же тебе! - смотрел и
смеялся, заливался смехом, погибал от хохота, ржал и не мог остановиться.
10 (Десять лет спустя. Эпилог)
Имя и дело Аркадия Фаустова сегодня, пожалуй, уже забыты. Произведения,
как это часто бывает, не пережили творца; автор оказался долговечнее
своих созданий. Итак, Аркадий Фаустов по-прежнему жив. Находится
он в настоящий момент за границей, как и многие известные наши соотечественники,
довольно послужившие делу культуры и прогресса здесь и
отправившиеся с той же миссией туда. По слухам, Фаустов нашел приют в
Израиле, обнаружив к тому основания в своей родословной, о чем прежде,
разумеется, не было речи. В музыкальном мире не знают, занимается ли
он там по-прежнему композицией, преподает ли где-нибудь в музыкальной
школе или вовсе сменил род занятий, что также не исключено.
Жена его Диана живет в Москве, открыла косметический салон и, говорят,
преуспела на этой стезе. Недавно видели ее интервью по телевидению.
В газете "Коммерсантъ", в разделе светской хроники, имя Дианы
мелькает иногда в ряду других известных имен в связи с очередным вернисажем
или презентацией. Живет Диана в том же доме на Неждановой,
мастерская Фаустова на Пресне сдана иностранцам, дача в Перхушкове
продана, говорят, еще при Фаустове, и деньгами якобы они распорядились
поровну, каждый в своих видах. Дом в Гульрипши разграблен и сожжен то
ли абхазами, то ли грузинами во время недавней войны. Что касается основной
части завещания - авторских прав, то вопрос этот отпал сам собой,
так как автор жив, а произведения не исполняются.
Наташу Королеву видели недавно в Москве, из чего можно заключить,
что за границу с Фаустовым она не поехала, о причинах можно лишь строить
догадки.
Союз музыкантов все еще существует, руководимый кем-то из малоизвестных
деятелей среднего поколения. Часть его помещений, в том числе
и бывший кабинет Фаустова, отданы под офис коммерческому банку. В оставшихся
комнатах функционируют те же старые сотрудники, главным образом
женщины. Валерий Бровкин пост свой оставил, живет большей частью
за городом, на даче, полученной в первый год пребывания у власти. По
слухам, пьет.
Куратор Василий Васильевич давно на пенсии. Его часто видят на музыкальных
премьерах, страсть к искусству осталась. Он исхудал, высох,
ходит в старом, некогда парадном шерстяном костюме, тщательно выутюженном.
Встречая бывших своих подопечных, радуется им, подходит сам, и
те радуются ему в ответ, как родному. Он, кстати, всех их выспрашивает:
а где Аркадий? что Аркадий? - и не может получить вразумительного
ответа.
Имя Аркадия, а то вдруг и что-то из его сочинений все же еще всплывают
порой и в наши дни. Если кто видел по телевидению толпу на Театральной
площади, бывшей Свердлова, в день 7 ноября, старых женщин и
мужчин, словно из кинохроники былых лет, с красными флагами и транспарантами
в твердых руках, - то там можно было услышать и песню, которую
они увлеченно пели хором, и это была знаменитая в свое время, все ее
помнят, песня-шлягер Аркадия Фаустова. Слова "шлягер", впрочем, еще не
было в ходу...
А то вдруг еще знаменитый баритон, народный артист, вспомнит на
страницах печати, как его угнетали при советской власти и как, в частности,
заставляли петь в опере Фаустова, вызывали даже по этому поводу
в партком, грозились не пустить за границу и он, бедный, должен был
согласиться.
А совсем недавно имя композитора всплыло вот еще в какой связи. Некая
особа, как говорится, не самого строгого поведения решила прославиться
в текущей литературе и разразилась книжкой под бесстыдным названьем
"Дневник гостиничной шлюхи", описав в ней свои любовные приключения.
Все в книге названо своими именами; разумеется, под собственными
именами выступают и знаменитости, с которыми автор делила постель,
а когда и письменный стол, если дело происходило в кабинете. Не был
пощажен и Аркадий Фаустов, чьи страсти расписаны автором во всех подробностях.
Но и эти откровения, представьте себе, не произвели сенсации;
книга мирно лежит себе на столиках в подземных переходах. Кого
сейчас чем удивишь?..
Лев и Екатерина
1
Что интересно: мужа Екатерины Дмитриевны никто никогда не видел.
Поговаривали, что она его прячет, и это было не так далеко от истины.
Вообще-то в кругу коллег Екатерины Дмитриевны если не специально прятали,
то, по крайней мере, не демонстрировали мужей, равно как и жен.
В этом кругу, как правило, семьями не встречались, в гости друг к другу
не ходили, даже и в тех случаях, когда жили рядом. Но мы еще, пожалуй,
вернемся к неписаным правилам этого круга, а сейчас - о муже Екатерины
Дмитриевны, которого как бы не было и который на самом деле,
разумеется, существовал, и не "где-то там", а у нее, то есть у себя, у
них дома. Все-таки тема эта время от времени возникала вокруг Екатерины
Дмитриевны: когда присутствует красивая и еще относительно молодая
женщина, вопрос о предполагаемом спутнике жизни всплывает сам собой,
хотя бы из любопытства. Предположить, что она в разводе или даже, допустим,
замужем, но несчастлива в браке, было решительно невозможно:
женщине на таких должностях полагалось быть в меру благополучной в
личной жизни.
Итак, муж у Екатерины Дмитриевны действительно был, имел место, а
не высовывался не из одной только скромности, но и по причинам более
веским. Он не был ни мидовским чиновником, ни главным инженером завода,
ни доцентом, как полагалось бы по рангу жены - то есть на должности
не столь видной, чтобы затмевать супругу, но и не такой, чтобы ее
компрометировать. Мужем Екатерины Дмитриевны был человек, нигде не работающий,
числящийся в каком-то полусомнительном профкоме литераторов,
что-то когда-то написавший или собиравшийся написать, одним словом,
неудачник, если не сказать хуже: диссидент. Звали его, как кто-то однажды
выяснил, Львом Яковлевичем, что тоже наводило на размышления и,
во всяком случае, не вписывалось в стандарты. Одним словом, у этой
женщины при ее незаурядном характере и положении были основания если
не скрывать, то, во всяком случае, не афишировать свою семейную жизнь.
А карьера у Екатерины Дмитриевны была не рядовая. Вы, конечно, знаете
этих женщин, вынесенных током событий на гребень общественной жизни
- в президиумы съездов, в кабинеты, обитые светлым орехом, в черные
лимузины с солидными шоферами; женщин, созданных для государственной
работы, а может быть, этой работою и вылепленных: вы вступаете в кабинет,
и перед вами блондинка лет между 40 и 50, стройная, с правильными
чертами лица, чуть постаревшая физкультурница с плаката, сменившая купальник
на строгий темный костюм, заколовшая волосы на затылке, со
взглядом прямым и ясным - воплощенный идеал эпохи.
Они такими рождаются? Становятся? Судьба выбирает их или они -
судьбу?
К моменту, когда Екатерине Дмитриевне выпал ее жребий и она должна
была сказать "да" или "нет" и сказала "да", она уже была женой Льва
Яковлевича.
И здесь начинается наша история - повесть о любви и жертве.
Они встретились лет тридцать назад - да, уж почти тридцать - в подмосковном
городке, в цехе текстильной фабрики, где Екатерина Дмитриевна,
тогда еще Катя, трудилась в должности поммастера, так это называлось,
а Лев Яковлевич, Лева, брал у нее интервью. Лева работал тогда
вне штата в комсомольской газете, они с фотографом приехали делать
"окно", то есть фотоснимок в рамочке с текстом строк на сорок, и красивая
физкультурница, она же поммастера, трудовой маяк, студентка-заочница
и все прочее, оказалась образцовой моделью, лучше не придумаешь.
"Окно" имело успех, Леву похвалили на летучке, она стала получать
письма, как водится; ее заметили, - и не с этого ли началось то, что
последовало потом... А в тот день в прядильном цехе, расставаясь, Лева
ясно дал понять, что она ему понравилась, он в этих случаях не терялся:
"Где и когда?" - "У меня уже есть парень", - без обиняков отвечала
Катя. Но Лева был не из тех, кого это могло смутить. На другой же день
он ей дозвонился, на третий сводил ее в ресторан, в кармане звякали
ключи от квартиры приятеля - дело было летом. Потом они оба говорили,
что влюбились друг в друга с первого взгляда - так оно, вероятно, и
было...
Все, что происходило дальше, было следствием любви, сколь ни громко,
но это так. Как все молодые люди его круга, Лева, конечно же, не
торопился с законным браком и некоторое время, как водится, поманежил
Катю. Женился же он потому лишь, что не мог, оказывается, жить с ней в
разлуке, от встречи до встречи. Полюн бил - и женился. И привез Катю в
родительский дом, где она в конце концов понравилась. Потому что любила
его. Вот такая история, такое начало.
До Кати у Льва, как она его называла, была еще одна жена, Лена, но
прожили недолго, год или полтора, и расстались потому, что Лена и особенно
ее родители требовали от Левы стандартной жизни. Папа Лены даже
устраивал его на приличную работу в одну редакцию. Лева там не ужился.
От этого брака остался "Москвич" старой модели, на котором Лева катался
до тех пор, пока не обзавелся, уже с помощью Кати, новой машиной
- он был автомобилист.
У Кати от прошлой жизни осталась дочь Света. Она росла у бабушки в
Балашихе. Отцом Светы был дагестанец, солдат; близ текстильного поселка
стояла воинская часть - ни о чем больше Лев Яковлевич не расспрашивал.
Новая жена на удивленье легко, с полуоборота, как говорил Лев, вошла
в компанию его друзей, через день-другой была со всеми на "ты". Физики
и лирики, бородатые гитаристы и альпинисты середины шестидесятых,
те, кому в скором будущем предстояло стать знаменитыми, отвалить за
бугор или спиться, как повезет, в то время собирались чуть не каждый
вечер, один приводил другого, пели, пили и братались, и Левина квартира
в отсутствие родителей была одной из тех, куда могли нагрянуть в
любое время суток, с бутылками в оттопыренных карманах, и молодая хозяйка,
новая Левина жена, всегда оказывалась на высоте.
Тогда она еще не знала слова "однозначно", а глагол "ездят" произносила
по-своему: "ездиют" - и кое-что еще в таком роде. Гостей это не
шокировало. Лев наедине давал ей уроки родного языка. "Буду твоим Пигмалионом",
- говорил он смеясь и объясняя заодно, кто такой Пигмалион.
Вытравить это "ездиют" ему до конца так и не удалось, и, забегая
вперед, скажем, что простонародные речения, этот ее "текстиль", как
говорил Лева, сыграли свою роль в дальнейшем восхождении Екатерины
Дмитриевны, замечательно сочетаясь с элегантным костюмом, ниткой жемчуга
на шее и запахом французских духов...
Была одна слабость, которую знала за собой Екатерина Дмитриевна: ей
совсем нельзя было пить - ни грамма. Непонятно, по какой причине, но
пьянела она от одной рюмки, да как пьянела! В этом состоянии Лев видел
ее лишь несколько раз за все годы, и эти "разы" были кошмаром для обоих.
Наутро Катя просыпалась виноватой, пришибленной, решительно ничего
не помня. "Ты дралась", - говорил ей Лев. Или - того хуже: "Ты лезла к
мужикам, я тебя оттаскивал..." Вступив в должность, Екатерина Дмитриевна
категорически отказывалась от всякого питья, и ей это удавалось.
Неожиданная Катина "карьера", поначалу еще скромная, всего лишь
райком, и тем не менее, была встречена в компании Льва с надлежащим
юмором, скорее как повод для шуток. К этому времени компания уже поредела
да и изменилась: у друзей появлялись жены. Катя была по-прежнему
на высоте как хозяйка; к остротам в свой адрес (но главным образом в
адрес Левы как номенклатурного мужа) относилась терпимо и даже как бы
поощрительно, отвечая также шуточками, кстати сказать, вполне удачными.
Со временем, однако, юмор этот стал приедаться, а затем и вовсе
сделался неуместным. Катя стремительно росла на работе (это называлось
"расти") и, как случается со многими из нас, начала уже и всерьез относиться
к тому, что поначалу было как бы игрою. Однажды и сам Лев был
грубо одернут, когда при гостях попытался сострить по поводу жены-начальницы.
"Кончай хохмить, надоело", - сказала ему Катя, показывая характер,
и Лев удивился, но промолчал.
Компания между тем собиралась все реже, и кто знает, что они там
говорили меж собой по поводу номенклатурного дома, тем более что и
дом-то со временем поменялся: Катя с Левой переехали на новое место
жительства, с двумя лифтами, консьержем внизу и черными "Волгами" у
подъезда...
А началось все в тот день, когда в прядильном цехе появился некий
товарищ из райкома, Гусев Иван Иванович, как он представился, и, подозвав
поммастера Катю Новикову, ту, про которую "было в газете", затеял
с ней ничего не значащий, на первый взгляд, разговор: как, мол,
живешь и какие планы на будущее. Другая бы на месте Кати подумала: нечего
делать человеку, пришел поболтать. Или: я ему нравлюсь, сейчас
начнет клеить (тогда уже было это слово). Но Катя своим природным хитрым
чутьем с первой фразы угадала, что к чему, а именно - в каком качестве
она нравится этому узкоплечему Ивану Ивановичу, и уж постаралась
повести разговор так, чтобы не разонравиться.
В тот раз предложение выглядело очень скромно: перейти с производства
на профсоюзную работу, из цеха в фабком, в кабинетик с заляпанным
столом и сейфом в углу - и с табличкой на двери: "Председатель". Для
этого требовалось еще одно усилие: "вступить в ряды", то есть в данном
случае написать под диктовку заявление на тетрадном листке, что она
тут же и проделала. Нет, она, конечно же, не строила далеко идущих
планов. Скорее всего новая должность, не бог весть какая, устраивала
по причинам чисто бытовым, как мы их называем. Успела прикинуть: будет
лучше для дома, для мужа. Но и обещание товарища из райкома, брошенное
вскользь, что-то вроде того, что "а там посмотрим" или "лиха беда начало",
тоже не было пропущено мимо ушей. Иван Иванович ясно давал понять,
что и впредь не оставит Катю своими заботами. Склонясь над тетрадным
листком и вырисовывая школьным почерком строчки заявления, Катя
Новикова уже понимала, на что идет. В тот день она выбирала свою судьбу.
Лев Яковлевич Шустов не был на самом деле ни диссидентом, ни даже
евреем, однако нес в себе признаки и того и другого и уже по одному
этому нуждался в покровительстве и защите. Внешность его была, прямо
скажем, не та, с какою в те времена можно было преуспеть на официальной
ниве. Фамилия Шустов никого не убеждала, даже в некотором смысле и
раздражала. Уж если у тебя нос с горбинкой и толстые губы, да и зовут
к тому же Львом Яковлевичем, так уж будь на здоровье каким-нибудь Шустерманом
и нечего пудрить людям мозги. При том еще Лев Яковлевич обладал
неуживчивым, чтобы не сказать вздорным, характером, любил, как это
называется, качать права, одним словом, не приживался ни в каком коллективе,
повсюду и всегда выговаривая для себя какую-то особую позицию,
на что, как ему казалось, имел основания. Кроме того, он писал -
или, по крайнем мере, замыслил - некий капитальный труд жизни, философский
роман. Книгу жизни. Все остальное имело смысл лишь постольку,
поскольку могло помочь осуществлению этой главной цели, если хотите,
долга или даже, может быть, миссии.
Но, чтобы осилить задуманный труд, нужно было есть и пить, и, бросив,
теперь уж бесповоротно, постылую ежедневную службу, Лев Яковлевич
с отвращением брался за случайные заработки, халтуру, всякий раз кляня
себя за то, что разменивается.
К тому же писательство, как частный промысел, вне официального статуса,
было занятием подозрительным. Нормальный писатель получает патент
на профессию от общества и государства, а если нет патента, то
кто ты? как тебя именовать и что ты там пишешь у себя в каморке, не
иначе как пасквиль на нашу жизнь? Только что прогремел процесс в Ленинграде,
поэта отправили в ссылку за тунеядство, и никто из именитых
коллег не смог его защитить... На Катю эти рассказы произвели впечатление
большее, чем можно было представить. Человек в каморке нуждался
в защите. Чтобы кто-то здоровый и сильный, пользующийся доверием власти,
прикрыл его своим крылом, отвел от него беды и угрозы. И не это ли
соображение - может быть, даже инстинкт - заговорили в ней в тот час,
когда Катя сделала свой выбор?
По крайней мере, в дальнейшем, когда карьера пошла на подъем, она
уже отдавала себе в этом отчет.
С первых же дней ее нового поприща, теперь уже партийного, в райкоме,
в Москве, Лев, по обоюдному их желанию - молчаливому уговору, ушел
в тень, залег на дно, как выразился однажды, в минуту откровенности,
он сам. Было так, что он отказался пойти с Катей на какой-то там торжественный
вечер ("зачем я тебе там нужен?"), и Катя не настаивала. В
другой раз она опять предложила и опять не настаивала, в третий - уже
и не предлагала. Случалось, Лев подвозил ее утром на работу на своей
машине - служебной пока еще не было - и всякий раз останавливался метрах
в пятидесяти, за углом. Дальше она шла одна. Конспирация эта также
не обсуждалась, все было ясно без слов. Лев возвращался домой писать
роман, а Екатерина Дмитриевна поднималась к себе в кабинет, где созревало,
совершалось ее необыкновенное преображение.
Все происходило незаметно, неслышно, как бы само, помимо нее, без
ее участия. Искусство как раз в том и заключалось, чтобы не проявлять
активности, предоставив ход вещей его собственному теченью и лишь в
нужный момент оказываясь на месте. Не суетиться, не подталкивать, не
делать более того, что положено, никаких лишних телодвижений. И еще
много всяких "не". Не отмалчиваться, но и не выступать подробней, чем
нужно. Не напрашиваться, но и не отказываться... Екатерина Дмитриевна
постигала эти тайны собственным шестым чувством, но отчасти и с помощью
опытного наставника, человека, который однажды и, как оказалось,
надолго протянул ей свою руку.
Звали его, как уже сказано, Иваном Ивановичем Гусевым, и был он
скромным инструктором райкома, пятидесяти пяти лет, то есть уже на излете,
с несостоявшейся карьерой и мудрыми мыслями о том, почему она не
состоялась.
Тут и впрямь было над чем задуматься. Жили два друга, два однокашника.
Пришли из армии в сельский клуб: Виктор баянистом, Иван киномехаником.
Оба поступили на заочный. Обоих выдвинули в райком, сначала -
комсомола, а там и повыше. Так и шли параллельно, в одной связке, пока
один из них не ушел в отн рыв - взяли в область, потом на учебу, так и
пошло. Иван до сих пор в райкоме, а Виктор... да, представьте, это он,
тот самый Виктор Сергеевич, чьи портреты вы таскали на демонстрациях...
Надо сказать, большой демократ. Как-то раз встретились с Иваном на
юбилее общего друга: приехал, не погнушался, охрана осталась на улице.
Иван ему - "вы", "Виктор Сергеевич", как положено. А тот - что бы вы
думали: брось, Иван, придуриваться, как, мол, тебе не стыдно!
Вот так: вместе начинали, и родословные одинаковые, и сказать, что
кто-то умнее, кто-то глупее... да ничего подобного. А вот поди ж ты!
С тех пор Иван Иванович в свободное от аппаратной работы время все
еще размышляет над этой загадкой. Ну как вы объясните сей парадокс:
почему один, а не другой, в чем тут дело? Слепая фортуна? Да нет же.
Наверняка существуют какие-то особенности характера, скрытые от глаза.
Какое-то особое, если хотите, вещество... фермент, гормон, как угодно
называйте - то, что есть у одного и чего нет у другого.
Так и не найдя искомой формулы, Иван Иванович тем не менее угадывал
чутьем этот таинственный гормон, он же фермент, в других людях. И, надо
сказать, не ошибался. Так и на этот раз, когда взгляд его в первую
же минуту, еще там, в прядильном цехе, угадал Екатерину Дмитриевну.
С того дня и до недавних пор ее вела от ступеньки к ступеньке все
та же невидимая рука Ивана Ивановича.
В его покровительстве не было никакого расчета, ни доли своекорыстия,
ну разве некая мужская симпатия, да и то слабо выраженная: Иван
Иванович был человеком скромным и держался правил (не это ли, кстати,
и помешало ему в жизни?). Был, пожалуй, некоторый спортивный интерес,
что-то подобное азарту тренера, выпускающего своих питомцев на беговую
дорожку... А может быть, где-то в глубине души он предчувствовал будущее
- день, когда все еще в ранге рядового инструктора запишется на
прием к секретарю горкома, и недоступная начальница примет его без
проволочек и со всей возможной благосклонностью - усадит за приставной
столик, сама напротив, и они с доверием улыбнутся друг другу, и он,
Гусев, волнуясь, изложит свою просьбу, а она, Екатерина Дмитриевна,
тут же поднимет трубку телефона - об чем разговор!
Это был уже другой кабинет, все другое: вкрадчивые трели телефонов,
еле слышные голоса, неподвижная убаюкивающая тишина, которую не нарушит
ни один резкий звук. Иван Иванович мог вспомнить, как сам когда-то
наставлял Екатерину Дмитриевну: старайся в любом случае успокоить человека.
Да и сейчас, перейдя вслед за ней на полушепот, он не преминул
снабдить свою питомицу одним-двумя полезными советами на разные случаи
аппаратной жизни, и Екатерина Дмитриевна выслушала его, как всегда
терпеливо и отзывчиво, на этот раз с улыбкой...
А из просьбы Ивана Ивановича, той, с которой он приходил, увы, так
ничего и не вышло. Екатерина Дмитриевна снимала трубку еще и в другой
раз, уже без него, и может быть, даже в третий, и кто-то что-то обещал,
куда-то "ушло письмо", но, видимо, так и не дошло... Кто думает,
что такие люди, как Екатерина Дмитриевна, из своих кабинетов управляли
жизнью, тот глубоко ошибается. Жизнь управлялась, да и управляется
совсем другими способами и другими людьми, если вообще может быть управляемой...
Вот, кстати, одна из истин, которые не умел понять Иван
Иванович Гусев, отчего и устарел раньше времени. Но это уж совсем другая
тема...
Труд жизни между тем подвигался медленно; романисты народ, как известно,
усидчивый, и этого качества Льву как раз не хватало, если считать,
что были все другие. Мешали также увлечения: сначала гитара, потом
кактусы, потом еще свечи различной конфигурации - Лев возил их из
Прибалтики; потом чеканка грузинской работы, а вскоре и иконы, собиранью
которых он отдавал немало времени. Возвращаясь с работы, Екатерина
Дмитриевна все еще заставала мужа за пишущей машинкой, но случалось,
что он просто дремал, обложившись газетами. Прошло время, и Лев
в эти предвечерние часы оказывался на кухне: в нем прорезался новый
талант - кулинара. Екатерина Дмитриевна, а иногда и
...Закладка в соц.сетях
