Жанр: Электронное издание
georges
...а?
Влад Яныч вопросы проигнорировал.
- Сию книгу, - если короли хихикают, то, значит, в этом месте Влад Яныч
хихикнул по-королевски, - сию книгу я ему не отдал, а продал. Достойный
человек. Ему можно, Миша. Это нам с тобой нельзя. Старые мы. Так где же
все-таки бомба?
Миша смешался, опять бросил на меня подозрительный взгляд.
- Где бомба, Миша?
Он разрывался от желания показать бомбу и скрыть ее от меня. Наконец,
не выдержал, забубнил:
- Она готова. Почти. Яй... я ее спрятал, когда вы позвонили. Я
подумал...
Я осмелился высказать интерес.
- А что за бомба-то? Настоящая?
Влад Яныч обвиняюще хмыкнул.
- Наш Миша изготовляет бомбу для председателя.
- Президента, - угрюмо поправил Миша. - В ящике она. Сейчас покажу.
Он вдруг засуетился, метнулся к бюро, выдвинул потайной (то есть без
ручки) ящик и достал оттуда некий алюминиевый цилиндр, обмотанный синей
изолентой. Судя по нарезке, торцевая крышка цилиндра отвинчивалась.
- Бомба-то, для Самого, что ли?
- Ну да! Для кого ж еще?
- В смысле убить?
- В смысле убить. Святое дело. За него и на эшафот можно.
- Эшафотов нонче не строют, - с сожалением констатировал я и поймал
себя на неприятном удивлении от этого своего неожиданного "нонче". - Нонче
вообще, что хочешь, то и делай. Они и поймать-то не поймают, а если и
поймают, то все равно ничего не сделают. Подержат в кутузке, а потом и
выпустят. Еще на этом деле в депутаты наладишься.
- Да, вот... - Миша озабочено покачал головой. Перспектива стать
депутатом его смутила.
- И ведь убьет! - воскликнул Влад Яныч с застарелым упреком в голосе. -
И ничто его не остановит.
- Не остановит, - мрачно подтвердил террорист, пряча бомбу на место. -
Святое дело. А как же.
Влад Яныч вдруг взорвался, как та бомба.
- Видели этого дурака?! - визгливо закричал он, тряся перед моим носом
руками. - Он совсем спятил. Он кого-то там уже убить собирается! Из бомбы!
Прямо Кибальчич какой-то!
- Это мне комплимент, - с монашеским смирением заметил Миша.
Он куда-то там кинет свою дурацкую бомбу, кого-то там пристрелит из
своего дурацкого револьвера и мир лишится прекра-а-а-асного учителя физики,
великоле-э-э-эпного знатока книг!
- Я был слеп! - гордо сказал Миша.
- А вот вы знаете, - продолжал биться в припадке Влад Яныч, - вы
знаете, из-за чего все это? Не знаете?
Я догадывался уже.
- Георгес, - ответил я.
- Вот именно! Из-за Георгеса вашего, из-за вот этой вот самой книжечки,
которую вы у меня за десятку купили!
Рюмка, шампанское, ведерка, верочкина прическа...
- У вас тоже с мебели началось? - участливо спросил меня Миша.
- Ничего там пока не начиналось, он только в пятницу купил.
- Началось уже, - сказал Миша. - Началось, началось. Вы на него
посмотрите. Но вот что касается бомбы, то книга тут ни при чем. Я ее сам
сделал. И сам задумал. Просто раньше я был слеп, а потом прозрел. Я бы и без
книги эту самую бомбу стал делать.
- Это вы так думаете, что ни при чем. Она на все действует. На мозги,
на язык, на взгляды, на мысли - на все!
- На память тоже, - добавил Миша.
- И на... Что значит "на память"?
Миша недобро усмехнулся.
- Я сейчас как в песне. Все, что было не со мной, помню.
Воспоминательные галлюцинации. Или прошлые существования. Только не совсем и
не всегда прошлые.
- Например? - живо заинтересовался я.
- Вот вас, например, помню, - мрачно сказал Миша и при этом посмотрел
на меня так, будто я и есть тот самый генерал- губернатор из его прошлых
существований, в которого он подрядился свою бомбу кинуть.
Ясно, подумал я. Пора сваливать. Существования у него. И бомбу в руках
вертит. Он ведь физик, не химик, что-нибудь немного не так и...
- Последний вопрос, Миша, сказал я со всею возможной мягкостью.
Тот дернулся, изо всех сил концентрируя внимание на вопросе.
- Да-да?!
- Где вы достали Геор... эту книгу Сименона?
Он, очень быстро:
- Что?
- В смысле, как она к вам попала?
Он еще быстрее:
- Книга-то?
Просканировал взглядом сто восемьдесят градусов комнаты, словно перед
дракой расставил руки, чуть пригнулся (вот-вот бомбой пырнет), ощерился.
- Эттттого я. Тебе. Никогда. Не скажу.
- Не скажет, - с монаршей досадой подтвердил Влад Яныч. Он и мне не
говорил никогда. Не знаю почему. Ведь это же важно, Миша. Вы не можете не
понимать, как это важно.
Миша, не сводя с нас недоверчивого взгляда, упрятал бомбу в бюро, с
облегчением выдохнул через нос, указал пальцем на дверь и тихо сказал:
- Убирайтесь. Больше вы от меня ничего не узнаете.
- Но почему? - обескуражено спросил Влад Яныч (я-то уже двинулся к
двери). - Мы ведь только хотим...
- Убирайтесь отсюда вон!!! - завизжал Миша.
- До свидания, - с достоинством сказал я при выходе. - Пойдемте Влад
Яныч!
Миша негодующе ждал.
А дальше началась полная чушь. Мы спускались по лестнице, Влад Яныч
предлагал мне поискать источник Георгеса среди книжных спекулянтов, с
которыми когда-то якшался Миша, а я объяснял ему, что Миша - обыкновенный
городской сумасшедший, что никакого отношения Георгес к его сумасшествию не
имеет.
- А мебель? - запальчиво возражал Влад Яныч.
- А что мебель? Подобрал на свалке какой-нибудь театральной. Только
глянуть разок, сразу ясно станет, откуда все это. Ржавое да порэпанное. А
листовок накупил у кадетов или кто там еще у них ятями разговаривает...
И тут бухнул взрыв. Здоровестенный такой взрыв, откуда-то сверху - весь
дом затрясся. После паузы с мертвой тишиной кто-то закричал тонким голосом,
загундели голоса, затопали ноги. Влад Яныч пристально посмотрел наверх,
будто что-то мог узреть сквозь несколько лестниц и перекрытий, схватился за
голову и трагически произнес:
- Это Миша!
- Ну ясно, Миша, кто же еще! Доигрался наш Кибальчич.
Торжественно звякнул далекий колокол, на миг, виртуально, навис над
нами невидимый, огромный, деперсонифицированный мертвец (это я образно
передаю свои ощущения). Влад Яныч все держался за голову и, по-моему, ничего
такого не замечал.
Я потянул его за рукав, и мы припустили.
С чего это мы в такой панике ноги делали, до сих пор не пойму. Вроде, и
страшно особенно не было, однако вот достоинство потеряли.
Эх, как мы мчались! Как нас вынесло из подъезда, как просвистела мимо
нас детская площадка с песочницей и поломанными качелями. Одна только мысль
была - ходу, ходу!
Кто-то запоздало вскочил со скамейки, отбросил газету. Закричало,
засвистело в свисток вслед нам сокровище в картузе и немыслимого покроя
пиджачке, потопало за нами, своих истошными воплями призывая, и откуда ни
возьмись, возникли они, деловито выбежали из разных углов, все к нам, все к
нам, но и тут не прибавилось страха, даже наоборот - восторг меня обуял.
Ходу, ходу! Помню, крикнул Влад Янычу: "Разбегаемся!", - перемахнул через
штакетник, передо мной рожа красная в полицейском наряде, сам с автоматом и
резиновой палкой на поясе.
- Кия! - сказал он, раскорячился и направил на меня автомат. Я, не
останавливаясь - У-у-у-у-бью-у-у-у-у!!!, - и на него, и сшиб бедолагу, и
дальше побежал, в совершенном уже восторге.
Не спрашивайте меня, кто были эти люди в полицейских мундирах и
филерских нелепых одеждах, которые поджидали нас у подъезда и потом
безуспешно гнались за нами, зачем им нужно было схватить нас и чем
объяснить, что остановить нас им так и не удалось, - даже Влад Яныч посбивал
с ног тех, кто встал на его пути. Ничего этого я не знаю. Может быть, то
были не до конца материализованные призраки, а может быть, кому-то там,
наверху, позарез требовалась полицейская погоня без результата. Меня долго
преследовал какой-то могучий матрос в бескозырке, опоясанный поверх
тельняшки почему-то белыми пулеметными лентами. Он кричал мне вслед: "Держи
вредителя!". А за спиной Влад Яныча строчили автоматные очереди,
сопровождаемые криками "хенде хох".
Мы столкнулись с ним нос к носу на мелкой улочке, поросшей городскими
кустами. Влад Яныч громко дышал и хватался за сердце.
- Что это... что это было, Володя? Неужели Георгес?
Но нет. Георгес мой не таков. Он создает мир горячий и притягательный,
мир Баха, Генделя и Вивальди, реальность перед ним блекнет, а эта нечисть
блекла перед реальностью. Я тогда еще только созревал для такого вывода и
сказать вот так, как сейчас - поэтично, красиво, с привлечением классиков, -
ни за что б не сумел. Но я все равно не мог согласиться с Влад Янычем.
Георгеса я уважал и ничуть не боялся.
Я сказал недовольно:
- С ума вы сошли со своим Георгесом.
Я чувствовал странное опьянение. Я глядел на все словно сквозь
увеличительное стекло, а между тем примечал очень мало. Никак не мог понять,
где мы. Ни центр, ни черемушки, черт те что.
Восторг удачного побега давно прошел, уступив место досаде и
разочарованию. Зато Влад Яныч был полон сил.
Наших преследователей он почти уже и забыл, только пожал плечами
недоуменно:
- Странная какая-то милиция. Ряженые, что ли? Или казаки? Ладно, бог с
ними. Пойдемте, Володя!
Он буквально потащил меня за рукав сквозь улицу, залитую предсумеречным
солнцем.
- Куда это мы?
- К четвертому магазину. Да идемте же!
- Что еще за магазин?
- Там книжный рынок. Стыдно не знать такие вещи, Володя. Там Миша свои
книги доставал, я знаю, у кого. Идемте.
- Какой еще книжный рынок, вы что? Какие сейчас могут быть книжные
рынки, когда все у метро можно купить?
- О, боже мой! Ну, увидите. Пойдемте скорей!
У меня не было никакой охоты разузнавать, откуда Миша достал моего
Георгеса. Я вообще по натуре не детектив. Как там? Многая знания - многая
печаль, так, что ли? К тому же я запланировал себе массу дел, среди которых
одно, связанное с Тамарочкой, представлялось мне более интересным, чем
букинистические изыскания в стране, переполненной книжным ломом. Да и устал
я от этого.
- Но у меня масса дел!
- Потом, потом!
Это был удивительно странный день - если бы я не знал, что точно не
сплю, никогда бы не поверил, что все это мне не снится. Как, впрочем, и
многие из вас, на себе испытавшие то, что Манолис так хорошо обозвал
"одевятнадцативековиванием". У вас, наверное, имеются свои собственные, не
менее странные воспоминания о тех волшебных, жутких, переполненных абсурдом
днях, когда процесс только начала проявлять себя и не оставлял нам никакой
надежды хотя бы грубо, в нулевом приближении, чем все это закончится и что
означает.
Этот день, начавшийся с визита к Мише Кибальчичу, а точнее, с того
момента, когда мы выбежали из его дома, день, переполненный впечатлениями
самыми ошеломляющими, я до сих пор вспоминаю с некоторым стыдом - сам не
знаю отчего. Все было настолько нелогичным, а нелогичность была настолько
пошлой, что разум просто отказывался воспринимать воспоминания как
реальность.
Одновременно мне кажется (и я знаю, многие из вас испытали то же самое
чувство), что все, тогда происшедшее, все, мной увиденное тогда скреплено
неким глубоким и чрезвычайно важным для меня смыслом, уловить который мне до
сих пор толком не удается. Прошу заранее простить меня за ту заумь, которой
мне не терпится поделиться, но я пришел вот к какой гипотезе. Она, может,
слишком абстрактна, но другой, к сожалению, нету.
Мне пришло как-то в голову, что жизнь человека - штука очень
концептуальная, то есть имеющая, подобно литературному произведению,
завязку, развитие, кульминацию и развязку. Жизнь каждого человека имеет
сюжет, смысл, который укладывается в нескольких словах. На самом-то деле
этих смыслов у каждого человека полно, только смерть ставит точку в нужном
месте и, таким образом, словно Роден, отсекает все смыслы, кроме одного -
главного. И все зависит от того, когда человек умрет - только последняя
точка может показать другим, какая на самом деле была суть и какие были
основные законы той или другой уже закончившейся жизни. Бывает, правда, и
так, что сюжет давно закончен, а человек еще долго не умирает. Как Дантес,
убивший Пушкина и лет, по-моему, до девяноста коптивший небо. И смысл его
жизни изменился, он уже давно забыл, что пристрелил у Черной речки какого-то
поэта, и все остальные забыли, и смысл его жизни, главный сюжет его жизни
оказался совсем другой, наверняка мелкий и подленький. А тот Дантес, который
шмальнул по невольнику чести, умер - там же причем, у той же самой Черной
речки и в то же самое время.
Точно также, если уж по литературным аналогиям проходиться, произошло и
с Сухово-Кобылиным. Он был мелким писателишкой и фатом, но потом убил
чересчур навязчивую любовницу, чудом избежал наказания и, переварив все это,
стал великим писателем. Вместе с любовницей умер тогда и он сам. Потом, надо
полагать, умер и великий писатель, оставив нам три знаменитых пьесы. Ему на
смену пришел кто-то другой, которого мы не знаем. И мы не знаем, что с ним
происходило, с тем третьим, который выдохся и уже опять не был великим
писателем, нам повесть этой третьей жизни уже неизвестна.
Только умирая, человек может ухватить суть прожитого, если она у него
есть и если он хочет-таки, чудак-человек, ее ухватить. Ведь бывает, что
ничего такого в страшный смертный час человеку не открывается. И никто потом
не старается разгадать этот его последний смысл. А даже если и пытается, то
не факт, что находит.
Вот этот самый смысл - в смысле последний смысл - и скреплял, я думаю,
мной увиденное в тот день. Непонятно, да? Жаль, что многого я не помню - я,
ни капли не выпив, с каждой минутой впадал во что-то наподобие опьянения.
Воспоминания поэтому обрывочны и, может быть, не совсем соответствуют
увиденному.
Вот мы бежим по двухэтажной улице, за домами - маленькое, совершенно
деревенское кладбище, в городе, между прочим, совершенно немыслимое. Одни
кресты - я потому и запомнил его, что одни кресты.
Навстречу нам идет человек в цилиндре и с тросточкой. Глаза дикие,
изумленные, на нас уставился, хотя мы-то как раз самые ординарные. Вот
проехал автомобиль древней конструкции и с клаксоном типа "груша". За рулем
- вполне современный мужик из новых русских в мотоциклетном зачем-то шлеме.
Вот вполне городской проспект, перенасыщенный вывесками, рекламами и
неоновыми надписями - все с твердыми знаками на концах слов, даже если
написано по-английски. Толстая торговка со связкой бубликов. А вот из окна
автобуса я вижу кладбище. Но уже почти центр, а кладбище то же самое - одни
кресты. Я говорю Влад Янычу:
- Смотрите. Блуждающий погост.
Влад Яныч, все время испуганно озирающийся, бросает взгляд в окно и
сердито фыркает:
- Бред!
И я с ним совершенно согласен.
Позже, отвязавшись, наконец, от спятившего на детективной почве
букиниста, я увижу то же самое кладбище из окна какой-то пельменной под
названием "Бистро "И недорого"". Там была очередь из людей во фраках - я
подумал, помню, что здесь симфонический оркестр питается.
Я скажу себе глубокомысленное "Эге!", на что ближайший ко мне фрачник,
судя по рубильнику, валторнист (двойные пельмени со сметаной и уксусом)
немедленно отреагирует категорическим тоном:
- Блуждающих кладбищ не бывает. Это мираж.
И забубнит себе под нос - по-моему, что-то из Моцарта.
Вот Влад Яныч, тактично отошедший в сторонку, разглядывает рекламу
собрания трудов Мартына Зедеки, а я звоню Вере по телефону. У будки ожидает
своей очереди позвонить расхристанный солдат с длинным ружьем в руке. Он
нервничает и все время сплевывает.
К телефону подходит И. В.
- Здрасьте!
- Здрасьте.
- Веру позовите, пожалуйста.
- А Вера умерла, - сообщает мамаша.
Я досадливо сплевываю.
- У вас, Ирина Викторовна, совершенно какое-то очень специфическое
чувство юмора.
- Какое есть. Если у вас все, то я кладу трубку.
Я начинаю злиться. Я настоятельнейше прошу позвать к телефону Веру. Мне
сообщают, что это кощунство. Тут я пугаюсь.
- Вы что, правда, что ли?
- Правда-правда, - заверяет меня И. В. - А то вы сами не знаете.
- Когда? Как?
- Давно. Несчастный случай.
Я нервно хихикаю.
- У вас, Ирина Викторовна, что-то с головой не в порядке. Я только
сегодня с ней виделся. И вам это прекрасно известно. Позовите немедленно.
Очень нужно.
- Это ваше личное дело, когда и с кем вы виделись. Я кладу трубку.
И кладет трубку.
- Вот сука! - говорю я сквозь зубы.
- Не дала? - сочувственно спрашивает солдат.
- Ага.
- Вот сука! - говорит он.
Он набирает трехзначный номер и сосредоточенно ждет. Потом дергается и
кричит:
- Барышня! Барышня! Барышня, дайте госпиталь!
А вот я стою у Четвертого магазина с идиотским названием "Торговля
книгъ", Влад Яныч ужом шныряет в толпе субьектов с распяленными портфелями.
Мне все это дико, портфели - это уж совсем архаизм. Потом он воровато
подбегает ко мне и, оглядываясь, торопливо шепчет мне на ухо:
- Есть! Миша Гагарин!
- Что "Миша Гагарин"?
- Продал Георгеса.
- Кому продал? - пугаюсь я.
- Мне.
- А. И где ж он?
Теперь пугается Влад Яныч.
- Как где?! - Да у вас же!
- Я не про Георгеса. Я про Гагарина.
Сейчас найдем.
И вот перед нами испитой книголюб с благородным взглядом и жутким
шрамом через лицо.
- Сименона панафидинского? Ох, сдуру я его тогда продал. Если он у вас,
то беру.
Я опережаю Влад Яныча и сообщаю Мише, что панафидинским Сименоном мы не
располагаем. Однако очень бы хотели узнать эпизоотию книги.
- Этимологию, - поправляет Влад Яныч. - Историю происхождения то есть.
- Это мне все равно, - великодушно прощает Миша. - Мне бы книжку
достать.
- Но ведь где-то вы ее брали?
- Где брал, там больше нет. У Томки Панафидиной. Из фамильной
библиотеки.
Потом он долго и скучно роется в записной книжке, бурча, что Томка эта
сейчас фамилию поменяла, а теперь ищи ее по всему гроссбуху. А с "Ситизеном"
сюда нельзя, "Ситизен" враз умыкнут.
Наконец он тыкает в книжку пальцем и диктует телефон, который со
вчерашнего дня уже прописался в моей собственной телефонной книжке -
Тамарочкин телефончик, выпрошенный у нее с неблаговидными целями во время
танца. Сразу записывать не хотел, так что запоминать наизусть пришлось.
Пока я размышляю над странностью совпадения и над тем, что вчера
Тамарочка никак на Георгеса не отреагировала, хоть это и ее фамильная книга,
к Мише Гагарину подходит милиционер.
- Так-так, - говорит он, похлопывая себя дубинкой по бедру. - Опять,
значит, у Четвертого ошиваемся? Несмотря на многочисленные предупреждения?
Миша умоляюще прижимает руки к груди.
- Что будем делать, гражданин Веткин?
Миша Гагарин, он же гражданин Веткин, немедленно принимается канючить:
- Ну това-а-арищ сержант...
Мы с Влад Янычем подскакиваем от неожиданности. И переглядываемся. Нам
обоим послышалось, что Миша сказал не "товарищ сержант", а "ваше
благородие". Вот ясно слышали - товарищ сержант". И даже артикуляция губ для
"товарища сержанта" как раз та самая. И однако же точно с тою же ясностью
могу поклясться: он сказал сержанту в то же самое время и тем же канючливым
голосом это самое "ваше благородие"! Хотя к околоточным надзирателям, если я
правильно помню Чехова, обращались как-то иначе. Словно через одну
реальность мигнула другая.
Это очень нас с Влад Янычем обескуражило.
И все время, все время сумерки! Все это происходит при очень слабом
вечернем свете.
Мы идем, почти мчим по улице, забитой извозчиками, у всех одинаковые
пролетки на двух огромных колесах с лаковым откидным верхом. Они терпеливо
стоят - где-то впереди пробка.
И еще - за нами следят. Мы никого не видим, кто бы мог за нами следить,
но знаем точно. Влад Яныч к слежке относится философски, я - с возмущением.
Влад Яныч убеждает меня что если следят, то это, конечно, симптом опасный,
но это совсем еще не значит, что прямо тут же арестуют и пустят в расход.
Вот когда перестанут вдруг следить, тогда обычно...
"Пустят в расход" - не из его словаря, я это отмечаю в сознании.
- Надо немедленно, слышите, немедленно!!! его уничтожить!
Я уточняю:
- Кого уничтожить? Гагарина?
- Георгеса! Георгеса, Георгеса, Георгеса, не Гагарина! - взрывается
вдруг Влад Яныч. - Не смейте больше меня переспрашивать! Я ненавижу, когда
меня переспрашивают!
Так же неожиданно он успокаивается и начинает объяснять, почему надо
уничтожить Георгеса. Все что мы видим вокруг, говорит он, происходит из-за
моей книги, что это книга такая волшебная, что она очень хочет вернуться в
свой век - природа может еще стерпеть пустоту, но нарушения своих же законов
она ни за что не потерпит. Что произошла логическая накладка и реальность не
выдерживает ее (накладки), и как только Георгес вылез из фамильного
тамарочкиного шкафа, он тут же начал шалить.
Я возражаю. Я совсем не уверен, что все дело в Георгесе. Я очень
логично возражаю Влад Янычу, потому что мне совсем не улыбается с Георгесом
расставаться, я хорошо помню бокал и тамарочкину прическу. Влад Яныч от
моего сопротивления свирепеет. Ему совсем не хочется в девятнадцатый век.
Я говорю:
- Какой девятнадцатый, Влад Яныч, что вы? Посмотрите вокруг - здесь все
века собрались. И чем это, позвольте спросить, вам так нравится двадцатый?
По-моему гаже двадцатого еще ничего не было.
- Вы ничего не понимаете, - шипит Влад Яныч. - В других веках
телевизора нет.
- Вы же говорили, что не любите телевизор.
- И не люблю. Но без него еще хуже.
Мимо проходит космонавт без шлема. Или водолаз, я не понял. Чуть
дальше, у кинотеатра, висит распятый человек. На нем приличная тройка и
галстук в горошек. К пузу приколота реклама прокладок Carefree. Пониже
объявление: "Купирую запоры". Несколько зевак с тросточками стоят около
распятого и громко переговариваются. Распятого охраняет милиционер в
посольской будке.
Увлеченные спором, мы проходим не останавливаясь, хотя Влад Яныч и
говорит:
- Смотрите-ка! Человека распяли.
- Рекламный трюк, - нетерпеливо бросаю я.
Человек натужно стонет.
Потом, уже избавившись, не помню каким образом от Влад Яныча, я звоню
Вере. Никто не подходит. Тогда я набираю тамарочкин номер - с тем же
успехом.
Дело к вечеру, и усталый, я тупо уезжаю домой на седьмом автобусе,
чтобы в одиночестве выпить бутылочку заначенного марочного вино. На скамейке
у подъезда меня поджидает испуганная Тамарочка.
- А Веры нету? - спрашивает она вместо "здрасьте".
- Вера вообще-то здесь не живет, - докладываю я. - Зайдем, по рюмочке
марочного вино вмажем?
Она кивает и с тем же испуганным видом идет за мной.
- Что это такое творится, Володя? Вы не знаете, что это такое вокруг
творится? - спрашивает она, опустошив первую рюмку.
Она уже не поет от восторга, она, такое впечатление, от ужаса воет, моя
Тамарочка.
Я бормочу в ответ что-то невнятное, потому что в эту самую секунду
обнаруживаю новый подарок Георгеса - антикварные массивные стулья вместо
своих колченожек.
- Я пока шла сюда, думала, что с ума сойду. Или уже сошла. Какие-то
слепые рыла. Цилиндры, тросточки, фраки. Володь, неужели это настоящие
фраки?
Дурацкий вопрос, я не знаю, как на него отвечать. Я наливаю по второй
и, не слишком напрягаясь, начинаю ей втолковывать с умным видом про
множества параллельных реальностей, из которых некоторые могут нам
показаться вовсе и не реальными, или не очень реальными, но независимо от
степени реальности, они все реализованы, то есть существуют на самом деле.
- Кто ж их выдумал? - спрашивает Тамарочка, возбуждаясь от сложности
объяснений.
- Господь бог, кто же еще, - отвечаю я и начинаю расстегивать на ней
платье. Так, постепенно обнажая друг друга, мы продолжаем
высокоинтеллектуальный разговор до тех пор, пока не оказываемся в постели.
Тамарочка постанывает от желания. Она явно намерена показать высший
класс любви. Она мастеровита, разнообразна и невероятно старательна. С
тоской распрощавшись с желание просто обняться с Тамарочкой и, уткнувшись
носом в ее плечо, посмотреть какой-нибудь сон, я включаюсь в половой акт,
больше похожий на сложнейший акробатический номер. Тамарочка наверняка
занималась гимнастикой или чем-то в этом роде - у нее, что называется,
растянутое тело, она творит такое, что я с трудом удерживаюсь от
аплодисментов. Она раскраснелась, она громко дышит, она мною, кажется,
недовольна, она требует от меня совершенно немыслимых подач - может быть,
тройного обратного сальто ей хочется, я не знаю. Она раздраженно понукает
меня:
- Корпусом работай! Корпусом!
И в этот момент в квартиру входит Манолис.
Он словно вышел из той пельменной - одет во фрачную пару. В руке у него
- дымящийся пистолет Макарова. Глаза, сообразно ситуации, вытаращены до
невозможности. И что-то с выражением лица не в порядке.
- Ой, - говорит Тамарочка и прикрывает ладошками красные сосочки,
которые, как я уже успел выяснить, никакого отношения к Георгесу не имеют
("Они у меня такие всегда").
- Вот вы тут такими делами занимаетесь, а дверь нараспашку! - объясняет
Манолис. - Кто угодно может зайти.
В тот момент я просто осатанел от раздражения. Если этот грек сейчас
пришлепнет меня из своего "макарова", то это будет самая большая пошлость из
тех, что я перевидал за сегодняшний день - примерно так я тогда подумал. Это
абсолютно нелогичное, анекдотически глупое и избитое появление
мужа-рогоносца, этот идиотский пистолет (дымящийся!), это дикое лицо,
постепенно принимающее прокурорские о
...Закладка в соц.сетях
