Жанр: Электронное издание
Александр Яковлев
ГОЛОСА НАД РЕКОЙ
1. ПОДАРКИ... Конец ноября 1983 года...
Старшая дочь вернулась из Москвы, где она пробыла всю осень на курсах
усовершенствования.
И вот она дома, в своем сибирском городе, и сегодня вечером все три ее
родные семьи соберутся вместе на квартире родителей, и соберутся с одной,
очень приятной целью: получить привезенные ею покупки и подарки.
Было решено: всех московских впечатлений и встреч, литературных и
театральных новостей, вообще всего такого сейчас не касаться, а если уж
начать об этом, так только в самом конце, за чаем, если, конечно, не
сорвешься, не заговоришь вдруг, захлебываясь, сразу и обо всем, сбиваясь,
перебивая себя, как это обычно и бывало с каждым, кто бы откуда ни
возвращался, хотя всегда вот так же планировалось и распределялось:
собраться всем вместе еще раз, специально - слушать. Ну а теперь, когда я
так долго прожила в Москве - целых три месяца! - столько увидела, узнала -
удержись!..
Ведь я и "Мастера и Маргариту" посмотрела! Хоть весь спектакль
простояла на ногах, но посмотрела! И по Цветаевским местам ездила! И на
вечере Юнны Мориц была, а вечер вел Окуджава! И тут же исполняли свои
песни Никитины!
Было забавно, что машину друзей, в которой я с ними ехала на этот
вечер, заправляли у бензоколонки вслед за Окуджавой, а бензоколонка была
прямо у дома, где я в Москве родилась, то есть прямо у монастыря, во 2-м
Зачатьевском, который теперь как-то переименовали, но я забыла как. А
монастырь...
Он здесь был в старые времена, но с той поры все так и называли это
место монастырем.
От него остались маленькие домики под липами, теперь жилые - для
обычных людей, и высокая стена, окружающая бывшую его территорию, в центре
которой стояла сейчас большая кирпичная школа, в которой после войны жили
мои родители, тогда студенты, мамина сестра с мужем и бабушка,
преподававшая в этой школе, за что и получила в ней крохотную комнатку в
директорской квартире на первом этаже.
В ней все и жили. В ней родилась и я, то есть сюда меня принесли через
7 дней из роддома, и я стала шестой в этой комнатенке. (За нашей стеной в
этой же квартире тоже жила учительница - одна в огромной комнате.)
Я жила в деревянном чемодане отца, с которым он вернулся с войны.
Чемодан стоял на табуретке, а крышка его была привязана к вбитому в стену
гвоздю над ним.
Конечно, пока мы ожидали заправки, я на секунду сбегала к нашим дверям
и окнам.
Потом мы ехали по Метростроевской и дальше - все время, как специально!
- за Окуджавой, и потом уже оказалось, что Окуджава и мы ехали вообще в
одно и то же место - на вечер Юнны Мориц!
А три родные ее семьи, это семья родителей - отец и мать, ее
собственная - она, муж и 9-летний сын и семья младшей сестры, живущая с
родителями - сестра с мужем и двухнедельная дочка, родившаяся как раз в
отсутствии тетки, чего та не знала и была сейчас прямо потрясена. (Слава
Богу, закупила все для ребенка!)
Вообще за три эти месяца произошло многое. Мать оставила, наконец,
работу, перестала вести и "Свечу" - клуб медсестер, который она
организовала и которым руководила 10 лет, родилась племянница - дело в
том, что сестра родила преждевременно, потому и была такая новость, ну и
самое главное - тяжело болел отец.
И хотя старшая дочь часто звонила из Москвы, о болезни отца ей не
сказали (он заболел недели через две после ее отъезда).
Они вообще скрывали друг от друга всякие неприятности, если, конечно,
это удавалось и если в сообщении их в данный момент не было какой-то
особой нужды - щадили друг друга. О том, что сестра родила, сообщить
просто не успели и теперь были рады: пусть хоть одна приятная новость
будет, хотя, конечно, не очень-то приятно, что ребенок недоношен, и все же
- все уже было позади, - все волнения, ожидания, страхи, да и девочка была
славная.
Отец перенес инфаркт миокарда.
18 дней он пролежал дома, месяц - в больнице, а 24 дня провел в
кардиосанатории.
Сейчас он еще не работал - нездоров был отец...
У него не только с сердцем было...
Сердце же у него болело давно, и давно надо было бросить курить, к тому
же и гипертония была, хотя и не такая, чтобы, например, 250 на 150 и
постоянно, как бывает у людей, но была, и были плохие сосуды на ногах -
пульс на них давно слабо прощупывался, часто в ходьбе приходилось
останавливаться, а ноги мерзли всегда.
Впрочем, он считался практически здоровым.
Он был врачом.
Больные его любили, хотя он бывал иной раз грубоват, но они не
чувствовали это и любили его, и чувствовали одну лишь свойскость.
А на обходах он хохмил.
А уж это ценилось!!
Это было счетово!
Ну а главное - оперировал он здорово.
Жена все собиралась посмотреть, как он оперирует, и все времени не было
(Она тоже была врачом, но работали они в разных больницах). "Смотри, -
говорил он шутя, - просмотришь!"
- Успею!
Некоторые его больные, чаще всего - старушки, любили дарить ему
шерстяные носки, ими самолично связанные, хотя, конечно, они понятия не
имели, что у их доктора худые ноги, но чем, собственно, могли
отблагодарить старушки своего спасителя - немолодого уже, седого доктора?
Конечно, связать носки!
Были, но это уже от женщин помоложе - с капроновой пяткой, с особой,
какой-то фигурной вязкой, но что было самым замечательным - была пара
носков из собачьей шерсти.
Если быть откровенным, он давно мечтал о носках из собачьей шерсти,
но...
просить людей не станешь, а жена и дочери не вязали.
Жена много работала как врач; терапевтическое отделение, которым она
заведовала, было лучшим в области, хотя до ее прихода стояло на грани
закрытия. Теперь его сравнивали с клиникой.
Она безумно любила свое дело, и все, кто был теперь рядом с ней,
прежние работники отделения, тоже безумно любили его и любили искренне,
хотя раньше подобных чувств не испытывали.
Чего только она ни придумывала!..
Всякие занятия, конференции, диспуты, вечера...
Все вокруг нее горело, было необычно, ярко, свежо.
И внутри отделения, деревянного двухэтажного барака на краю города
рядом с баней и барахолкой, было необычно: кругом висели прекрасные
картины, подаренные художниками их города, было много хороших книг на
открытых полках, никуда отсюда насовсем не исчезавших, родственники и
посетители приходили к больным не в определенные часы, как это было
принято в больницах, а в любое, удобное для них время, никому, кстати,
этим не мешая.
У каждой койки был как бы свой маленький пульт: кнопка для вызова
сестры, кнопка для включения ночного светильника, вилка радионаушников и
отводка кислорода.
В комнате отдыха был целый цветник, большой аквариум с красивыми
рыбками, уютные кресла с журнальными столиками.
И дом свой она любила, у нее там тоже было хорошо. Правда, муж и дочери
помогали, а раньше и мама.
У нее давно уже, лет пятнадцать, была бессонница, и она принимала
снотворные.
Часа в два ночи, перед сном, она проглатывала таблетку и брала книгу, а
когда действие снотворного начиналось - немного ожидала, чтобы оно
усилилось, тем более, что ведь нельзя же было взять вот так и бросить
книгу! Но... она увлекалась: нужный момент обычно пропускался...
Спохватывалась она, когда снотворное давало такой свой максимум, что тут
же, вслед за ним, лекарство прекращало действие, как бы перегорало:
сонливость исчезала, голова становилась ясной, и ничего больше не
оставалось, как снова читать...
Утром очень хотелось спать, - она выпивала ампулу кофеина, принимала
холодный душ и летела на работу. В общем, не до вязанья ей было.
В 12 часов дня она сама проводила с медперсоналом отделения и
нетяжелыми больными гигиеническую гимнастику, причем у всех были для этого
спортивные костюмы или больничные мужские пижамы.
Она увлеклась и йогой, дочерью великого Патанджали и даже Сиршасану
освоила, стойку на голове. Между прочим, многие пишут здесь слово "стойка"
с большой буквы. Она считала: правильно делают. Теперь совсем недолгого
сна ей хватало - так действовала йога! Во всяком случае она была в этом
убеждена.
Увлечение йогой пришло к ней после того, как она прочла о ней у
Патанджали - то ли в какой-то газете, то ли в журнале (в то время йога
была любимой темой прессы!)
Патанджали, наблюдая за одной золотой рыбкой, пытающейся из одной реки
(Ганга)
перебраться в другую (Ямуну), видел, как бурное течение отбрасывало
рыбку назад, не давая ей войти в соседнюю реку.
Силы небеспредельны: рыбка расслабилась, отдаваясь воле волн, и - о,
чудо! - поток сам принял ее.
Тогда мудрец сказал: "Йога - это искусство учиться плавать с радостью
во встречных течениях жизни".
Эти-то слова и потрясли ее. Они стали как бы ее девизом, потому что тут
были и РАДОСТЬ ОТ ДЕЙСТВИЯ, и, главное, ВСТРЕЧНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ЖИЗНИ! Все
совпадало и подходило!
...Сиршасана... Я была влюблена в нее!
Сиршасана, как и Сарвангасана и Пшимотасана - самые важные из асан, а
всех их 84, но Сиршасана из них самая важная. Вообще-то всех их было не
84, а 8 миллионов 400 тысяч, асан этих, поз, которые может принять тело
человека, но даже и среди них Сиршасана самая важная - царь-поза! -
настолько благотворно влияет она на человека! Сиршасана делается так.
У стены на пол стелится вчетверо сложенное одеяло, перед которым ты
встаешь на колени, сплетя пальцы рук тыльной стороной вниз. Опершись об
пол локтями, опускаешь голову затылком в сплетенные пальцы и, прижимая
колени к груди, начинаешь выпрямлять тело, поднимая его и ноги до тех пор,
пока они не примут вертикального положения и пока носки не коснутся стены.
Затем ты отводишь их от стены и остаешься свободным.
Дышишь все это время только через нос - глубоко и спокойно, хотя сначала
это трудно, но как бы трудно ни было, делаешь только так.
О, как мне было трудно не только сначала и не только дышать! Как,
сопротивляясь, скрипели и трещали мои позвонки! Как порою мне было совсем
плохо, но... я знала:
йога - тяжелый труд: 99 процентов - тренировок и лишь один - всего
один! - вдохновения!.. (Правда, здесь у меня был секрет, но о нем - чуть
позже!)
Каждая асана требовала своего совершенства. Оно достигалось, когда
всякое усилие прекращалось и ты оставался абсолютно недвижимым в любой из
поз.
(Кстати, некоторые произносят не Сиршасана, а Ширшасана, но мне "ширш"
не нравится.)
В инструкции перечислялись болезни и состояния, которые излечивались
при овладении Сиршасаной. Так, говорилось там, кроме улучшения питания
мозга и всей нервной системы с повышением ее тонуса, увеличивался рост
тела и очищалась кровь, излечивались геморрой, диабет, болезни легких,
селезенки, яичников, матки... Повышалась потенция, исчезало бесплодие,
улучшалась память...
Вот так.
Муж смеялся над этим перечнем, а я не обращала на его смех внимания.
Я была влюблена в Сиршасану, в ее красоту и строгость, в немыслимый
свой, нечеловеческий труд по овладению ею, казалось, абсолютно невозможный
для меня.
Но я добилась! Я стояла на голове неподвижно и без всяких усилий, - моя
Сиршасана была вдохновением, 1000-ю процентами его (вот мой секрет!),
поэтому проценты труда уже не имели здесь особого значения.
Я так насобачилась, что "взлетала" на голову без всякой стены - просто
вставала сразу, и все. Сразу выходила в свечу, в вертикаль. Я дышала
глубоко и свободно только через нос, и мне не было трудно.
Я делала Сиршасану не только запросто, но красиво. Я чувствовала это, и
так говорили все. Я была как струна. И весь мир был прекрасен, хоть я и
стояла вверх ногами.
Я добилась совершенства не через несколько месяцев, как требовала
инструкция, а через 2 недели, что, возможно, было поспешно, то есть
действительно было поспешно, но я поняла это поздно...
И я продолжала вставать на голову, как только уставала и чувствовала,
что надо подтонизироваться...
Но вдруг у меня возникли полупараличи рук и ног, страшные
головокружения и много еще чего.
Я перенесла две серьезные операции на позвоночнике, три года была
неподвижна и страдала от таких сильных, таких необычных, жгучих болей в
руках, описать которые, хоть как-то объяснить их словами, не берусь...
Боли не поддавались никакому лечению. Назывались они каузальгией.
Заведующий нейрохирургической кафедрой в Новокузнецке, в прошлом -
фронтовой хирург, принял ее в свою клинику для повторной, после Москвы,
операции, ставшей спасительной, и разрешил мужу ухаживать за ней. Потом
профессор как-то сказал ему: "Такого в мирное время я не видал..."
Потому что каузальгия была, как правило, военной травмой и - тягчайшей,
возникающей при огнестрельных ранениях крупных нервов с неполным разрывом
их стволов.
У нее же был поражен не просто ствол одного из них - САМ спинной мозг -
"центральный нерв", как говорили в народе. И тоже - с неполным разрывом...
Кстати, когда она кричала от диких болей в руках после первой операции,
в Москве, сестры говорили: "Милая ты наша! Хорошо, что кричишь! Значит,
нервы тебе не перерезали!"
Она навсегда, с 44 лет, осталась больной, инвалидом 1-й группы, потеряв
почти все: здоровье, любимое дело...
Но все же, после операции в Новокузнецке, она снова вышла на работу, но
не в свое отделение, а на другую базу - консультантом. Кроме
терапевтических больных, она теперь консультировала еще и больных со своим
заболеванием, тщательно изучив его, тем более, что сама была жертвой
незнания, в частности, и своего. Сейчас она могла помочь многим, подобным
себе, многих проконсультировать у своего новокузнецкого нейрохирурга, а
при необходимости - и госпитализировать у него.
Правда, "подобных себе" буквально она не встречала, она была здесь, так
сказать, уникальной, но само заболевание было широко распространено -
остеохондроз.
Она продолжала проводить больным и сеансы гипноза, которые проводила
давно, когда была еще здоровой и заведовала отделением, считая, что только
лекарствами не помочь, что было, конечно, невероятной банальностью, но...
она исповедовала именно ее...
На работу она шла заплетающимися ногами, с невероятным трудом, с
посторонней помощью, чаще - старшей дочери, но все же шла, вначале ни за
что не соглашаясь, чтобы муж возил ее на их машине - надеялась, что именно
так, не бросая ходьбы, постепенно снова научится ей. Вскоре, правда, она
поняла: надежды нет.
В больнице, где она теперь работала, она организовала особый клуб
медсестер - "Свеча".
СВЕЧА.
Нет, я не стану писать о "Свече", это невозможно в нескольких словах,
на нескольких страницах: "Свеча" - целая эпоха. Она требует своей книги -
отдельной. Может, потом я и напишу ее. Когда-нибудь. Соберусь... Я давно
собираюсь...
...Не соберусь, не напишу... Не будет времени...
Поэтому все же сейчас - несколько слов, вернее, одно письмо. Одного
моего друга.
О "Свече".
..."Да, я очень хорошо понимаю: если быть прагматиком и стоять на
вполне материалистических позициях, то концов не сведешь. Ну, перешли
медсестры на 2-3 часа в необычное для них состояние, таких высот, таких
истин коснулись, а потом "окошко" закрылось - занятие закончилось,- и все
осталось на своих местах.
Правда, в рамках даже "материализма и прагматизма" не так все просто.
Наверное, "следовой эффект" все-таки есть - хоть он и не такой мощный, как
хотелось бы. И от каждого "затронутого" расходятся круги. И свет от
"Свечи" благодаря публикациям распространяется далеко. Люди видят, что
такое возможно, и кто знает, сколько подобий породит "Свеча", может, уже
породила. Вы о них скорее всего не узнаете, так как эхо возникает по
причудливым, странным, не линейным законам. Но возникнет, в это надо
верить.
Есть, однако, и совершенно иное измерение смысла Вашей духовной работы.
И не только Вашей - всякой духовной, моей в том числе. Я ведь тоже мучаюсь
подобными сомнениями - а зачем, в сущности?
Ну, послушают меня раз в месяц 30-40 человек, "развлекутся" -разве это
оправдывает те эмоциональные и просто даже физические затраты, которые
требуют мои вечера поэзии?
Нет, не оправдывает - если опять-таки быть "материалистом". Но за
последние годы я далеко ушел от школьных (базаровских) представлений.
Что говорить - тема трудная для вербализации. Поэтому обращусь за
помощью к Рильке:
"Кто нам сказал, что все исчезает?
Птица, которую ты ранил - не остается ли полет? И, может быть, стебли
объятий переживают нас, свою почву".
Это не метафора - озарение, отблеск сокровенного знания. "Стебли
объятий переживают нас" - этим ли не дано определения смысла того, чем мы
заняты, когда витийствуем - иной раз кажется: в пустыне. Но нет, не в
пустыне все-таки! Однако даже если бы в пустыне, все равно смысл есть. "О,
были б помыслы чисты, а остальное все приложится..." - еще одно озарение
другого автора. Чувствуете, это о том же? Приложится что - успех? Нет,
конечно. СМЫСЛ.
Ибо есть некая субстанция - ноосфера ли по Вернадскому, или "тонкий мир"
восточной философии, в которой важны именно помыслы, активность духа, а
не атрибуты какой бы то ни было респектабельности... "И окунаться в
неизвестность, и прятать в ней свои шаги..." - да, много еще чего можно
"накидать" в том же роде. Забавно, что в этом хрестоматийном стихотворении
поставлена, в сущности, задача совершенно мистическая: "привлечь к себе
любовь пространства" - не людей, не общества, тем более - не вышестоящие
организации (сравните: "О работе стихов до Политбюро чтоб делал доклады
Сталин"). Критики благополучно не замечают, ЧТО сказал Пастернак - и слава
Богу...
А "рукописи не горят" - как понимать эту фразу? И она о том же, и это
опять-таки не метафора - ЗНАНИЕ.
Знание о мире, в котором неуничтожимы полет, помыслы, шаги в
неизвестность..."
...СВЕЧА...
Так совпало, что примерно в то время, когда зажглась "Свеча", она
начала писать.
Так что жила она и больной очень интенсивно и даже приспособилась мыть
полы на швабре в огромной их квартире, и делала это несмотря на дикий
протест - истерики прямо! - всей семьи, пока все не убедились, что мыть
полы она будет, и что это не упрямство...
Она всегда жалела, что вот ведь - не будет ВТОРОЙ жизни. Но не в смысле
повторения своей же и не так, как, например, говорил в "Калине красной"
Егор Прокудин: одну для одного, другую - для другого, третью ( даже
третья!..)... - нет, она хотела иметь ДВЕ СВОИ ЖЕ ОБЫЧНЫЕ ЖИЗНИ, только
именно В ОДНО ВРЕМЯ, ВМЕСТЕ, - ДВЕ СРАЗУ, - чтобы не взвешивать, не
рассчитывать каждую секунду, не биться, загнанной, о все эти субботы и
пятницы, не втискиваться в узкие их берега...
Ей хотелось расширения Времени, чтобы непременно ИСПОЛНИТЬ задуманное и
завещанное - СВОЕ.
Но поскольку такого не отпускалось, она сама жила двумя этими жизнями и
потому всегда была... ну как бы это сказать? "...Я шагаю по канату, что
натянут туго-туго между смертью и обычной нашей жизнью дорогой..." - было
у нее одно такое стихотворение, собственное. Вот, значит, как-то так - НА
канате... НА струне... КАК струна... между -между... Действительно, как
объяснить; что такое ДВЕ ЖИЗНИ СРАЗУ, КОЛИ ОНИ НЕ ДАНЫ ТЕБЕ БОГОМ, А ТЫ
ВСЕ ЖЕ ЖИВЕШЬ ИМИ,
ВТИСКИВАЕШЬ, ВМЕЩАЕШЬ ИХ В СВОЮ ОДНУ?
А у него была просто - одна жизнь.
Он давно все для себя делал сам, и у него все очень хорошо получалось:
стирал, гладил, штопал. Но... это вовсе не потому, что жена и дочери
ничего для него не делали, нет. Все делали, но он как-то потихоньку отвел
их от всего своего...
Почему? Трудно было сказать...
Он и для дома много делал и все умел. Он, например, очень хорошо
готовил, особенно хорошо у него получалось жаркое, хотя он никаких специй,
как жена и дочери, туда не клал, и еще он каким-то особым способом
обжаривал кур и делал бесподобное блюдо из куриных потрохов.
А, может, ему все же нужна была другая жена? Ведь не каждый может жить
рядом с человеком, у которого две жизни сразу и который вот так шагает по
канату! Но кто же мог это знать? Никто. Впрочем, как же? Он сам!
А САМ ОН ТАК НЕ СЧИТАЛ.
...Да, так вот - носки...
Тут вышло такое, что даже им, доктором, оказалось непредсказуемо: ноги
мерзли и в носках из собачьей шерсти.
Вначале он решил, что из-за новых этих пушистых носков ногам в сапогах
просто тесно. И он решил растянуть сапоги, сделать их свободней или даже
заказать новые, и идти на примерку именно в этих носках, но ничего делать
не стал, так как оказалось, что ноги мерзли даже в теплых просторных
унтах, надетых на эти носки.
Но все равно он очень любил их.
...Да, надо было давно бросить курить. А тут вышло, что он
действительно бросил и целых два месяца не курил, и уже знал - бросил
навсегда, - до того он много раз бросал, но начинал снова, а тут точно
бросил, а все равно - инфаркт...
Был он нетипичным, особенно начало, да и другие болезни наслаивались,
путали, так что поставить сразу точный диагноз было трудно, но подозрение
на инфаркт было сразу, хотя больной это игнорировал.
Вначале никаких болей в сердце не было, а была какая-то слабость,
одышка-не одышка, но странное какое-то дыхание временами. Один раз после
приема валидола дыхание сделалось легким, и тогда все сомнения исчезли, и
тут же сделали кардиограмму. О ней, конечно, разговор шел все эти дни, но
больной слышать о ней не хотел и запретил вызывать кардиобригаду... И вот
- ишемия (недостаточность кровообращения)... Инфаркт это мелкоочаговый или
рефлекторная какая-то ишемия - сказать было трудно.
Нужна была ЭКГ-динамика, анализы всякие, то есть лучше всего было лечь
в стационар, вернее, НУЖНО БЫЛО, но в стационар он не хотел и не лег, а
уговаривать было бесполезно.
Из 18 дней, которые он пролежал дома, были у него такие явления.
Боли в сердце, но какие-то чудные: болело в глубине левого подреберья,
- то ли действительно сердце так болело, с такой отдачей, то ли не сердце,
а болел желудок, что у него бывало, то вдруг тошнило и странно как-то ныла
спина... Его снова уговаривали лечь в стационар, и он снова отказался.
Кардиограммы, правда, стали почти нормальными. И тут, именно сейчас -
приступ печеночной колики. Жена боялась, что это абдоминальная (брюшная)
форма грудной жабы, но кардиограмма оказалась вообще нормальной, приступ
же быстро снялся инъекцией но-шпы, а на утро появилась небольшая
желтушность склер, то есть, действительно, это была печеночная колика, а
не сердце. К счастью, она на этот раз больше не повторилась.
Через 18 дней ему вообще стало лучше - все болезненные явления почти
прошли, кардиограммы оставались нормальными. Ему разрешили ходить,
постепенно осваивать лестницу.
И вдруг - мерцание!* Тахиформа! Свыше 200 ударов в минуту! Ни с того,
ни с сего!
Сколько раз жена слышала этот сердечный бред** и знала, что делать и
делала, и снимала мерцание, а тут растерялась страшно. Короче - теперь уже
госпитализировали без всяких разговоров, и - на носилках. Несли соседи.
Вначале все набежали в прихожую, и как жена ни пыталась создать
нормальную психологическую обстановку - нервно было ужасно... Открытые
двери... Шепот...
Мерцание после госпитализации сразу же прекратилось - внезапно, как и
началось - само по себе, без всякого лечения, но на 2-й день после него на
кардиограмме был виден настоящий инфаркт.
В первую ночь жена оставалась с ним в больнице. Тревожно было и
непривычно, что в больнице лежит не она, а он, и что не он сидит возле нее
ночь (ночь!.. - сколько ночей, Господи...), а она...
Впрочем, спал он спокойно и крепко, сердечный ритм оставался правильным
- жена все время тихонько проверяла по пульсу, а один раз, не утерпев,
приложила к сердцу фонендоскоп - послушать. Все было в порядке: сердце
работало в ритме вальса. Эти удивительные слова она как-то прочла в одном
рассказе Лилианы Розановой и записала в особый свой алфавитный блокнот -
на букву "С", - по первой букве фразы.
У самой Лилианы, дочери известного писателя моего детства, автора
"Приключения Травки", было больное сердце, из-за чего она умерла совсем
молодой, оставив всего одну книгу, но с такими горько-радостными стихами и
рассказами, с такими пронзительными, что и одной такой вполне хватило бы и
для долгой жизни.
Название рассказа Лилианы "Процент голубого неба" тоже было вписано в
заветный блокнот - на букву "П". Вместо слова "процент" стоял его знак - %.
Несмотря на то, что все сейчас было хорошо, жена металась душой, да и
так металась: спать не могла, лежать не могла, то и дело подходила к койке
мужа, смотрела к а к спит, слушала к а к дышит...
Любую кровать он называл "койкой". И еще говорил: "заправить"...
"Заправил койку", "надо заправить койку"... Так вот осталось - с войны, с
армии...
Тоны его сердца всегда были приглушены и не часты, - очевидно, у него
была врожденная брадикардия: 50-60 ударов в минуту. Но когда во время
бессонницы, уже не зная, что делать, куда деваться, я ложилась иногда на
его руку, никогда этим его не пробуждая, всегда в надежде: "сейчас усну",
всегда несбыточной, сердце, через руку, звучало громко и гулко, и,
казалось, часто. Она слушала, механически считая удары, но вскоре
отодвигалась - не любила долго слушать. Почему - она не объясняла и себе,
не любила, и все. Но как-то ее внук, тогда шестилетний, объяснил.
Однажды, лежа на диване, он случайно обнаружил ладошкой свои
сердцебиения. Он спросил: "Сердце, да?" Она сказала: "Да". "А оно всегда
так будет?" Она не успела ответить: внук быстро убрал руку с сердца,
вскочил с дивана и, убегая, крикнул: "Ладно, бабушка, ладно..."
Он все понял - дети гениальны, - но осознать всего не мог и, интуитивно
боясь осознания, не желая его, убежал: вдруг бабушка захочет все
разъяснить?
Вот и я не любила... Бьется, и хорошо, и слава Богу ("Ладно, бабушка,
ладно...")...
Выходит, если искать чуда, если действительно его искать, то это -
звуки сердца.
В ритме вальса... 3/4...
ЕГО СЕРДЦА.
Господи, о чем только не думалось, не вспоминалось сейчас...
Один раз после ремонта они поехали в универмаг - купить материал на
шторы в прихожую: задергивать вешалку.
Было многолюдно, душно, и ей стало нехорошо, но материал на шторы они
успели выбрать. Он попросил у продавщицы стул, усадил жену и пошел в ка
...Закладка в соц.сетях
