Жанр: Электронное издание
FIVEISK
...слышалось
ответа; наступала долгая и строгая тишина, и неподвижно желтели острые
язычки свеч; потом издалека приносился голос, налитый слезами и радостью. И
снова уверенно двигались в полутьме две неторопливых фигуры, и пламя
колыхалось, подчиняясь их неспешным, размеренным движениям.
Когда служба кончалась, уже светло становилось, и о. Василий говорил:
- Смотри, Никон, как потеплело-то.
А изо рта его шел пар. Морщины на щеках Никона розовели; строго и
пытливо он взглядывал на попа и недоверчиво спрашивал:
- А завтра - будем? А то, может, нельзя?
- Как же, Никон, будем, будем.
Почтительно он провожал попа до дверей и шел к себе в сторожку. Там
визгом и лаем его встречал десяток собак, взрослых и щенков; окруженный ими,
как детьми, он кормил их и ласкал, а сам думал о попе. Думал о попе и
удивлялся. Думал о попе - и улыбался, не разжимая рта и отворачиваясь от
собак, чтобы и они не видели его улыбки. И все думал, думал - до самой ночи.
А наутро ждал - не обманет ли поп и не сдастся ли перед тьмою и морозом. Но
поп приходил, продрогнувший, но веселый, и снова от устья печки в самую
глубину темной церкви уходила багрово-красная полоса, и по ней тянулась
черная тающая тень.
Вначале, прослышав о странностях попа, многие нарочно приходили, чтобы
посмотреть на него, и удивлялись. Иные из смотревших находили его безумным,
иные умилялись и плакали, но были такие, и их было много, в сердце которых
вырастала острая и непреодолимая тревога. Ибо в прямом, безбоязненно
открытом и светлом взоре попа они уловили мерцание тайны, глубочайшей и
сокровеннейшей, полной необъяснимых угроз и зловещих обещаний. Но скоро
любопытные отстали, и церковь долго оставалась пустою в темные предутренние
часы, и никто не нарушал покоя двух молящихся людей. Но прошло еще время - и
на возгласы попа стали приходить из темноты церкви робкие, сдержанные
вздохи; чьи-то колени глухо стучали о каменный пол; чьи-то уста шептали;
чьи-то руки ставили цельную маленькую свечу, и среди двух огарков она была
как молоденькая стройная березка среди порубленного леса.
И стала крепнуть тревожная, глухая и безликая молва. Она вползала
всюду, где только были люди, и оставляла после себя что-то, какой-то осадок
страха, надежды и ожидания. Говорили мало, говорили неопределенно, больше
качали головами и вздыхали, но уже в соседней губернии, за сотню верст от
Знаменского, кто-то серый и молчаливый вдруг громко заговорил о "новой вере"
и опять скрылся в молчании. А молва все двигалась - как ветер, как тучи, как
дымная гарь далекого лесного пожара.
Позже всего дошли слухи до города - словно больно и трудно им было
продираться сквозь каменные стены по шумным и людным улицам. И какие-то
голые, ободранные, как воры, пришли они - говорили, что кто-то себя сжег,
что открылась новая изуверская секта. В Знаменское приехали люди в мундирах,
ничего не нашли, а дома и бесстрастные лица ничего им не сказали, - и они
уехали обратно, позвякивая колокольцами.
А слухи, после этого посещения, стали еще упорнее и злее, - и каждое
утро совершал служения о. Василий Фивейский.
¶Х§
Все долгие зимние вечера о. Василий проводил вдвоем с идиотом, как в
одну скорлупу заключенный вместе с ним в белую клетку сосновых стен и
потолка.
От прошлого он сохранил любовь к яркому свету - и на столе, нагревая
комнату, белым огнем пылала большая лампа с ^пузатым стеклом. Замерзшие
окна, запушенные инеем, светлели под огнем и искрились, были непроницаемы,
как стены, и отделяли людей от серой ночи. Безграничным кольцом она облегала
дом, давила на него сверху, искала отверстия, куда бы пропустить свой серый
коготь, и не находила. Она бесновалась у дверей, мертвыми руками ощупывала
стены, дышала холодом, с гневом поднимала мириады сухих, злобных снежинок и
бросала их с размаху в стекла, - а потом, бесноватая, отбегала в поле,
кувыркалась, пела и плашмя бросалась на снег, крестообразно обнимая
закоченевшую землю. Потом поднималась, садилась на корточки и долго и тихо
смотрела на освещенные окна, поскрипывая зубами. И снова с визгом бросалась
на дом, выла в трубе голодным воем ненасытимой злобы и тоски и обманывала: у
нее не было детей, она сожрала их и схоронила в поле, в поле...
- Метель, - говорил о. Василий, прислушиваясь, и снова опускал глаза на
книгу.
Она нашла. Огонь большой лампы проточил кружок в пушистой броне, и
заблестело мокрое стекло, и снаружи она прильнула к нему серым бесцветным
глазом. Их двое, двое, двое... Ободранные голые стены с блестящими
капельками янтарной смолы, сияющая пустота воздуха н люди. Их двое.
Склонив маленький и тесный череп, идиот клеил из картона коробочки:
мазал клеем, держа кисть за кончик длинной ручки, и резал бумагу, и каждый
лязг ножниц отчетливо и громко разносился по пустому дому. Коробочки
выходили плохие, кривобокие, грязные, с торчащей и отклеивающейся бумагой,
но он не знал этого и продолжал работать. Изредка он поднимал голову и
неподвижным взглядом из-под узких звериных век смотрел в освещенное
пространство комнаты. Там толклись, метались и кружились звуки. Шуршание,
шорох, треск, протяжный вздох. Они вились над ним, паутиной пробегали по
лицу и входили в голову - шуршание, шорох и протяжные, длительные вздохи. А
человек против него был неподвижен и молчал.
- Бах! - стреляло высыхающее дерево, и, вздрогнув, о. Василий отрывал
глаза от белых страниц. И тогда видел он и голые стены, и запущенные окна, и
серый глаз ночи, и идиота, застывшего с ножницами в руках. Мелькало все, как
видение - и снова перед опущенными глазами развертывался непостижимый мир
чудесного, мир любви, мир кроткой жалости и прекрасной жертвы.
- Па-па, - бормотал идиот недавно узнанное слово и исподлобья сердито и
тревожно смотрел на отца.
Но человек не слышал и молчал, и вдохновенным было светлое лицо его. Он
грезил дивными грезами светлого, как солнце, безумия; он верил - верою тех
мучеников, что всходили на костер, как на радостное ложе, и умирали,
славословя. И любил он - могучей, несдержанной любовью властелина, того, кто
повелевает над жизнью и смертью и не знает мук трагического бессилия
человеческой любви. Радость, радость, радость!
- Па-па! Па-па! - еще раз пробормотал идиот, но не получил ответа и
снова взялся за ножницы. Но скоро бросил их - и, уставившись неподвижными
глазами, оттопырив большие уши, терпеливо ловил бегающие звуки. Шипение и
шорох, визг и свист. И хохот. Она играла. Она садилась на бревна покинутого
сруба, качалась н бахалась в снег, и тихо кралась в угол, и рыла там могилу
для чужих, для чужих. И пела: для чужих, для чужих. И с радостью взметывала
вверх и раскидывала широкие серые крылья, высматривая; камнем падала вниз и,
кружась, проносилась в темные окна заиндевевшего сруба, с визгом и свистом.
За снежинками гонялась она, - и, бледные от страха, вытянувшись вперед, они
молчаливо бежали.
- Па-па! - громко кричал идиот. - Па-па!
Человек слышит и поднимает голову - с длинными исседа-черными волосами,
как метель и ночь обволакивающими лицо. На минуту перед ним встают голые
стены, и злобно-испуганное лицо идиота, и визг разыгравшейся вьюги - и
наполняют душу его мучительным восторгом. Свершается - свершилось!
- Ну, что, Василий? Чего не клеишь - клей!
- Па-па!
- Что волнуешься? Метель? Да, да. Метель.
О. Василий прильнул к стеклу - глаз в глаз с серою ночью - и смотрит. И
шепчет с ужасом.
- Отчего он не звонит? Что, если кто-нибудь блуждает в поле?
Она плачет:. в поле, в поле, в поле!..
- Погоди, Василий. Я схожу к Никону. Я сейчас вернусь.
- Па-па!
Дверь хлопает, впуская звуки. Они жмутся у дверей, - но там нет никого.
Светло и пусто. Один за другим они крадутся к идиоту - по полу, по потолку,
по стенам, - заглядывают в его звериные глаза, шепчутся, смеются и начинают
играть. Все веселее, все резвее. Они гоняются, прыгают и падают; что-то
делают в соседней темной комнате, дерутся и плачут. Нет никого. Светло и
пусто. Нет никого.
- Во-о-м! - откуда-то сверху падает первый тяжелый удар колокола и
разгоняет маленькие испуганные звуки. - Во-о-м! - падает второй, глухой,
вязкий и разорванный, точно захватило ветром широкую пасть колокола, он
задохнулся и стонет.
Убежали маленькие звуки.
- Вот и я! - говорит о. Василий. Он весь белый и дрожит. Тугие красные
пальцы никак не могут перевернуть белой страницы. Он дует на них, трет одну
о другую, и снова шуршат тихо страницы, и все исчезает: голые стены,
отвратительная маска идиота и равномерные, глухие звуки колокола. Снова
безумным восторгом горит его лицо. Радость, радость!
- Бо-о-ом!
Она играет с колоколом. Она ловит его гулкие, толстые звуки, обвивает
их шипением и свистом, рвет, разбрасывает - тяжело катит их в поле, зарывает
в снег и прислушивается, склонив голову набок. И снова бежит навстречу новым
звукам, неутомимая, злая и такая хитрая, как бес.
- Па-па! - кричит идиот и бросает на пол звякнувшие ножницы.
- Ну, что?.. Ну, успокойся.
- Па-па!
Молчание в комнате, свист и злое шипение метели и вязкие, глухие удары.
Идиот туго ворочает головой, и тоненькие, безжизненные ноги его с согнутыми
пальцами и нежной, не знающей земли подошвой слабо шевелятся, бессильно
порываясь к бегу. И зовет:
- Па-па!
- Ну хорошо. Перестань. Слушай, что я прочту тебе.
О. Василий перевернул назад страницу и начал строгим и важным голосом,
как в церкви:
- "И, проходя, увидел человека, слепого от рождения..."
Он поднял руку и, бледнея, взглянул на Васю.
- Понимаешь! Слепого от рождения. Никогда не видел солнца, ни лиц
друзей и близких. Явился в жизнь - и тьма объяла его. Бедный человек! Слепой
человек!
Голос попа звучит крепкою верою и восторгом насытившейся жалости. Он
молчит и смотрит тихо, улыбающимся взглядом, точно не хочет он расстаться с
этим бедным человеком, который был слеп от рождения, не видел лица друга и
не думал, как близка к нему божественная милость. Милость - и жалость, и
жалость!..
- Бо-о-м!
- Ну, слушай же, сын. "Ученики его спросили у него: "Равви, кто
согрешил: он или родители его, что родился слепым?" Иисус отвечал: "Не
согрешили ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явилось дело
божие".
Крепчает голос попа и наполняет всю обнаженную комнату своими
раскатами. И его широкие звуки пронизывают тихое шипение, и шорох, и свист,
и растянутый, разорванный, блуждающий гул задохнувшегося колокола. Идиоту
весело от огненного голоса, от блестящих глаз, от шума, свиста и гула. Он
хлопает себя по оттопыренным ушам, мычит, и густая слюна двумя грязными
рукавами ползет по низкому подбородку.
- Па-па! Па-па!
- Слушай, слушай. "Мне должно делать дела пославшего меня, доколе есть
день; приходит ночь, когда никто не может делать". - "Доколе я в мире - я
свет миру". Во веки веков, во веки веков! - посылает он в ночь и метель
страстные торжествующие крики. - Во веки веков!
Зовет блуждающих колокол, и в бессилии плачет его старый, надорванный
голос. И она качается на его черных слепых звуках и поет: их двое, двое,
двое! И к дому мчится, колотится в его двери и окна и воет: их двое, их
двое!
И о. Василий смутно слышит ее и сурово спрашивает идиота:
- Ты что бурчишь там?
Но идиот молчит, и, еще раз с недоверием взглянув на него, о. Василий
продолжает:
- "Я свет миру. Сказав это, он плюнул на землю, сделал брение из
плюновения и помазал брением глаза слепому - и сказал ему: "Пойди умойся в
купальне Силоам" (что значит посланный). Он пошел и умылся и вернулся
зрячим".
- Зрячим, - Вася, зрячим! - грозно крикнул поп и, сорвавшись с места,
быстро заходил по комнате. Потом остановился посреди ее и возопил:
- Верую, господи! Верую!
И тихо стало. И громкий скачущий хохот прорвал тишину, ударил в спину
попа - и со страхом он обернулся.
- Ты что? - испуганно спросил он, отступая.
идиот смеялся. Бессмысленный зловещий смех разодрал до ушей неподвижную
огромную маску, и в широкое отверстие рта неудержимо рвался странно-пустой,
прыгающий хохот: "Гу-гу-гу! Гу-гу-гу!"
¶XI§
Под Троицу, под светлый и веселый праздник весны, брали красный песок,
чтобы посыпать дорожки. Глубокие ямы, где знаменские крестьяне уже несколько
лет добывали для себя песок, находились в верстах в двух от села, среди
невысоких и густых вырубок березы, осины и дубка. Еще было только начало
июня месяца, а трава поднималась уже до пояса и до половины закрывала пышную
и могучую зелень разметавшихся кустов с крупными влажно-зелеными листьями. И
цветов много было в тот год, и пчела отовсюду налетала на цветы, и на дно
глубокой выемки с осыпающимися и сползающими стенами вливалось ровное и
жаркое жужжание и нежный простой аромат. И уже несколько дней все ждало
грозы и чувствовало ее. Она была в раскаленном безветренном воздухе, в
безросных душных ночах; ее звала измученная скотина и просительно мычала,
задирая головы. И людям было и душно и хорошо. Неподвижный воздух давил и
угнетал, а что-то беспокойное звало к движению, к громким отрывочным
разговорам и беспричинному смеху.
Работали двое: псаломщик Никон, бравший песок для церкви, и работник
старосты, Семен Мосягин. Иван Порфирыч любил, чтобы песку у него было много
и на улице перед домом, и на мощеном дворе, и Семен уже успел с утра отвезти
одну телегу, а теперь накладывал другую, бойко швыряя полные лопаты
золотистого, красивого песку. Ему было весело от жаркого жужжанья, от запаха
и приятной работы; он задорно поглядывал на мрачного псаломщика, лениво
ковырявшего песок щербатым скребком, и дразнил его:
- Эх, брат, Никон Иваныч, даром наша с тобой красота пропадает!
- Скажи другой раз, - отвечал псаломщик с ленивой и неопределенной
угрозой, и, пока он говорил, курившаяся трубка свешивалась изо рта на седую
щетину подбородка и постукивала.
- Гляди, соску уронишь! - предостерег Семен.
Никон ничего не ответил, и Семен, не обижаясь, весело продолжал копать.
За полгода жизни у Ивана Порфирыча он стал гладкий и круглый, как свежий
огурец, и легкая работа не могла взять всех его сил и внимания; он быстро
долбил, подкапывал и бросал, и с ловкостью и быстротой подбирающей зерна
курицы собирал рассеянные крупинки золотистого песку, шевеля лопатой, как
широким и ловким языком. Но яма, из которой еще накануне брали песок,
истощилась, и Семен решительно плюнул в нее.
- Ну, тут немного накопаешь. Разве там поковырять? - посмотрел он на
низенькую полупещерку, подкопанную в непрочной стене н пестревшую красными и
зеленовато-серыми пластами, н решительно направился к ней.
Псаломщик посмотрел на пещерку, подумал: "А ведь завалится", - но
ничего не сказал. Но Семен почувствовал эту мысль в виде смутной тревоги,
похожей на внезапную и легкую тошноту, и остановился.
- Как думаешь, не завалится? - спросил он, обертываясь.
- А я почем знаю! - ответил сторож.
В темноте овального отверстия, напоминавшего открытый рот, было что-то
предательское, выжидающее, и Семен колебался. Но сверху, где повис над ямою
дубовый куст и резко вычерчивал на голубом небе свой резной трепещущий лист,
пахнуло возбуждающим запахом листвы и цветов, и хотелось от этого запаха
делать что-нибудь смелое и веселое. Послюнявив ладони, Семен взял лопату, и
когда только второй раз ткнул ею, - что-то слабо хрустнуло, вся стена
беззвучно сползла вниз и накрыла его. И только удержавшийся на корнях
дубовый куст слабо закачал листьями да ссохшийся круглый комочек песку
подкатился к самым ногам побледневшего сторожа и остановился, такой простой
и невинный. Через два часа Семена откопали мертвым. Широко открытый рот с
чистыми ровными, точно по нитке обрезанными зубами был туго набит золотистым
песком; и по всему лицу - во впадинах глаз, среди белых ресниц, в русых
волосах и огненно-рыжей бороде желтел тот же красивый, золотистый песок. И
все так же завивались и плясали рыжие волосинки, и диким глумлением
отзывалась эта нелепо веселая, залихватская пляска вокруг бледного
помертвелого лица.
С собравшимся народом прибежал сын погибшего Мосягина, Сенька. Его не
взяли на лошадь, и во всю дорогу он бежал сзади едущих, так что слышно было
его тяжелое дыхание; и, пока откапывали отца, стоял неподвижно в стороне, на
куче глины, и так же неподвижны были его глаза, которыми впивался он в
тающую песчаную гору.
Мертвеца положили на телегу, поверх накопанного им золотистого песку,
прикрыли рогожей н тихим шагом повезли в Знаменское по корчеватой лесной
дороге; позади враздробь тихо шли мужики, рассыпавшись между деревьями, и
рубахи их под солнечными пятнами вспыхивали красным огнем. И когда проезжали
мимо двухэтажного дома Ивана Порфирыча, псаломщик предложил поставить
покойника к нему:
- Его работник - ему и хоронить.
Ни в окнах, ни около дома никого не было, и лавка была заперта висячим
железным замком. Долго стучали в высокие ворота с большими черными шляпками
железных гвоздей, потом дергали в большой звонок, и слышно было, как громко
и резко звонил он где-то за углом и заливались на дворе собаки, но никто не
показывался. Наконец вышла старуха кухарка и сказала, что Мосягина хозяин
велит везти домой и дает на похороны, не в зачет жалованья, десять рублей. А
пока она объяснялась с толпою, сам Иван Порфирыч, злой и испуганный, смотрел
из-за занавесок на страшную рогожу и шепотом говорил жене:
- Запомни мои слова: ежели поп миллион будет давать мне, руки не
протяну, пусть лучше отсохнет. Страшный он человек.
И неизвестно откуда - с загадочных ли слов старосты и его отказа
принять покойника, или из другого неведомого источника - по селу быстро
заползали и всюду зашипели взъерошенные, жуткие слухи. Говорили о Семене, о
его неожиданной и страшной смерти, а думали о попе и сами не знали, почему о
нем думают и чего от него ждут. Когда о. Василий шел на панихиду, бледный,
отягощенный какою-то неясной думою, но веселый и улыбающийся, перед ним
широко расступались и долго не решались стать на то место, где невидимо
горели следы его тяжелых больших ног. Вспомнили пожар и долго говорили о
нем; вспомнили сгоревшую попадью и сына ее, безногого дурачка, и за
простыми, ясными словами забегали острые колючки страха. Какая-то баба
заплакала от большой и смутной жалости и ушла; оставшиеся долго смотрели на
ее вздрагивающую спину и молча, не глядя друг на друга, разошлись. Ребята,
отражая волнение взрослых, собирались в сумерки на гумне и на задворках и
рассказывали страшные сказки о мертвецах, чернея большими расширенными
глазами; и уже давно звал их домой знакомый и приятно-сердитый голос, а они
не решались высвободить из-под себя босые ноги и промчаться сквозь
прозрачную пугающую мглу. И все два дня до похорон непрестанно ходили
смотреть покойника, быстро синевшего и пухнувшего от жары.
И в обе ночи, прошедшие до похорон, земля дышала томительным жаром, и
безросны оставались сухие луга, уже начавшие выгорать под жарким солнцем.
Небо было чисто, но темно, и редкие звезды мерцали тускло; и над всем стоял
неумолчный сухой треск кузнечиков. Когда после первой вечерней панихиды о.
Василий вышел из хаты, уже темно было и огней не было на заснувшей улице.
Томясь от духоты, поп снял широкополую черную шляпу и тихо шел, ступая
беззвучно, как по мягкому и пушистому ковру. И скорее по усилившейся
тревоге, не оставлявшей его, как и всех, нежели по слуху догадался он, что
сзади, в нескольких шагах кто-то следует за ним. Он оглянулся - кто-то
темный и высокий шел сзади, видимо, соразмеряя свои шаги с медленною
поступью попа. Поп остановился - тот, сзади, не догадываясь об этом, сделал
несколько шагов и тоже остановился, резко подавшись назад.
- Кто это? - спросил о. Василий.
Человек молчал. Потом внезапно повернулся и быстро, не сдерживая шага,
пошел назад; и уже через минуту ночная тьма бесследно поглотила его.
На следующую ночь повторилось то же. Высокий и темный человек шел за
попом до самой его калитки, и почему-то в походке и складе коренастой фигуры
попу показалось, что это Иван Порфирыч, староста.
- Иван Порфирыч, это вы? - окликнул он.
Но человек не отозвался и отошел назад. А когда о. Василий уже
раздевался для сна, кто-то тихо постучал в окно; поп вышел - и возле дома не
было ни души. "Что это он мечется, как злой дух?" - с неудовольствием
подумал о. Василий, становясь на долгую коленопреклоненную молитву. И в ней
он забыл и старосту, и ночь, тревожно лежавшую над землею, и себя самого -
об умершем молился он, о его жене и детях, о даровании земле и людям великой
милости божией. И в бездонных солнечных глубинах неясно обрисовывался новый
мир, и он уже не был землею.
А пока он молился, идиот сполз с постели, шумно ворочая оживающими, но
все еще слабыми ногами. Он стал ползать с начала весны, и уже не раз
приходилось о. Василию при возвращении находить его у порога, где неподвижно
сидел он, как собака у запертых дверей. Теперь он направился к открытому
окну и двигался медленно, с усилием, сосредоточенно покачивая головою.
Подполз, закинул за окно сильные цепкие руки и, приподнявшись на них, угрюмо
и жадно всматривался в темноту ночи. И слушал что-то.
Хоронили Мосягина в понедельник, на духов день, и начался он зловещий и
странный, точно смуте среди людей отвечала тяжелая и бесформенная смута в
природе. С утра сильно парило, и такая жара стояла, что трава на глазах
почти свертывалась и блекла, как от сильного огня. И непрозрачное плотное
небо низко и грозно висело над землею, и точно вся замутившаяся синева его
пронизана была тонкими, кроваво-красными жилками такое оно было багровое,
звонкое, с металлическими отсветами и переливами. Огромное солнце пылало
жаром, и так странно было, что светит оно ярко, а ни на чем нет определенных
и спокойных теней солнечного дня, точно между солнцем и землею висела
какая-то невидимая, но плотная завеса и перехватывала лучи.
И тишина стояла немая и тяжелая, как будто задумался безысходно кто-то
большой, опустил глаза и молчит. Срезанные под корень молодые березки, с
свернувшимися листьями, серыми рядами тянулись по деревне; печаль и
непонятная тревога была в этом бесцельном шествии молоденьких серых
деревьев, молчаливо погибавших от жажды и огня и не дававших тени, как
призраки. Давно превратился в желтую пыль золотистый песок, усыпавший
дорожки, и вчерашняя праздничная шелуха подсолнухов удивляла глаз; о чем-то
мирном, простом и веселом говорила она, когда так сурово, так больно, так
задумчиво и грозно было все в остановившейся природе.
Когда о. Василий облачился, в алтарь вошел Иван Порфирыч. Сквозь пот и
красные пятна, которыми жара покрывала его лицо, пугливо смотрела серая
землистая бледность; глаза запухли и горели лихорадочным огнем; наскоро
причесанные, слипшиеся от квасу волосы местами высохли и торчали
растерянными кисточками, как будто несколько ночей не спал этот человек,
терзаемый нечеловеческим ужасом. Какой-то взмочаленный и растерянный был он;
забыл тонкости обхождения с людьми, не подошел к попу за благословением и
даже не поздоровался.
- Что это с вами, Иван Порфирыч? Вы нездоровы? участливо спросил о.
Василий, выправляя волосы из-под тугого ворота ризы, сам бледный, несмотря
на жару, и сосредоточенный.
Староста попробовал улыбнуться.
- Так. Собственно, не важно. Поговорить с вами хотел, батюшка.
- Это вы вчера?..
- Я-с. И третьего дня - тоже я. Извините. Я без всякого намерения...
Он тяжело передохнул и, снова забыв все тонкости обхождения, ужасаясь,
открыто, громко сказал:
- Боюсь. Отроду ничего не боялся. А теперь боюсь. Боюсь.
- Чего же боитесь? - удивленно спросил поп.
Иван Порфирыч заглянул за плечо попа, как будто там прятался кто-то
молчаливый и страшный, и выдохнул:
- Смерти.
Молча смотрели они друг на друга.
- Смерти. Пришла она во двор. Шальная, без рассудку, всех переберет.
Всех! У меня, извините, курица и та без причины подохнуть не смеет: прикажу
в щи зарезать, тогда и околеет. А это что же такое? Разве так можно?
Извините. А я сразу и не догадался. Извините.
- Ты про Семена?
- А про кого же? Про Сидора и Евстигнея? Ты вот что, - грубо заговорил
староста, шалея от страха и злости, - ты эти дела оставь. Тут дураков нету.
Уходи подобру-поздорову. Уходи!
Он энергично мотнул головой по направлению к двери и добавил:
- Живо!
- Да что ты? С ума спятил?
- Это еще неизвестно, кто спятил: ты или я. Ты зачем каждое утро тут
выкидываешь? "Молюсь, молюсь", - прогундосил он по-церковному. - Так не
молятся. Ты жди, ты терпи, а то: "Я молюсь". Поганец ты, своеволец,
по-своему гнуть хочешь. Ан вот тебя и загнуло: где Семен? Говори, где Семен?
За что погубил мужика? Где Семен, говори!
Он резко дернулся к попу - и услышал короткий и строгий приказ:
- Пойди вон из алтаря, нечестивец!
Пунцовый от гнева, Иван Порфирыч сверху взглянул на попа - и застыл с
раскрытым ртом. На него смотрели бездонно-глубокие глаза, черные и страшные,
как вода болота, и чья-то могучая жизнь билась за ними, и чья-то грозная
воля выходила оттуда, как заостренный меч. Одни глаза. Ни лица, ню тела не
видал Иван Порфирыч. Одни глаза - огромные, как стена, как алтарь, зияющие,
таинственные, пов
...Закладка в соц.сетях
