Жанр: Электронное издание

Уильям Фолкнер. Сойди, Моисей

Перевод Н.Рахмановой
OCR: Владимир Есаулов, 12.2003

I

Лицо было черное, лоснящееся, непроницаемое; глаза слишком много успели
повидать. Жесткие курчавые волосы были подстрижены таким образом, что
облегали череп четко-волнистой шапкой, блестя, как покрытые лаком, пробор
был пробрит, и вся голова казалась отлитой из бронзы, вечной и неизменной.
На нем был один из тех спортивных костюмов, какие в рекламах мужских
магазинов именуются ансамблем: одного цвета рубашка и брюки из
коричневато-желтой шерсти, и стоили они слишком дорого, и слишком много
складок и сборок было на рубашке; он полулежал на стальной койке в обшитой
сталью камере, которую уже двадцать часов охранял вооруженный часовой, курил
сигареты и отвечал на вопросы молодого белого в очках, сидевшего против него
на стальном табурете, с распухшим портфелем на коленях, и по манере говорить
никто бы не признал в заключенном южанина, а тем более негра.
- Сэмюел Уоршем Бичем. Двадцать шесть. Родился неподалеку от
Джефферсона, штат Миссисипи. Жены не имею. Детей...
- Погодите. - Статистик быстро записывал. — Вы же не под этим именем
были приго... жили в Чикаго.
Тот стряхнул с сигареты пепел.
- Ничего не знаю. Полицейского другой ухлопал.
- Ладно. Занятие...
- Деньги лопатой гребу.
- Без определенных занятий. - Статистик быстро
записывал. - Родители...
- А как же. Целых двое. Не помню их. Бабка растила.
- Как ее зовут? Она еще жива?
- Не знаю. Молли Уоршем Бичем. Если жива, должна быть на ферме
Карозерса Эдмондса, в семнадцати милях от Джефферсона, штат Миссисипи. Все?
Статистик застегнул портфель и поднялся. Он был года на два моложе
того, другого.
- Если не будут знать, кто вы на самом деле, как они узнают, куда...
как вы попадете домой?
Тот стряхнул пепел с сигареты, по-прежнему лежа на стальной койке в
шикарном голливудском костюме и в туфлях, каких статистику не иметь до конца
жизни.
- А это уж не моя забота будет, - сказал он.
Статистик ушел. Часовой снова запер стальную дверь.
А тот, другой, все лежал на стальной койке и курил - пока за ним не
пришли, и не разрезали его модные брюки, и не сбрили модную шевелюру, и не
увели из камеры.

II

В это же знойно-солнечное июльское утро тот же знойно-солнечный
ветерок, который качал листья шелковицы за окном Гэвина Стивенса {1},
залетел к нему в контору, создав видимость прохлады из того, что было
всего-навсего колыханием воздуха. Он пошелестел на столе бумагами и
взъерошил преждевременно побелевшие волосы сидевшего за столом человека с
худощавым интеллигентным нервным лицом, в мятом полотняном костюме, на
лацкане которого болтался на часовой цепочке ключик Фи-Бета-Каппа{2}: это
был Гэвин Стивенс, член общества Фи-Бета-Каппа, выпускник Гарварда, доктор
философии Гейдельбергского университета; контора для него была причудой,
хотя именно она давала ему средства к жизни, а серьезным занятием был
неоконченный труд двадцатидвухлетней давности, перевод Ветхого завета на
классический древнегреческий. Посетительница его, однако, оставалась
нечувствительна к ветерку, хотя на вид весу и плотности в ней было не
больше, чем в нерассыпавшемся пепле от сгоревшего клочка бумаги, - маленькая
старуха негритянка с невероятно древним сморщенным личиком под белым
головным платком и черной соломенной шляпой, которая могла быть впору
ребенку.
- Бичем? - переспросил Стивенс. - Вы живете у мистера Карозерса
Эдмондса?
- Я ушла, - сказала она. - Я пришла искать моего мальчика.
И вдруг, недвижно сидя против него на жестком стуле, она начала
нараспев: "Рос Эдмондс продал моего Вениамина. Продал в Египет{3}. Теперь он
жертва фараонова..."
- Постойте, - сказал Стивенс. - Постойте, тетушка Молли. - Ибо механизм
его памяти готов был уже сработать. - Если вы не знаете, где ваш внук,
откуда вам известно, что он в беде? Разве мистер Эдмондс отказался помочь
вам искать его?
- Рос Эдмондс его продал. Продал в Египет. Где он, не знаю. Только знаю
- он жертва фараонова. Вы - закон. Я хочу найти моего мальчика.
- Хорошо, - согласился Стивенс. — Попробую найти его. А у вас здесь
есть где остановиться, если вы не собираетесь возвращаться домой? Ведь
быстро его найти не удастся, раз вы не знаете, где он, и пять лет не
получали от него вестей.
- Я буду у Хэмпа Уоршема. Моего брата.
- Хорошо, - сказал Стивенс. Он не удивился. Хэмпа Уоршема он знал целую
вечность, но старой негритянки никогда прежде не встречал. А если бы и
встречал, то все равно не удивился бы. У них всегда так. Можешь годами знать
их, они даже будут годами работать у тебя под разными фамилиями. И вдруг
выясняется, что они брат и сестра.
Он сидел, обвеваемый жарким колыханием воздуха, которое не было ветром,
слушал, как она медленно спускается со ступеньки на ступеньку по крутой
лестнице, и припоминал ее внука. Бумаги по его делу, прежде чем попасть к
окружному прокурору, прошли через контору Стивенса лет пять-шесть назад -
Бутч Бичем, под таким именем его знали в городе в тот год, который он провел
то на воле, то в тюрьме; сын дочери старой негритянки, он лишился матери при
рождении и был брошен отцом, и бабка взяла и воспитала его, вернее, пыталась
воспитать. Потому что в девятнадцать лет он ушел с фермы в город и провел
год то на воле, то в заключении за азартные игры и драки, пока, наконец, не
попал в тюрьму по серьезному обвинению во взломе бакалейной лавки.
Застигнутый полицейским на месте преступления, он ударил его обрезком
железной трубы, а когда тот свалил его на землю рукояткой пистолета, лежал и
ругался сквозь разбитые губы, застывшие в окровавленном, похожем на яростную
улыбку оскале. А спустя две ночи бежал из тюрьмы, и больше его не видели, -
юноша, которому и двадцати одного еще не исполнилось, чем-то похожий на
отца, зачавшего его и бросившего, а теперь сидевшего в каторжной тюрьме
штата за убийство, - семя не только буйное, но и опасное и злое. "И его-то я
должен разыскать, спасти", - думал Стивенс. Потому что ни минуты ее
сомневался в верности чутья старой негритянки. Если бы она даже угадала, где
внук и что его ожидает, он бы и тут не удивился, ему только гораздо позднее
пришло в голову удивиться: до чего все-таки быстро он обнаружил, где парень
и что с ним.
Первым его побуждением было позвонить Карозерсу Эдмондсу, на ферме
которого муж старой негритянки был с давних пор арендатором. Но, судя по ее
словам, Эдмондс уже умыл руки. Стивенс сидел неподвижно, только горячий
ветерок развевал его вздыбленную белую гриву. Он наконец понял, что имела в
виду старая негритянка. Он вспомнил, что именно из-за Эдмондса внук ее
очутился в Джефферсоне: Эдмондс поймал мальчишку, когда тот лез в его склад,
приказал ему убираться с фермы и запретил впредь там показываться. "Да, не
шериф, не полиция, - думал он. - Что-то более гибкое, шире охватом..." Он
поднялся, взял свою старую, изрядно поношенную панаму, спустился по наружной
лестнице и через пустынную площадь, сквозь жаркое марево наступающего
полудня, направился в редакцию местной газеты. Редактор был у себя - старше
Стивенса, но не с такими белыми волосами, чудовищно толстый, в старомодной
крахмальной рубашке и черном узком галстуке бабочкой.
- Я по поводу старухи негритянки Молли Бичем, - начал Стивенс. - Она с
мужем живет у Эдмондса. Меня интересует ее внук. Помните, Бутч Бичем лет
пять-шесть назад провел год в городе, большей частью за решеткой, и попался
в конце концов, когда однажды ночью залез в лавку Раунсуэлла? Так вот,
теперь с ним приключилось что-то похуже. Я уверен, она не ошибается. Я
только надеюсь, что дело его на сей раз по-настоящему плохо и больше ему не
выпутаться, - так будет лучше для нее и для общественности, которую я
представляю.
- Подождите, - сказал редактор. Ему даже не понадобилось вставать из-за
стола. Он снял с накалывателя телеграмму информационного агентства и
протянул Стивенсу. Она пришла этим утром из Джольета, штат Иллинойс. {"Негр
из Миссисипи накануне казни за убийство чикагского полицейского раскрывает
свое настоящее имя в анкете переписи населения - Сэмюел Уоршем Бичем"...}
Пять минут спустя Стивенс снова шел через пустынную площадь, над
которой еще ниже опустилось полдневное жаркое марево. Поначалу ему казалось,
что он направляется обедать к себе в пансион, но тут же он понял, что идет
совсем не туда. "Да я и дверь в контору не запер", - подумал он. И как она
ухитрилась проделать в такую жару семнадцать миль до города? Чего доброго,
пешком шла. "Выходит, я не всерьез говорил, что надеюсь на худшее", -
произнес он вслух, снова поднимаясь по лестнице, и, оставив позади слепящее
сквозь дымку солнце и полное уже безветрие, вошел в контору. И застыл на
месте. Потом сказал:
- Доброе утро, мисс Уоршем.
Она тоже была совсем старая - сухонькая, прямая, с аккуратно
причесанными, по-старомодному высоко взбитыми белыми волосами под выцветшей
шляпкой тридцатилетней давности, в порыжелом черном платье, с обтрепанным
зонтиком, до того вылинявшим, что из черного он превратился в зеленый. И ее
он тоже знал целую вечность. Она жила одна в оставленном ей отцом доме,
который понемногу приходил в негодность, давала уроки росписи по фарфору и с
помощью Хэмпа Уоршема, потомка одного из отцовских рабов, и его жены
выращивала кур и овощи на продажу.
- Я пришла из-за Молли, - сказала она. — Молли Бичем. Она говорит, что
вы...
Он рассказал ей, а она не сводила с него глаз, выпрямившись на том
самом жестком стуле, на котором сидела старая негритянка, к ногам ее был
прислонен вылинявший зонтик. А на коленях под сложенными руками лежал
старомодный ридикюль из бисера, чуть не с чемодан величиной.
- Его казнят сегодня вечером.
- И ничего нельзя сделать? Родители Молли и Хэмпа принадлежали моему
дедушке. Мы с Молли родились в одном месяце. Мы росли вместе, как сестры.
- Я звонил, - сказал Стивенс. - Разговаривал с начальником джольетской
тюрьмы и с окружным прокурором в Чикаго. Его судили с соблюдением всех
законов, адвокат у него был хороший - из тех, кто занимается такими делами.
Денег хватало. Он участвовал в подпольном бизнесе - обычный источник
заработка для таких, как он.
Она не сводила с него глаз, прямая, неподвижная.
- Он убийца, мисс Уоршем. Он выстрелил полицейскому в спину. Дурной сын
дурного отца. Он под конец не запирался, признал вину.
- Понимаю, - сказала она. И тут он сообразил, что она на него не
смотрит, вернее, не видит его. — Как ужасно.
- Но ведь и убийство ужасно, - сказал Стивенс. - Так будет лучше.
Она опять увидела его.
- Я думаю не о нем. Я думаю о Молли. Она не должна знать.
- Да, - сказал Стивенс. - Я уже говорил с мистером Уилмотом из газеты.
Он согласился ничего об этом не сообщать. Я позвоню и в мемфисскую газету,
но, может быть, уже поздно... Уговорить бы ее вернуться домой до того, как
появится вечерний выпуск мемфисской газеты... Домой, где единственный белый,
кого она видит, - это мистер Эдмондс, ему я позвоню; если другие черные и
прослышат об этом, уверен, они от нее скроют. А уж потом, месяца через
два-три, я съезжу туда и скажу ей, что он умер и похоронен где-то на
Севере...
На этот раз она поглядела на него с таким выражением, что он замолчал;
она сидела, выпрямившись на жестком стуле, и глядела на него, пока он не
умолк.
- Она захочет увезти его домой, - сказала она.
- Его? - переспросил Стивенс. - Тело?
Она глядела на него. На ее лице не было возмущения, неодобрения. Оно
выражало лишь извечное женское понимание чужого горя. Стивенс думал: "Она
пришла в город пешком по такой жаре. Если только ее не подвез Хэмп в
тележке, на которой развозит яйца и овощи".
- Он - единственный ребенок ее покойной дочери, ее старшенькой. Он
должен вернуться домой.
- Он должен вернуться домой, - так же спокойно сказал Стивенс. - Я
немедленно позабочусь об этом. Сейчас же позвоню.
- Вы добрый человек. - Впервые она шевельнулась, чуть переменила позу.
Он смотрел, как ее руки притянули ридикюль, сжали его. - Я возьму расходы на
себя. Не скажете ли вы мне, сколько это будет?..
Он поглядел ей прямо в лицо. И солгал, не моргнув глазом, быстро и
легко:
- Десяти - двенадцати долларов вполне хватит. О ящике они сами
позаботятся - останется только перевозка.
- Ящик? - Опять она рассматривала его тем же пытливо-отчужденным
взглядом, словно ребенка. — Он ей внук, мистер Стивенс. Когда она взяла его
к себе, она дала ему имя моего отца - Сэмюел Уоршем. Не просто ящик, мистер
Стивенс. Я знаю, что если выплачивать помесячно...
- Не просто ящик, - сказал Стивенс. Сказал точно таким же голосом,
каким сказал "Он должен вернуться домой". - Мистер Эдмондс наверняка захочет
помочь. И я знаю, что у старого Люка Бичема есть кое-какие сбережения в
банке. И если вы разрешите, то я...
- Ничего не нужно, - сказала она. - Он смотрел, как она раскрыла
ридикюль; смотрел, как она отсчитывает и кладет на стол двадцать пять
долларов истертыми бумажками и мелочью - вплоть до никелей и центов. - На
ближайшие расходы этого достаточно. Я скажу ей... Вы уверены, что надеяться
не на что?
- Уверен. Его казнят сегодня вечером.
- Тогда попозже к вечеру я ей скажу, что он умер.
- Может быть, вы хотите, чтобы я сказал?
- Я сама, - сказала она.
- Тогда, может быть, мне зайти и поговорить с ней, как вы считаете?
- Это было бы очень любезно с вашей стороны.
И она ушла, все такая же прямая, с лестницы донеслись легкие, твердые,
по-молодому энергичные шаги и внизу затихли. Он опять позвонил начальнику
иллинойской тюрьмы, потом в похоронное бюро в Джольете. Затем снова пересек
пустынную раскаленную площадь. На этот раз ему пришлось чуточку подождать,
пока редактор вернется с обеда.
- Мы отвозим его домой, - заявил Стивенс. - Мисс Уоршем, вы, я и
другие. Стоить это будет...
- Подождите, - сказал редактор. - Кто это - другие?
- Пока не знаю. Стоить это будет около двух сотен. Не считая телефонных
переговоров - их я беру на себя. Постараюсь при первой же встрече выудить
сколько-нибудь у Карозерса Эдмондса; не знаю сколько, но хоть
сколько-нибудь. И, может быть, еще долларов пятьдесят на площади. Но
остальное ляжет на меня и на вас. Она настояла на том, чтобы оставить мне
двадцать пять долларов, а это вдвое больше той суммы, которую я назвал, и
ровно в четыре раза больше того, что она может себе позволить...
- Подождите, - сказал редактор. - Подождите.
- Его привезут четвертым послезавтра, и мы поедем на вокзал - мисс
Уоршем и его бабка, старая негритянка, в моей машине, а мы с вами - в вашей.
Мисс Уоршем и бабка отвезут его домой, туда, где он родился. Где бабка его
воспитала. Вернее, где пыталась воспитать. Катафалк до места будет стоить
еще пятнадцать долларов, не считая цветов.
- Цветов? - воскликнул редактор.
- Цветов, - сказал Стивенс. - На все про все двести двадцать пять. И
скорей всего ляжет это в основном на нас с вами. Согласны?
- То-то и оно, что не согласен, - ответил редактор. - Но и другого
выхода я не вижу. А если бы и видел, так, клянусь богами, новизна ситуации
тоже кое-чего стоит. Первый раз в жизни выкладываю деньги за материал,
который заранее обещал не печатать.
- Обещаете не печатать, - сказал Стивенс.
И весь остаток этого знойного, а теперь еще и безветренного дня, пока
чиновники из муниципалитета, и мировые судьи, и судебные исполнители из
разных концов округа, проехав пятнадцать - двадцать миль, поднимались по
лестнице в его контору, и окликали его, и поджидали какое-то время впустую,
и уходили восвояси, и возвращались снова, и опять сидели и чертыхались,
Стивенс обходил площадь по кругу - от лавки к лавке, от конторы к конторе, -
обращаясь к торговцу и клерку, хозяину и служащему, доктору, зубному врачу,
адвокату и парикмахеру со своей подготовленной короткой речью: "Это чтобы
отвезти домой мертвого негра. Ради мисс Уоршем. Подписывать ничего не надо -
просто дайте мне доллар. Ну, тогда полдоллара. Ну, четверть".
А вечером после ужина в звездной неподвижной темноте он отправился на
другой конец города, где стоял дом мисс Уоршем, и постучался в некрашеную
дверь. Его впустил Хэмп Уоршем, старик с большим животом, раздувшимся от
овощей, составлявших основную пищу всех троих - его самого, его жены и мисс
Уоршем, - негр с мутными старческими глазами, бахромой белых волос вокруг
лысой макушки и с лицом римского полководца.
- Она вас ждет, - сказал он. - Она говорила, пожалуйста, поднимитесь
наверх.
- А тетушка Молли там? - спросил Стивенс.
- Мы все там, - сказал Уоршем.
Итак, Стивенс прошел через тускло освещенную керосиновой лампой
переднюю (он знал, что и во всем доме до сих пор только керосиновые лампы и
нет водопровода) и поднялся впереди негра по чистой некрашеной лестнице
вдоль оклеенной выцветшими обоями стены, а потом последовал за стариком по
коридору и вошел в чистую, явно нежилую спальню, в которой сохранялся еле
уловимый, но, несомненно, стародевический запах. Они были там все, как и
сказал Уоршем, - его жена, очень толстая светлокожая негритянка в ярком
тюрбане, прислонившаяся к косяку, мисс Уоршем, как всегда прямая, на жестком
неудобном стуле, старая негритянка в единственной в комнате качалке у очага,
где даже в такой вечер тускло тлели под золой угольки.
Она держала в руке глиняную трубку с тростниковым чубуком, но не
курила, пепел в прокуренной чашечке лежал белый, потухший, и, впервые
разглядев ее как следует, Стивенс подумал: "Боже ты милостивый, да ведь она
не больше десятилетнего ребенка". Он тоже сел, так что вчетвером - он сам,
мисс Уоршем, старая негритянка и ее брат - они образовали полукруг перед
кирпичным очагом, в котором тлел слабый огонь - древний символ человеческого
единения и солидарности.
- Он будет дома послезавтра, тетушка Молли, - сказал Стивенс.
Старая негритянка даже не взглянула на него, она ни разу не посмотрела
в его сторону.
- Он умер, - сказала она. - Он жертва фараонова.
- Воистину так, Господи, - сказал Уоршем. - Жертва фараонова.
- Продали, продали моего Вениамина, - сказала старая негритянка. -
Продали в Египет.
Она стала медленно раскачиваться взад и вперед в качалке.
- Воистину так, Господи, - сказал Уоршем.
- Будет, - сказала мисс Уоршем. - Будет, Хэмп.
- Я звонил мистеру Эдмондсу, - сказал Стивенс. - Он все подготовит к
вашему приезду.
- Рос Эдмондс его продал, - сказала старая негритянка. Она все
раскачивалась взад и вперед. - Продал моего Вениамина.
- Будет, - сказала мисс Уоршем. - Будет, Молли. Будет.
- Нет, - сказал Стивенс. - Он не продавал, тетушка Молли. Это не мистер
Эдмондс. Мистер Эдмондс...
"Она же не слышит меня", - думал он. Она и не смотрела на него. Ни разу
не взглянула.
- Продал моего Вениамина, - повторила она. - Продал в Египет.
- Продал в Египет, - отозвался Уоршем.
- Рос Эдмондс продал моего Вениамина.
- Продал фараону.
- Продал фараону, и теперь он умер.
- Я, пожалуй, пойду, - сказал Стивенс.
Он стремительно поднялся. Мисс Уоршем тоже поднялась, но он не стал
дожидаться и пропускать ее вперед. Быстро, почти бегом, он прошел коридором
и даже не зная, следует она за ним или нет. "Сейчас я буду на улице, - думал
он. - Там воздух, просторно, есть чем дышать". Затем он услышал позади себя
ее шаги - легкие, твердые, энергичные и вместе с тем неторопливые, как и
тогда, когда она спускалась по лестнице из его конторы, - а еще дальше
голоса:
- Продал моего Вениамина. Продал в Египет.
- Продал в Египет. Воистину так, Господи.
Он почти сбежал с лестницы. Теперь уже было близко, он ощутил, почуял
дыхание мирной темноты, теперь он мог вспомнить о вежливости и остановиться,
подождать, он обернулся у самой двери и смотрел, как приближается мисс
Уоршем, высоко подняв белую голову с высокой старомодной прической,
освещенная светом старомодной лампы. Теперь он услышал еще и третий голос,
должно быть жены Хэмпа, - чистое и сильное сопрано - оно сопровождало без
слов строфы и антистрофы брата и сестры:
- Продали в Египет, и теперь он умер.
- Воистину так, Господи. Продал в Египет.
- Продали в Египет.
- И теперь он умер.
- Продали фараону.
- И теперь он умер.
- Простите, - сказал Стивенс. - Пожалуйста, извините меня. Я не
подумал. Не надо было мне приходить.
- Ничего, - сказала мисс Уоршем. - Это наше горе.
А через день солнечным жарким утром катафалк и две
легковые машины ждали прибытия поезда, идущего с севера на юг. На
станции собралось больше десятка машин, но только когда поезд подошел,
Стивенс и редактор обратили внимание, сколько вокруг народу - и негров и
белых. Под невозмутимым взглядом зевак, белых - мужчин, и молодых парней, и
мальчишек - и полусотни негров, мужчин и женщин, служители негритянского
похоронного бюро вытащили из вагона серый с серебром гроб, и понесли его к
катафалку, и вынули оттуда венки и прочие цветочные символы окончательного и
неизбежного предела человеческой жизни, и втолкнули гроб внутрь, и снова
бросили туда цветы, и захлопнули дверцы.
Затем они - мисс Уоршем и старая негритянка в машине Стивенса с нанятым
шофером, а он сам с редактором в редакторской машине - последовали за
катафалком, который от станции свернул к пологому холму и, подвывая, покатил
на первой скорости, довольно быстро, потом почти так же быстро, но с
каким-то елейным, почти епископским мурлыканьем достиг вершины, замедлил ход
на площади, пересек ее, обогнул памятник конфедератам и здание суда, а
торговцы, и клерки, и парикмахеры, и адвокаты, все те, кто давал Стивенсу
доллары и полудоллары, и те, кто не давал, невозмутимо наблюдали из дверей и
верхних окон; свернул на улицу, которая на окраине города перейдет в
сельскую дорогу, ведущую их к цели, удаленной на семнадцать миль, и снова
стал набирать скорость, по-прежнему провожаемый двумя машинами с сидящими в
них четырьмя людьми - белой женщиной с высоко поднятой головой, старухой
негритянкой, профессиональным паладином правосудия, истины и права, доктором
философии Гейдельбергского университета - составная часть похоронной
процессии, по всем правилам сопровождающей катафалк с негром-убийцей,
затравленным волком.
Чем ближе к окраине, тем быстрее мчался катафалк. Вот они проскочили
металлический указатель с надписью "Джефферсон, граница муниципалитета",
мощеная дорога кончилась, перейдя в проселочную, покрытую гравием, которая
пошла на спуск, ведущий к другому пологому холму. Стивенс протянул руку и
выключил зажигание, так что редакторская машина продолжала двигаться уже по
инерции, замедляя ход по мере того, как редактор тормозил, катафалк же и
первая машина оторвались, словно удирая от погони, и легкая сухая пыль, все
лето не знавшая дождя, разлеталась из-под крутящихся колес; скоро они
скрылись из виду. Редактор стал неуклюже разворачивать машину, скрежеща
передачами, давая то передний, то задний ход, пока они не оказались лицом к
городу. С минуту он посидел, не снимая ноги со сцепления.
- Знаете, что она меня спросила сегодня утром на вокзале? - сказал он.
- Не уверен, - ответил Стивенс.
- Она спросила: "А вы в газету про это напишете?"
- Что?
- Вот точно так и я ответил, - продолжал редактор. - А она повторила:
"А вы в газету про это напишете? Я хочу, чтобы все было в газете. Все как
есть". Мне хотелось спросить ее: "Ну а если бы я узнал, как он умер на самом
деле, все равно помещать в газету?" И, клянусь богами, если бы я спросил и
если бы она даже знала то, что мы знаем, она ответила бы "да". Но я не
спросил. Я только сказал: "Вам ведь все равно не прочесть, тетушка". А она
сказала: "Мисс Белл мне покажет, где написано, и я посмотрю. Напишите про
это в газете. Все как есть".
- Ну и ну, - сказал Стивенс. "Да, - думал он, - теперь ей все равно.
Раз так должно было случиться и она не могла этого предотвратить, теперь,
когда все кончено и позади, ее не интересует, как он умер. Она хотела, чтобы
он вернулся домой, но она хотела, чтобы он вернулся домой как положено. Она
хотела, чтобы был этот гроб, и эти цветы, и катафалк, и она хотела проводить
его через весь город в машине".
- Поехали, - сказал он. - Давайте-ка в город. Я уже два дня не сидел за
своим столом.
Комментарий
(А.Долинин)
{1}. Гэвин Стивенс - постоянный персонаж йокнапатофского цикла, герой
романов "Осквернитель праха", "Реквием по монахине", "Город", "Особняк", а
также детективных рассказов, вошедших в сборник "Ход конем" (1949).
{2}. Фи-Бета-Каппа - старейшее студенческое общество в США (основано в
1776 г.), в которое принимаются старшекурсники колледжей, особо отличившиеся
в учебе. Вступившие в общество остаются его пожизненными членами. (Названо
по первым буквам древнегреческих слов, составляющих его девиз: "Философия -
руководительница жизни".)
{3}. ...продал моего Вениамина... в Египет. - Неточная библейская
аллюзия. Согласно Ветхому завету, в Египет был продан не младший сын Иакова
Вениамин, а его единоутробный брат Иосиф.

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.