Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Все они мертвы, эти старые пилоты
Перевод А. Кистяковского
--------------------------------------------------------------------------
Источник: Уильям Фолкнер. Собрание сочинений в девяти томах, том 3,
М: Терра, 2001, стр. 63-83.
Электронная версия: В. Есаулов, май 2004 г.
--------------------------------------------------------------------------
На фотографиях, на старых, кое-как сделанных снимках, чуть
покоробленных, чуть выцветших за тринадцать лет, они преисполнены важности.
Суровые, худощавые, в кожаных, отделанных медью доспехах, они стоят рядом
со своими странными - из проволоки, дерева и парусины - аппаратами, на
которых они летали, не запасшись парашютом; да и сами они кажутся
странными, не похожими на обычных людей, словно представители расы,
промелькнувшей в грозной, но мимолетной славе на челе земли только затем,
чтобы исчезнуть навеки.
Потому что они мертвы - с одиннадцатого ноября тысяча девятьсот
восемнадцатого года {1}. Если посмотреть на нынешние фотографии, на
современные, недавно отснятые кадры, можно увидеть стальные, обтянутые
парусиной машины с двойными крыльями и упрятанными под обтекатель моторами;
но пилоты, стоящие рядом, выглядят чуть-чуть странно - некогда худощавые,
преисполненные важности молодые люди. Теперь они кажутся сбитыми с толку,
потерянными. В наш саксофонный век беспосадочных перелетов они выглядят
неуместно, как будто - повзрослевшие, поднабравшие жирку, в приличных
невзрачно-серых костюмах для службы - они вдруг оказались на эстраде
ночного бара в окружении меднорожей саксофонной мишуры. Они ведь мертвы:
они уже не способны уважать тех, кто относился с уважением к их суровому
мужеству, когда еще не было парашютов, и центропланов, и устойчивых, не
срывающихся в штопор машин. Вот почему они разглядывают саксофонных
мальчиков и девочек, их нестираемую губную помаду, их плоские фляги с виски
и их саксофонные машинешки уважительно и чуть растерянно, особенно когда
эти машинешки садятся - одна за другой, впритирку - на лужайки для гольфа
или подъездные аллейки перед загородными коттеджами. "Хоть убей, не пойму,
- сказал мне с британским акцентом один из них, бывший - поочередно -
механиком, пилотом и командиром эскадрильи, - зачем и вообще-то летать,
если ты можешь так обращаться с машиной?"
Но все они мертвы. Они поднабрали жирку, служа в конторах - без
особого, впрочем, успеха; они обзавелись семьями и живут в загородных
коттеджах, купленных в рассрочку и почти оплаченных; вечерами, когда
пятичасовой уже прошел, они копаются в своих садиках - и тоже, пожалуй, без
особого успеха, - худощавые мужчины, некогда сурово-важные, а теперь
сурово, втемную, пьющие, потому что они узнали: смерть - вовсе не
обязательно тот вековечный покой, о котором им когда-то рассказывали. Вот
почему эта история неполна и мозаична: серия кратких вспышек, высветивших
на миг - без глубины, без перспективы - грозное предзнаменование, контурный
образ того, что расе суждено испытать, когда блеснет на мгновение ее
громовая слава.
В восемнадцатом году я служил в штабе авиабригады, пытаясь привыкнуть
к протезу, и, кроме всего прочего, досматривал письма личного состава
бригады. Сама по себе служба была не плохая: она не отнимала много времени,
и я мог экспериментировать с синхрофотоаппаратом. И все же... вскрывать и
читать письма - кое-как, школьным почерком, с грамматическими ошибками
нацарапанные записки мамам и возлюбленным, заполненные благородным враньем.
И все же... слишком уж она тяжкая, слишком долго тянется, эта война. Я
думаю, что даже вершители судеб (не штабисты, не генералы, а те, кто
действительно вершат историю) - даже они временами впадают в тоскливую
скуку. А ведь именно скука бывает причиной мелких, дурацких шуточек.
Иногда я наведывался в эскадрилью, стоявшую под Амьеном, - пилоты этой
эскадрильи летали на "кэмелах", - чтобы потолковать с сержантом-оружейником
о синхронизации пулеметов. Эскадрильей командовал Спумер, а его дядя,
кавалер Ордена Подвязки, был корпусным генералом, и Спумера, капитана
гвардии, наградили сначала "Звездой" за бои при Монсе {2}, потом орденом
"За боевые заслуги", а потом он получил эскадрилью истребителей, хотя
третий значок на его кителе, "крылышко", означал, что Спумер наблюдатель, а
не пилот.
В четырнадцатом году он был курсантом Сэндхерста {3} - здоровяк с
румяным лицом и бледно-голубыми глазами, - и я почти вижу, как дядюшка
вызывает племянника к себе, чтобы сообщить ему приятную новость. Они,
вероятно, сидят в дядюшкином клубе (дядюшка тогда командовал бригадой и был
срочно отозван из Индии), глядя друг на друга через стол, и на улице вопят
мальчишки, продающие газеты, и дядюшка, генерал, говорит: "Наконец-то наша
армия научится воевать. Будь добр, передай мне вино".
Я думаю, генерал был порядком раздражен - если не разъярен, - когда
понял, что ни немцы, ни британское министерство внутренних дел не желают
вести войну по рецептам генералов. Спумер к тому времени уже побывал в
Монсе и вернулся со своей "Звездой", хотя, по словам Фолленсби, его послал
туда дядюшка, - потому, мол, что эту медаль, в отличие от других, надо
получать лично; а уж потом генерал перевел племянника в свой штаб и дал ему
возможность выслужить орден "За боевые заслуги". Потом дядюшка снова послал
Спумера в Бельгию, туда, где можно ухватить за хвост удачу. Но возможно,
Спумер сам туда попросился. Мне хочется думать именно так. Мне хочется
думать, что он сделал это patria {Ради родины - лат.}, хотя я знаю, как
глупо восхвалять храбрость или клеймить позором трусость: ведь в каждом
человеке живет и трус и храбрец. В общем, Спумер поехал в Бельгию и через
год вернулся с "крылышком" наблюдателя и собакой чуть ли не больше теленка.
А встретились они впервые, Спумер с Сарторисом, в тысяча девятьсот
семнадцатом году. Сарторис был американцем с Миссисипи, где на плантациях
разводят коров и негров или, может быть, негры разводят коров - что-то в
этом роде. Сарторис обходился двумя сотнями слов и, я уверен, не смог бы
рассказать, где, как и для чего он живет, - он знал только, что родом он с
Юга, с плантации, а из родных у него только дед да дедова тетка. Он учился
в Канаде - в тысяча девятьсот шестнадцатом году, а потом служил в Лондоне.
Мне об этом рассказывал Фолленсби. Там у Сарториса была возлюбленная:
временная вдова одного солдата и временная жена для всех остальных, -
такова оборотная сторона солдатской славы. Они, Сарторисы, - некоторые из
них, по крайней мере, - дожили до восемнадцатого года. Но девушки и верные
жены - они все умерли в один день: четвертого августа тысяча девятьсот
четырнадцатого года {4}.
Словом, у Сарториса была возлюбленная. Фолленсби говорил, что ее звали
Генеральшей - "так много у нее было солдат". Он говорил, что не знает, знал
ли об этом Сарторис, но на некоторое время Генеральша - Ге - дала им всем
отставку: ради Сарториса. Их всегда и везде видели вместе, а потом, по
словам Фолленсби, он встретил Сарториса в ресторане - одного и в стельку
пьяного. Фолленсби говорил, что за два дня до этого Ге куда-то уехала со
Спумером. И вот Сарторис, как рассказывал Фолленсби, сидел за столиком,
накачиваясь виски и поджидая Спумера. В конце концов Фолленсби удалось
запихнуть Сарториса в такси и отправить на аэродром. И уже на рассвете
Сарторис вытащил из чьего-то ранца капитанский китель, нашел - скорее
всего, в своем собственном ранце - женскую подвязку и приколол ее к кителю
вместо орденской ленточки. Потом растолкал знакомого капрала, бывшего
профессионального боксера - они иногда немного работали в тренировочных
перчатках - и натянул на него китель. "А-тт-ттты теерь С-сспу-мер, - с
трудом выговорил он, - Кккаалер Обтруханной подвязки". А потом Сарторис и
капрал в капитанском кителе, из-под которого торчали шерстяные подштанники,
встречали рассвет, тыкая друг в друга кулаками без перчаток.
Считается, что на войне воюют. По-серьезному. И никаких дурацких шуток
война с людьми не шутит. Но, может быть, оно не всегда так получается.
Может быть, все вышло так, как оно вышло, потому что эти трое - Сарторис,
Спумер и собака - были настроены слишком серьезно. Может быть, слишком
большая серьезность невыносимо раздражает вершителей истории. А я впервые
увидел Сарториса, когда поехал к знакомому сержанту-оружейнику - это было
весной, под вечер, как раз накануне падения Камбрэ {5}. Они, вершители
судеб, дали эскадрилью Спумеру и его собаке за год до этого и тогда же
послали туда Сарториса.
Патрульные машины второй смены уже поднялись, а остальные пилоты, да и
солдаты наземного обслуживания, куда-то уехали, скорее всего в Амьен, - и
на аэродроме почти никого не было. Мы с сержантом сидели у входа в ангар на
пустых бочках из-под горючего, и вот я увидел, как кто-то высунул голову
из-за двери офицерской столовой и глянул - в одну сторону, в другую -
немного воровато и очень внимательно. Это был Сарторис, и он высматривал
собаку.
- Собаку? - спросил я. И сержант рассказал мне эту составленную по
кусочкам историю: его собственные наблюдения, разговоры в солдатской
столовой и вечерний треп покуривающих трубки механиков - жуткие в своем
абсолютном всеведении разговоры нижних чинов.
Уезжая с аэродрома, Спумер где-нибудь запирал свою собаку, но ему
приходилось выискивать все новые места, потому что Сарторис находил ее и
выпускал. Это была необычайно смышленая собака, потому что если Спумер
уезжал в штаб, она оставалась на аэродроме и рылась в помойке за солдатской
столовой, явно предпочитая ее офицерской. Но если Спумер отправлялся в
Амьен, то собака, как только ее освобождали, трусила к амьенскому шоссе - и
возвращалась потом в капитанской машине.
- А зачем мистер Сарторис ее выпускает? - спросил я, - Спумеру что -
не нравится ее любовь к кухонным отходам?
Но сержант не слушал. Он заглядывал, вытянув шею, за ворота ангара, и,
посмотрев туда, я увидел Сарториса. Он подходил к последнему в ряду ангару
- все с тем же чуть вороватым и настороженным видом - и вскоре скрылся в
ангаре.
- Что за ребячество? - спросил я.
Сержант посмотрел на меня. Потом отвернулся.
- Он хочет узнать, куда уехал Спумер.
Немного помолчав, я спросил:
- Так это все из-за той девушки, да?
Сержант даже не посмотрел на меня.
- Можно, конечно, ее и так называть. Наверно, сколько-то их здесь еще
осталось.
Я помолчал. Сарторис вышел из ангара и скрылся в соседнем.
- А может, их теперь и нигде нет? - спросил я.
- Может, вы и правы, сэр. В войну им трудно приходится.
- Ну, а эта? - спросил я. - Она-то кто?
И сержант рассказал мне. Они содержали кабачок - он называл его пабом
- какая-то старая карга и эта, сарторисовская. Кабачок был где-то на
задворках Амьена, и офицеры туда не ходили. Возможно, поэтому Спумер с
Сарторисом и произвели там такой фурор. Я узнал от сержанта, что и
английские и французские солдаты живо интересовались борьбой,
развернувшейся в кабачке, горячо обсуждали подробности и даже делали ставки
- кто на командира, а кто на самого зеленого новичка из его эскадрильи.
"Ну, сами понимаете, - сказал сержант, - ведь оба офицеры, и все такое".
- Они что - шуганули от нее солдат? - спросил я.
Сержант не смотрел на меня. - Много у нее было солдат?
- А то вы их не знаете, таких? - спросил сержант. - Война ведь, сами
понимаете.
Вот она какая была. Из таких. Сержант сказал, что они даже в родстве
не состояли - старуха и эта, сарторисовская. Он говорил, что Сарторис
покупал ей тряпки и драгоценности; известно, впрочем, какие драгоценности
можно купить в Амьене. А Сарторис-то, может, их и вообще в армейской лавке
покупал - ему ведь тогда было чуть-чуть только за двадцать. Я видел письма,
которые он посылал тетке: подросток из Харроу {6} мог так писать;
подросток, впрочем, пожалуй, все же лучше писал бы. А вот Спумер, тот,
видимо, обходился без подарков. "Спумер-то капитан, - сказал сержант. -
Так, может, поэтому. А может, потому что Кавалер".
- Может быть, - сказал я.
Вот, значит, какай она была. И она, нацепив грошовые драгоценности,
подаренные Сарторисом, разносила пиво и вино французским и английским
солдатам где-то на задворках Амьена, а Спумер, используя свое служебное
положение, обманывал ради нее и с ней Сарториса: назначал его в караул,
чтобы он не мог уехать с аэродрома, и запирал собаку, которая могла
обнаружить обман. А Сарторис, верша доступное ему мщение, выпускал собаку,
чтобы она полакомилась плебейскими помоями.
Он вошел в наш ангар - высокий парень с бесцветными глазами и с лицом,
которое могло быть и радостным и угрюмым, и вот только несерьезным оно
наверняка никогда не бывало.
- Привет, - сказал он.
- Привет, - сказал я. Сержант начал было вставать.
- Сидите, - сказал Сарторис. - Мне ничего не нужно - Он двинулся в
глубь ангара. Там валялся всякий хлам бочки из-под горючего, пустые ящики,
картонные коробки. Сарторис вовсе не казался смущенным, ему, видно, и в
голову не приходило стыдиться своего мальчишеского занятия.
Собака сидела в одном из ящиков. Она вылезла - огромная
рыжевато-коричневая зверюга с короткой лоснящейся шерстью; Фолленсби
говорил, что если бы не знаки отличия да регалии, Спумер был бы точь-в-точь
на нее похож. Она не торопясь двинулась к выходу из ангара и, чуть скосив
на меня в воротах глаза, отправилась прямиком к солдатской столовой. Вскоре
она скрылась. Сарторис повернулся, подошел к дверям офицерской столовой и
тоже скрылся.
А потом вернулся вечерний патруль. Пока машины заходили на посадку и,
приземлившись, подруливали к ангарам, на территорию аэродрома въехал
легковой автомобиль, остановился у офицерской столовой, и из него вылез
Спумер.
- Глядите, - сказал сержант. - Он сейчас вроде как бы и сам не
заметит, что делает. Как бы это и не он даже вовсе.
Он шел вдоль линии ангаров: высокий, грузный, на ногах - зеленые
гетры. Он не видел меня, пока не свернул к нашему ангару. На секунду, на
почти незаметное мгновение он замешкался, потом вошел, чуть скосив на меня
в воротах глаза.
- Здрасьте, - сказал он брюзгливым фальцетом.
Сержант уже стоял. Я не заметил, чтобы Спумер хотя бы покосился, хотя
бы мимолетно глянул в глубь ангара, но он не пошел дальше.
- Сержант, - сказал он.
- Да, сэр, - сказал сержант.
- Сержант, - сказал Спумер, - вы получили новые хронизаторы?
- Да, сэр. Их прислали две недели назад. Они уже все установлены на
машины.
- Конечно. Конечно. - Спумер повернулся; он опять чуть скосил на меня
глаза, потом медленно пошел вдоль линии ангаров и скрылся.
- Глядите, - сказал сержант. - Он ни за что не пойдет туда, если
заметит, что мы на него смотрим.
Мы продолжали следить за Спумером. Он снова появился - вышел из-за
последнего ангара и двинулся к солдатской столовой; теперь он шел быстро.
Потом опять скрылся, завернув за угол. Через секунду мы снова его увидели -
он волочил за загривок слегка упирающуюся, равнодушную псину. "Тебе не
место здесь, - сказал он. - Это солдатская столовая".
В то время я еще не знал, что произошло потом. Сарторис рассказал мне
об этом позже, когда все уже кончилось. Сначала он не был уверен - только
чутье подсказывало ему, что его предают; чутье да косвенные улики. Спумер,
например, назначал его дежурным по аэродрому (хотя пилоты не несут этой
службы), и Сарторис не мог отлучиться вечером в Амьен, а собака, которую он
находил и выпускал, в такие дни спотыкающимся галопом бежала к амьенскому
шоссе.
А потом что-то произошло. Тогда я узнал только, что Сарторис выпустил
собаку и, увидев, как уверенно она бежит по амьенскому шоссе, плюнул на
дежурство, попросил у кого-то мотоцикл и уехал в Амьен. Часа через два
собака вернулась и отправилась прямиком к солдатской столовой, а вскоре
приехал и Сарторис - в грузовике, который вел французский солдат в холщовом
комбинезоне. В кузове грузовика был навален чей-то домашний скарб (тогда
уже началась эвакуация Амьена) и груда железа, оставшаяся от мотоцикла.
Француз и рассказал, как Сарторис погнался за собакой и на всем ходу влетел
в кювет.
Но в то время еще никто не знал, что же все-таки произошло. Я, правда,
довольно ясно представлял себе - даже до сарторисовского рассказа, - что
случилось, в Амьене. Я представлял себе, как он вошел в эту комнатенку,
полную французских солдат, и старухи (которая, видимо, разбиралась в чинах;
в орденах-то, по крайней мере, наверняка) попыталась не пустить его на
жилую половину. И вот я представил себе: он стоит там, разъяренный, сбитый
с толку, немой (он не знал ни одного французского слова), стоит, возвышаясь
над ухмыляющимися, ростом ему по грудь, французскими солдатами, не понимая
их и подозревая, что они над ним смеются. "Так и было, - рассказывал он
мне. - Хоть не в открытую, а смеялись. Я, значит, стою там и знаю, что он у
нее, наверху, и оба мы знаем, что если я ворвусь к ним и выволоку его из
постели и расшибу ему башку, то меня не только разжалуют, а из армии ко
всем чертям погонят - за то, что я вторгся - в нарушение союзнических
соглашений - на чужую территорию без соответствующих полномочий".
Ну, и он поехал обратно и увидел собаку и попытался ее задавить.
Собака вернулась домой, и вскоре на аэродроме появился Спумер и нашел ее за
солдатской столовой, и, пока вечерний патруль заходил на посадку, он
оттаскивал ее, чуть упирающуюся, от солдатской помойки. В патруле было
шесть машин, а вернулось на аэродром только пять, и у командирской машины
еще крутился винт, когда пилот выпрыгнул из нее. Правая рука у него была
обмотана окровавленной тряпкой, и он подбежал к Спумеру и, стоя над
равнодушной, лениво упирающейся собакой, сказал:
- Господин капитан, они заняли Камбрэ.
Спумер даже не поднял на него глаза.
- Кто они?
- Как кто? Немцы!
- Ну-ну, - сказал Спумер. - Не подымайте панику. Я же говорил вам,
чтобы вы были осторожней.
Короче, Спумер был совершенно неуязвим. Когда мы первый раз толковали
с Сарторисом, я было начал ему это объяснять. Но тут же понял, что зато
Сарторис - непобедим. И вот мы с ним толковали, и он сказал:
- Я все хотел научить его летать на "кэмеле". Я бы его за бесплатно
научил, за так. Я бы сам и кабину переделал, и двойное управление
смонтировал, задаром.
- Для чего? - сказал я. - Зачем?
- Да что угодно! Я бы ему сказал - пусть сам выбирает. Любую машину,
да вот хоть "S.E.". А я бы сел на "Ak. W.", или даже на "Fee", и я бы его в
два счета заземлил я бы его по макушку в землю вогнал. Он бы у меня зарекся
соваться в небо.
В этот раз мы разговаривали с Сарторисом впервые, а потом был еще один
разговор - последний.
- Вы не считаете, что вы даже больше сделали? - спросил я Сарториса,
когда мы разговаривали с ним во второй раз.
У него почти не осталось зубов, и ему было трудно говорить; он,
впрочем, никогда и не умел много говорить: ему всю жизнь хватало двух сотен
слов - с тем и умер.
- Больше? - спросил он.
- Вы хотели, чтобы он зарекся соваться в небо. А он и на землю-то
зарекся соваться на европейскую землю.
Кажется, я говорил, что он был непобедим. Он не погиб одиннадцатого
ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года - не поступил на службу, чтобы,
сидя в конторе, набирать год от года жирку, не превратился - суровый,
решительный, худощавый - в раздобревшего и потерянного и потерявшего почву
под ногами служащего, потому что его убили в июле.
Его убили в июле, а мы толковали с ним - во второй, и последний раз -
незадолго до этого. Мы толковали с ним примерно через неделю после того
дня, когда командир патруля вечерней смены приземлился и доложил, что
Камбрэ взят, через неделю после того, как мы впервые услышали, что в Амьене
рвутся немецкие снаряды. Он сам мне рассказал об этом, пришепетывая и
шепелявя, потому что у него почти не осталось зубов. В воздух подняли всю
эскадрилью. Когда они пролетали над прорванным фронтом, он отвалил от
своего звена и взял курс на Амьен; и в кармане комбинезона у него лежала
бутылка бренди. В Амьене полным ходом шла эвакуация - дороги были забиты
военными грузовиками, повозками с домашним скарбом и санитарными машинами,
а город и пригороды были объявлены запретной зоной.
Он приземлился на небольшом лугу. Он говорил мне, что неподалеку, на
другой стороне канала, какая-то старуха копалась в огороде (он сказал, что,
когда час спустя он вернулся, она все еще возилась в огороде, упрямо
склонившись над зелеными грядками, и влажный весенний воздух над этой
согбенной фигурой сотрясали мощные медленные волны взрывов, потому что
немцы уже начали обстреливать город), а рядом с лугом на шоссе стоял легкий
санитарный автобус, сползший передними колесами в кювет.
Он подошел к автобусу. Мотор еще не заглох. Водитель, молодой парень в
очках, похожий на студента и в дымину пьяный, лежал на сиденье, свесившись
головой к подножке. Сарторис отхлебнул из своей бутылки и попытался
разбудить шофера - безуспешно. Тогда Сарторис сделал еще один глоток (хотя,
я уверен, у него и так уже здорово шумело в голове, - он рассказывал мне,
как утром, когда Спумер уехал с аэродрома, он отыскал и выпустил собаку, а
увидев, что она потрусила к Амьену, попытался получить увольнительную у
начальника полетов, но тот напомнил ему, что лафайетовцы {7} ждут его на
плоскогорье Сантер), - и вот, сделав еще один глоток, Сарторис запихал
водителя в кабину, сел за руль и поехал в Амьен.
Сарторис рассказывал, что неподалеку от кабака он заметил французского
капрала, присосавшегося к бутылке. Сарторис остановился; дверь кабака была
заперта. Сарторис допил остатки бренди и выломал дверь, взяв ее на корпус,
как они делают, играя в свой американский футбол. И оказался в кабаке -
среди перевернутых столов и стульев да пустых полок, на которых раньше
стояли бутылки. Он сказал, что сначала не мог вспомнить, зачем пришел, и
решил выпить. Бутылку он отыскал под стойкой и об угол стойки отбил у нее
горлышко, и он рассказывал мне, как он стоял там, глядя на себя в зеркало,
и старался вспомнить, зачем пришел. "Ну и дикий же у меня вид был", -
сказал он.
А потом послышался первый взрыв. Я почти вижу эту картину: Сарторис,
стоящий в опустевшей, брошенной, притихшей комнате с голыми полками по
стенам и выломанной дверью, за которой притаился настороженный город, - и
медленный, неспешный, с перекатами грохот, придавивший к земле весеннюю
влажную тишину, словно неторопливая, тяжко опустившаяся ладонь. Сарторис
говорил, что он слышал приглушенно шуршащий шорох - где-то сухим ручейком
сыпалась штукатурка, или пыль, или, может быть, песок, - а потом большой
тощий кот бесшумно перемахнул через стойку и, прижимаясь к полу, словно
растянувшаяся капля тускло поблескивающей ртути, улепетнул.
А потом Сарторис глянул на закрытую дверь в стене за стойкой и
вспомнил, зачем пришел. Он обогнул стойку. Он думал, что и эта дверь
окажется запертой, и, вцепившись в ручку, дернул изо всех сил. Дверь была
не заперта и, сбив его с ног, ударилась о пустые полки со звуком
револьверного выстрела. "Я треснулся головой о стойку, - сказал он. - И,
наверно, потом все время был немного не в себе".
И вот он стоял в дверях, придерживаясь за косяк, и глядел на старуху.
Она сидела на лестнице, на нижней ступеньке, закрыв голову передником и
покачиваясь взад-вперед. Сарторис говорил мне, что передник, совершенно
чистый, размеренно, как маятник, мотался взад и вперед, а он, Сарторис,
стоял в дверях, и из его разбитого рта сочилась кровь. "Мадам", - сказал
он. Старуха качалась взад и вперед. Он покрепче ухватился за косяк и,
нагнувшись, похлопал ее по плечу. "'Toi-nette, - сказал он. - Ou est-elle,
'Toinette?" {Антуанетта! Где она, Антуанетта? - фр.} Он выложил почти все
свои знания французского языка; еще одно слово - vin - {вино} - да сто
девяносто шесть английских слов, - вот и весь его запас.
Старуха опять не отозвалась. Она раскачивалась взад и вперед, как
заведенная. Он осторожно перешагнул через нее и поднялся по лестнице. На
верхней площадке была вторая дверь. Он остановился, прислушался. Во рту
собиралась горячая соленая влага. Он сплюнул; кровь все сочилась, рот снова
наполнился. Вторая дверь тоже была не заперта. Он открыл ее, и не спеша
шагнул в комнату, и увидел на столе зеленую фуражку с бронзовой кокардой
Британских военно-воздушных сил; и вот он стоял у двери, со
...Закладка в соц.сетях
