Жанр: Электронное издание

Уильям Фолкнер. Реквием по монахине

сторінка №2

Алек
может начать из Каролины. Это будет пятнадцать тысяч фунтов.
- О, - произнес Компсон. И созвал своих людей, протрубив в охотничий
рог, который один из индейцев носил на ремне вокруг шеи, однако даже тут они
устроили последнее торопливое совещание; Пибоди снова перебил их.
- Кто заплатит? - спросил он. - Скорее всего, Алек потребует по доллару
за фунт, даже если по тарифу Петтигрю он нашел замок в золе своего камина.
Они - Компсон, во всяком случае, - видимо, уже думали об этом; эта
мысль наряду с присутствием Петтигрю, очевидно, и служила причиной того, что
он стремился поскорее отвести всех с этим предложением к Алеку, дабы никто
не посмел отказаться уплатить свою долю. Но Пибоди сорвал этот план. Потный,
разгневанный Компсон мрачно оглядел их.
- Значит, Пибоди, возможно, выложит один доллар, - сказал он. - А
остальные кто? Я?
И тут Рэтклифф, торговец, владелец лавки, нашел решение - столь
простое, столь безграничное в действии, что они даже не удивились, почему
никто не подумал об этом раньше; оно не только разрешало проблему, но
отменяло ее; и не только эту, но и все проблемы, отныне и навсегда, открывая
их взору, словно разорванная завеса, некое блестящее пророчество, обширную,
безграничную панораму Америки: эту землю безграничных возможностей, этот
кладезь, созданные не людьми и не чрез людей, а для них, как в древности
манна небесная, и от человека ничего за это не требовалось, нужно было
только жевать и глотать, поскольку в своей безграничной Всеблагости страна
создаст, произведет, выучит, укрепит и увековечит некую расу тружеников,
предназначенную собирать эту манну и совать кому-то в вялые руки или даже в
рот - всеобъемлющее, безбрежное, без начала и конца отнюдь не лукавство или
хитрость, а благодеяние, неотъемлемое и непреложное, подобно свету, дождю и
воздуху.
- Занесем его в книгу, - Рэтклифф так и сказал - в книгу, а не в
гроссбух, потому что она была единственной вещью подобного рода между
Нэшвиллом и Натчезом, разве что такая же случайно могла оказаться
несколькими милями южнее, в Яло-Буша, первом агентстве по делам племени
чокто, - разлинованная тетрадь в бумажной обложке, наподобие школьной, в
которой постепенно рос заведенный на имя Мохатахи (матриарха чикасо, матери
Иккемотубе и сестры старого Иссетибехи, которая - она умела расписываться,
во всяком случае выводить что-то карандашом или пером, и было решено, по
крайней мере допущено считать это подписью - при переходе царства ее сына к
белым подписывала все документы, по крайней мере придавала им законную силу)
длинный утомительный список товаров, оплачиваемых Соединенными Штатами:
ситца и пороха, виски и соли, нюхательного табака, хлопчатобумажных брюк и
окаменелых конфет, взятых с полок Рэтклиффа ее потомками, подданными и
рабами-неграми. Вот и все, что нужно было сделать поселку: приписать замок к
списку, к счету. Какую назначить цену замку - было совершенно безразлично.
Если бы его оценили даже по тарифу Петтигрю: пятнадцать фунтов, помноженные
на расстояние не только до Каролины, но и до самого Вашингтона, - на это,
возможно, никто не обратил бы внимания; они могли бы запросить семнадцать с
половиной тысяч долларов за окаменелую и несокрушимую конфету, и никто не
стал бы даже читать этой записи. Итак, это было принято, утверждено, решено.
Этого не требовалось даже обсуждать. Они больше не думали об этом, разве что
нет-нет да и восхищаясь (возможно, с некоторыми сомнениями) собственным
бескорыстием, поскольку не хотели ничего - и менее всего избежать любых
справедливых упреков, - кроме честного и справедливого решения вопроса о
замке. Они вернулись к старому Алеку, по-прежнему сидящему с трубкой перед
тлеющим камином. Только старый Алек не оправдал их надежд; он не желал
никаких денег, ему был нужен замок. Тут у Компсона иссякли последние остатки
терпения.
- Ваш замок пропал, - резко заявил он старому Алеку. - Вы получите за
него пятнадцать долларов, - произнес он уже увядающим голосом, потому что
даже в подобной ярости можно осознать тщетность своих усилий. Однако эта
ярость, бессилие, изнеможение, это чрезмерное - что бы там оно ни было -
подвигнуло голос еще на одно слово: "Или...", тут он умолк окончательно и
дал Пибоди возможность вмешаться.
- Или что? - сказал Пибоди, и не старому Алеку, а Компсону. - Или еще
что?
Тут Рэтклифф опять нашел выход из положения.
- Погодите, - сказал он. - Дядя Алек получит в залог пятьдесят
долларов. Он скажет нам фамилию того кузнеца в Каролине, мы отправим туда
человека и закажем новый замок.
Дорога туда-обратно и все прочее обойдется примерно в полсотни. Дяде
Алеку мы дадим в виде залога пятьдесят долларов. А потом, когда замок
прибудет, он вернет нам деньги. Идет, дядя Алек?
И на этом все могло кончиться. Возможно, и кончилось бы, не будь там
Петтигрю. Они вовсе не забыли о нем и не уподобили себе. Они просто
втянули-вживили (так им казалось) - его в свой гражданский кризис, подобно
тому, как отчаянная, беззащитная устрица лишает подвижности неустранимую
песчинку. Никто не видел, как он шел, однако Петтигрю был уже в центре
комнаты, где Компсон, Рэтклифф и Пибоди стояли перед сидящим в кресле старым
Алеком. Могло бы показаться, что он просочился туда, если бы не та
твердость, которая может (при необходимости) стать незаметной, но только не
иллюзорной и уж ни в коем случае не текучей; он высказался мягким,
рассудительным тоном, а потом стоял под взглядами остальных, щуплый,
низкорослый, словно ребенок, и несокрушимый, словно алмаз, явно предвещая
недоброе, внося в эту глухоманную комнатушку тысячи миль непроходимых
дебрей, весь громадный, неизмеримый авторитет государственности, не только
представляя правительство и даже не только олицетворяя его; он являл собой,
по крайней мере в ту минуту, Соединенные Штаты.

- Дядя Алек не лишался никакого замка, - сказал он. - Лишился его дядя
Сэм.
Минуту спустя кто-то произнес:
- Что?
- Вот что, - сказал Петтигрю. - Тот, кто повесил этот замок на почтовую
сумку, сделал добровольное пожертвование Соединенным Штатам, а Соединенные
Штаты защищает тот же самый закон, что и маленьких детей: дать им можно все
что угодно, но забрать назад уже нельзя, иначе он или они совершат тем самым
еще кое-что.
Все не сводили с него глаз. Некоторое время спустя кто-то вновь нарушил
молчание. Это был Рэтклифф.
- Что совершат? - спросил он.
Петтигрю ответил, все так же мягко, равнодушно, незамедлительно и
спокойно:
- Нарушение акта конгресса, где, в частности, за утрату государственной
собственности предусмотрено либо пять тысяч долларов штрафа, либо не менее
года заключения в федеральной тюрьме, либо и то, и другое. А тому, кто
сделал прорези в почтовом мешке, предусмотрено за порчу или уничтожение
государственной собственности либо десять тысяч долларов штрафа, либо не
менее пяти лет заключения в федеральной тюрьме, либо и то, и другое.
Он не двинулся с места даже и теперь; лишь обратился к старому Алеку:
- Надеюсь, у вас тут будет ужин, как всегда, рано или поздно, более или
менее?
- Постой, - сказал Рэтклифф. И повернулся к Компсону. - Это правда?
- Не все ли равно, черт возьми, правда или неправда? - ответил Компсон.
- Как по-твоему, чем он займется, едва оказавшись в Нэшвилле? - И окрысился
на Петтигрю: - Ты должен был уехать в Нэшвилл еще вчера. Чего болтаешься
здесь?
- Ехать в Нэшвилл незачем, - сказал Петтигрю. - Почта вам не нужна. У
вас нечем ее запереть.
- Нечем, - сказал Рэтклифф. - Вот мы и предоставим Соединенным Штатам
самим разыскивать замок Соединенных Штатов.
На сей раз Петтигрю ни на кого не взглянул. Он даже ни к кому не
обращался, как старый Алек, повелевая вернуть свой замок:
- Акт конгресса предусматривает за неправомочное перемещение и либо
присвоение, либо корыстное, либо злонамеренное использование или порчу
государственной собственности либо штраф - стоимость вещи плюс от пятиста до
десяти тысяч долларов, либо от тридцати дней до двадцати лет заключения в
федеральной тюрьме, либо и то, и другое. Они могут даже издать новый акт,
когда прочтут, куда вы навесили замок почтового отделения бюро по делам
индейцев.
И повернулся; теперь он снова обращался к старому Алеку:
- Пойду, к своей лошади. Когда это собрание кончится и у вас можно
будет поесть, пришлите за мной черномазого.
Петтигрю ушел. Немного погодя Рэтклифф сказал:
- Как по-вашему, чего он хочет этим добиться? Награды? Но угодил
невпопад; это было ясно всем.
- Он уже добился, чего хотел, - сказал Компсон и выругался снова. -
Неразберихи. Только этой проклятой неразберихи.
И тоже угодил невпопад; поняли это все, но высказал Пибоди:
- Нет. Тот, кто проезжает каждые две недели целых шестьсот миль по
нашим местам, не имея для защиты ничего, кроме горна, нуждается в
неразберихе не больше, чем в деньгах.
Так что они пока не знали мотивов Петтигрю. Но чего ждать от него -
представляли. То есть совершенно не представляли, что он сделает, когда и
как, а узнать это можно было, лишь выяснив - с какой целью. И тут до них
дошло, что выяснить этого никак нельзя; что, зная его вот уже три года, в
течение которых он, щуплый, неприкосновенный, неустрашимый, опережаемый на
милю или больше сильным, благозвучным сигналом горна, совершал на своей
сильной, неутомимой лошади двухнедельное путешествие из Нэшвилла в поселок и
потом жил среди них три-четыре дня, они до сих пор совершенно ничего о нем
не знали, и теперь знают лишь, что не посмеют, не отважатся пойти на
какой-то риск; они посидели еще немного в темной комнате, а дядя Алек
продолжал курить, обратясь спиной к ним и их затруднению; потом разбрелись
по домам ужинать - с тем аппетитом, какой у них мог быть, и вскоре опять,
хотя обычно в это время уже лежали в постелях, собрались все вместе, на сей
раз у Рэтклиффа, в задней комнате его лавки, и опять сидели, слушая, как
Рэтклифф рассуждает с недоумением и тревогой (и чем-то еще, в чем они
признали уважение, когда поняли, что он - Рэтклифф - нерушимо убежден, что
целью Петтигрю являются деньги; что Петтигрю изобрел или разработал план,
столь щедро вознаграждаемый, что он - Рэтклифф - оказался не только
неспособен опередить его и взяться за дело первым, он - Рэтклифф - не мог
догадаться, в чем этот план состоит, даже получив намек), пока Компсон не
прервал его.
- Тьфу ты, - сказал Компсон. - Всем ясно, что дело не в деньгах. Это
нравственность. Он праведник, черт бы его побрал.

- Нравственность? - сказал Пибоди. В голосе его слышалось что-то
похожее на испуг. И торопливо прибавил: - Это плохо. Как нам подкупить
нравственного человека?
- Кому нужно подкупать его? - сказал Компсон. - Пусть бы только не
слезал со своей треклятой лошади и трубил, что есть мочи, в свой треклятый
горн.
Но Пибоди даже не слушал. Он произнес "нравственность", почти
мечтательно. Потом сказал: "Погодите". Все уставились на него. Внезапно он
обратился к Рэтклиффу:
- Где-то я слышал. Если кто и знает, то, скорее всего, ты. Как его
зовут?
- Зовут? - переспросил Рэтклифф. - Петтигрю? А. Ты имеешь в виду имя. -
И Рэтклифф назвал имя. - А что?
- Ничего, - ответил Пибоди. - Я пошел домой. Идет еще кто-нибудь?
Он произнес это, ни к кому не обращаясь, ничего больше не сказал и
говорить не собирался, но этого было достаточно: может быть, и мелочь, но по
крайней мере хоть что-то; по крайней мере все смотрели на него и молчали,
даже когда Компсон поднялся и сказал Рэтклиффу: "Ну, идем?" - и все трое
ушли за пределы слуха, а потом и зрения. Тогда Компсон сказал:
- Ну, ладно. Что у тебя?
- Это может и не сработать, - сказал Пибоди. - Но вам обоим нужно будет
меня поддержать. Раз я буду говорить от имени всего поселка, вы с Рэтклиффом
должны будете придать вес моим словам. Ну как?
Компсон выругался.
- Ты хоть объясни, что мы должны гарантировать.
И Пибоди объяснил, правда, не все, а на другое утро зашел в стойло
конюшни Дома Хенстона, где Петтигрю чистил свою уродливую лошадь с похожей
на молот головой и стальными мускулами.
- Мы все-таки решили не приписывать этот замок старой Мохатахе, -
сказал Пибоди.
- Вот как? - отозвался Петгигрю. - В Вашингтоне никто бы на это не
клюнул. Особенно те, кто умеет читать.
- Мы заплатим за него сами, - сказал Пибоди. - Даже, собствено говоря,
сделаем чуть побольше. Тюрьму все равно надо чинить; хочешь не хочешь, одну
стену возвести придется. А возведя еще три, получим новую комнату. Возводить
одну стену нужно все равно, так что она не в счет. А построив еще
трехстенную комнату, мы получим новый четырехстенный дом. Это будет здание
суда.
Петтигрю при каждом движении скребницей шумно выдыхал сквозь зубы, как
заправский ирландский конюх. Но тут он затих, и рука его остановилась на
полпути.
- Здание суда? - переспросил он, чуть обернувшись.
- У нас будет городу - сказал Пибоди. - Церковь уже есть - это домик
Уайтфилда. И поспешим построить школу, когда дело дойдет до нее. Но здание
суда мы начнем строить сегодня же; у нас уже есть что поставить туда и
превратить его в суд: железным ящик, что мешается под ногами в лавке
Рэткдмффа вот уже десять лет. И тогда у нас будет город. Мы даже подобрали
ему имя.
Тут Петтигрю выпрямился, очень медленно. Они глядели друг на друга в
упор. Через минуту Петгигрю спросил:
- И что?
- Рэтклифф говорит, тебя зовут Джефферсон, - сказал Пибоди.
- Да, - сказал курьер. - Томас Джефферсон Петтигрю. Я из старой
Виргинии.
- Родственник ему? - спросил Пибоди.
- Нет, - ответил Петгагрю. - Мама назвала меня в его честь, чтобы мне
перешло немного его удачи.
- Удачи? - переспросил Пибоди.
Петтигрю не улыбнулся.
- Совершенно верно. Мама имела в виду не удачу. В школу она не ходила и
не знала слова, какое ей было нужно.
- Ну и перешло? - спросил Пибоди.
Петтигрю не улыбнулся и теперь.
- Извини, - сказал Пибоди. - Постарайся забыть.
И добавил:
- Мы решили дать городу имя Джефферсон.
Тут Петтигрю, казалось, даже перестал дышать. Он стоял, маленький,
щуплый, бездетный и холостой, безнадежно одинокий, лишенный всяческих уз, и
лишь глядел на Пибоди. Потом задышал, поднял скребницу и повернулся к
лошади. Пибоди на миг показалось, что он вновь принимается чистить лошадь.
Но вместо того, чтобы провести скребницей, курьер просто положил ее на бок
лошади и с минуту стоял, чуть склонив голову и глядя в сторону. Потом
вскинул лицо и взглянул на Пибоди.
- Можно бы назвать замок в этом индейском счете "деготь", - сказал он.
- На пятьдесят долларов дегтя? - удивился Пибоди.

- Смазывать фургоны до Оклахомы, - сказал Петтигрю.
- Да, можно бы, - согласился Пибоди. - Только город уже называется
Джефферсон. Теперь этого уже никогда не забыть.
Так и появилось здание суда - и прошло почти тридцать лет, прежде чем
они не только осознали, что его у них не имеется, но и поняли, что до сих
пор в нем не было, не испытывалось, не ощущалось нужды; и не успело пройти
полгода, как они обнаружили, что оно совершенно их не устраивает. Потому что
где-то между вечером первого дня и утром второго с ним что-то случилось.
Начали они в тот же день; восстановили стену тюрьмы, наготовили новых
бревен, прорубили пазы, возвели у новой стены маленькую пристройку без стола
и перенесли туда из задней комнаты лавки железный ящик; это заняло всего два
дня и не стоило ничего, кроме труда, притом не так уж много на каждого,
потому что в работу включился весь поселок до единого человека, не говоря уж
о двух поселковых рабах - холстоновском и еще одном, принадлежащем
кузнецунемцу; Рэтклифф включился тоже, ему понадобилось лишь запереть
изнутри на засов заднюю дверь лавки, поскольку его покупатели в полном
составе бранились и потели над бревнами и пазами полуразрушенной тюрьмы
через дорогу напротив, и не составляло труда, окинув взглядом, сосчитать их
всех - в том числе и чикасо Иккемотубе, хотя они не потели и не бранились:
степенные дикари в воскресной одежде, но без брюк, либо аккуратно свернутых
подмышкой, либо обвязанных вокруг шеи, словно капюшоны или, скорее,
гусарские доломаны, переходили ручей вброд и сидели на корточках или лежали
в тени, учтивые, внимательные и безмятежные (даже сама старая Мохатаха,
матриарх, босая, в красном шелковом платье, в шляпе с плюмажем, сидела в
позолоченном парчовом английском кресле, установленном в запряженном мулами
фургоне, а девочка-рабыня держала над ней парижский зонтик с серебряной
ручкой), - но они (остальные белые, его собратья или - в тот первый день -
друзья по несчастью) еще не замечали особенности - свойства, - чего-то
непонятного, эксцентричного в поведении, позиции Рэтклиффа - эта особенность
не стала препятствием или хотя бы помехой даже и на другой день, когда
выяснилось, в чем дело, потому что Рэтклифф находился среди них, тоже
работал, тоже потел и бранился, она скорее напоминала одинокую щепку в
бескрайнем потоке или приливе, одинокое тело или дух, чуждый и
несовместимый, одинокий, - тонкий, почти неслышный голос, пронзительно
кричащий, сквозь рев толпы: "Постойте, погодите, послушайте..."

Потому что они были поглощены своим делом, ярились и потели над
разобранными бревнами, валили в ближайшем лесу новые, обтесывали,
подпиливали и волокли к месту, месили глину для замазки щелей между ними;
лишь на другой день они узнали, что беспокоит Рэтклиффа, потому что у них
появилось время, работали они не медленнее, потели не меньше, наоборот,
работа продвигалась даже быстрее, потому что в быстроте теперь была какая-то
беспечность, уменьшились только ярость и гнев, так как где-то между закатом
первого и рассветом второго дня с ними что-то произошло: люди, которые весь
тот первый долгий жаркий бесконечный июльский день потели и ярились у
поврежденной тюрьмы, в сердцах без разбора отшвыривали из-под ног ненужные
бревна и бесчувственных как бревна, опоенных опием арестантов, кляли старого
Холстона, замок, четырех - трех - бандитов и одиннадцать ополченцев,
Компсона, Петтигрю, Пибоди и Соединенные Штаты Америки, - эти самые люди
перед восходом следующего дня, уже обещавшего тоже быть жарким и
бесконечным, но без ярости и гнева, сошлись на рабочем месте, тихие, не
столь серьезные, как сдержанные, чуть удивленные, недоверчивые, видимо,
немного смущенные, отводящие друг от друга взгляд, даже какие-то
неузнаваемые в бледно-желтом утреннем свете, и стали оглядывать кучку грубо
сколоченных домов, беспорядочно разбросанных, глядящих в разные стороны и в
окружении безбрежного простора лесов похожих на кукольные домики, -
крошечную вырубку, еле заметно вонзавшуюся даже не в бок непроходимых
дебрей, а в бедро, в пах, в интимное место, бывшую неизбежным жребием их
жизни, участи, прошлого и будущего, - сперва они даже не разговаривали,
потому что каждый, очевидно, считал (притом с какой-то стыдливостью) эту
мысль только своей, потом кто-то один заговорил за всех, и тут все стало на
свои места, потому что этот звук был издан одним слитым дыханием, выразитель
общего мнения произнес негромко, робко, неуверенно, как вдувают первый
глоток воздуха в незнакомый, неопробованный охотничий рог:
- Черт возьми, Джефферсон.
- Джефферсон, штат Миссисипи, - добавил другой.
- Джефферсон, округ Йокнапатофа, штат Миссисипи, - поправил третий; кто
именно, тот ли, другой, значения не имело, потому что это опять-таки было
одно слитое дыхание, одно общее блаженное состояние, задумчивое и праздное,
вполне способное продлиться до восхода и даже дольше, однако вряд ли кто так
считал, потому что среди них находился Компсон: москит, заноза, катализатор.
- Еще нет, сперва нужно достроить эту чертовину, - сказал Компсон. -
Нечего прохлаждаться. За дело.
И они достроили ее в тот же день, работали теперь быстро, легко и
споро, старательно, но беспечно, стремясь завершить ее, и как можно быстрее,
не выстроить ее, а разделаться с ней, покончить; не возвести ее быстро,
чтобы поскорее владеть, располагать ею, а получить возможность уничтожить,
снести как можно скорей, словно в том желтом утреннем свете они уже знали,
что это будет совсем не то, не будет даже началом; что эта маленькая
пристройка, которую они сооружали, не будет даже образцом и даже не сможет
именоваться практикой, они проработали до полудня, времени перерыва и обеда,
тут приехал Луи Гренье с Французовой Балки (своей плантации: его громадный
дом, кухни, конюшни и псарни, негритянские хижины и сады, променады и поля
сто лет спустя исчезнут, как его имя и кровь, не сохранив ничего, кроме
названия плантации и поблекшей апокрифичной легенды, напоминающей тонкий
слой местной эфемерной, однако неизменной пыли на участке земли, прилегающем
к некрашеной лавке на перекрестке), проделав двадцать миль в английском
экипаже с кучером, лакеем и лучшей, по слухам, упряжкой за пределами Натчеза
и Нашвилла, Компсон сказал: "Пожалуй, хватит", я все поняли, что он ямеет в
виду: не конец работы, ее, разумеется, нужно было доделать, но оставалось
уже так мало, что с ней вполне могли справиться двое рабов. В сущности, даже
четверо, поскольку сомнения Компсона, что кто-то посмеет нарушить строгие
порядки рабства, заставив кучера и даже лакея заниматься ручным трудом, а
тем более отважится подойти к старому Луи Гренье с таким предложением,
Пибоди развеял сразу же,
- Один пусть поработает на моем месте, в тени, - сказал он. Тень не
рассеялась оттого, что в ней стоял белый доктор - и даже вызвался быть
эмиссаром к старому Луи, только Гренье опередил его. И они ели дежурный
холстоновский обед, а индейцы, не двигаясь с места, хотя тень уползла и
оставила их в полном свирепом сиянии июльского солнца, сидели на корточках
возле фургона, где старая Мохатаха восседала под Парижским зонтиком, который
держала девочка-рабыня, и ели свою еду, как оказалось, принесенную (еда
Мохатахи и ее личной свиты находилась в плетенной из прутьев белого дуба
корзинке, стоящей в кузове фургона) под мышками завернутой в брюки с так
называемой по примеру белых плантации. Потом белые перешли на переднюю
веранду, и уже не поселок: город; он был городом вот уже тридцать один час -
смотрел, как четверо рабов укладывают последнее бревно, приколачивают к
крыше последнюю дранку и навешивают дверь. Рэтклифф, шествуя, словно
гофмейстер по двору замка, прошел к лавке, скрылся в ней и появился вновь
уже с железным ящиком, стеленные индейцы тоже неотрывно смотрели, как рабы
белого человека тащат весомый, компактный, загадочный талисман белых в новый
его храм. И теперь нашлось время выяснить, что же беспокоит Рэтклиффа.

- Замок, - сказал Рэтклифф.
- Что? - переспросил кто-то.
- Индейский деготь, - сказал Рэтклифф.
- Что? - переспросили снова. Но в конце концов поняли, догадались. Речь
шла не о замке и не дегте; речь шла о пятнадцати долларах, которые можно
было приписать в книге Рэтклиффа индейскому департаменту, и никто даже не
заметил бы этого, не обнаружил, не углядел. Со стороны Рэтклиффа тут даже не
пахло алчностью, и мздоимство он оправдывал менее всего. Мысль эта была
вовсе не новой; обнаружить такую возможность можно и без постороннего
человека, приезжающего в поселок раз в две-три недели; впервые Рэтклифф
подумал об этом, когда записывал первый кулек мятных леденцов на первого из
сорокалетних внуков старой Мохатахи, и вот уже десять лет воздерживался от
того, чтобы приписать к десяти или пятнадцати центам два нуля, всякий раз
удивляясь, почему, и поражаясь, собственной добродетели или по крайней мере
силе воли. Тут был вопрос принципа. Ему - им: поселку (уже городу) - пришла
мысль приписать замок Соединенным Штатам как наличную вещь, как общественную
застрахованную собственность, конкретный нерасходуемый предмет, и выиграть
или проиграть, предоставить фишкам упасть, как придется, в тот хмурый день,
когда некий федеральный инспектор, возможно, лишь возможно, займется
ревизией для чикасо; Соединенные Штаты сами добровольно подсказали им, как
превратить этот нерасходуемый замок в расходуемый и эфемерный деготь -
щуплый, тщедушный человек ростом с ребенка, одинокий, безоружный,
непоколебимый и уверенный в себе, вовсе не бросал им вызов, он даже не
представлял или, защищал, но являл собой Соединенные Штаты, и Соединенные
Штаты словно бы сказали им: "Примите, пожалуйста, в дар пятнадцать долларов"
(город действительно выплатил старому Алеку пятнадцать долларов, больше бы
старый Алек не принял), но они даже не отвергли, а попросту уничтожили их,
поскольку, едва Петтигрю заикнулся об этом, Соединенные Штаты лишились их
навсегда; казалось, Петтигрю сунул пятнадцать настоящих полновесных золотых
монет в руку - к примеру,

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.