Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Реквием по монахине
...Алек
может начать из Каролины. Это будет пятнадцать тысяч фунтов.
- О, - произнес Компсон. И созвал своих людей, протрубив в охотничий
рог, который один из индейцев носил на ремне вокруг шеи, однако даже тут они
устроили последнее торопливое совещание; Пибоди снова перебил их.
- Кто заплатит? - спросил он. - Скорее всего, Алек потребует по доллару
за фунт, даже если по тарифу Петтигрю он нашел замок в золе своего камина.
Они - Компсон, во всяком случае, - видимо, уже думали об этом; эта
мысль наряду с присутствием Петтигрю, очевидно, и служила причиной того, что
он стремился поскорее отвести всех с этим предложением к Алеку, дабы никто
не посмел отказаться уплатить свою долю. Но Пибоди сорвал этот план. Потный,
разгневанный Компсон мрачно оглядел их.
- Значит, Пибоди, возможно, выложит один доллар, - сказал он. - А
остальные кто? Я?
И тут Рэтклифф, торговец, владелец лавки, нашел решение - столь
простое, столь безграничное в действии, что они даже не удивились, почему
никто не подумал об этом раньше; оно не только разрешало проблему, но
отменяло ее; и не только эту, но и все проблемы, отныне и навсегда, открывая
их взору, словно разорванная завеса, некое блестящее пророчество, обширную,
безграничную панораму Америки: эту землю безграничных возможностей, этот
кладезь, созданные не людьми и не чрез людей, а для них, как в древности
манна небесная, и от человека ничего за это не требовалось, нужно было
только жевать и глотать, поскольку в своей безграничной Всеблагости страна
создаст, произведет, выучит, укрепит и увековечит некую расу тружеников,
предназначенную собирать эту манну и совать кому-то в вялые руки или даже в
рот - всеобъемлющее, безбрежное, без начала и конца отнюдь не лукавство или
хитрость, а благодеяние, неотъемлемое и непреложное, подобно свету, дождю и
воздуху.
- Занесем его в книгу, - Рэтклифф так и сказал - в книгу, а не в
гроссбух, потому что она была единственной вещью подобного рода между
Нэшвиллом и Натчезом, разве что такая же случайно могла оказаться
несколькими милями южнее, в Яло-Буша, первом агентстве по делам племени
чокто, - разлинованная тетрадь в бумажной обложке, наподобие школьной, в
которой постепенно рос заведенный на имя Мохатахи (матриарха чикасо, матери
Иккемотубе и сестры старого Иссетибехи, которая - она умела расписываться,
во всяком случае выводить что-то карандашом или пером, и было решено, по
крайней мере допущено считать это подписью - при переходе царства ее сына к
белым подписывала все документы, по крайней мере придавала им законную силу)
длинный утомительный список товаров, оплачиваемых Соединенными Штатами:
ситца и пороха, виски и соли, нюхательного табака, хлопчатобумажных брюк и
окаменелых конфет, взятых с полок Рэтклиффа ее потомками, подданными и
рабами-неграми. Вот и все, что нужно было сделать поселку: приписать замок к
списку, к счету. Какую назначить цену замку - было совершенно безразлично.
Если бы его оценили даже по тарифу Петтигрю: пятнадцать фунтов, помноженные
на расстояние не только до Каролины, но и до самого Вашингтона, - на это,
возможно, никто не обратил бы внимания; они могли бы запросить семнадцать с
половиной тысяч долларов за окаменелую и несокрушимую конфету, и никто не
стал бы даже читать этой записи. Итак, это было принято, утверждено, решено.
Этого не требовалось даже обсуждать. Они больше не думали об этом, разве что
нет-нет да и восхищаясь (возможно, с некоторыми сомнениями) собственным
бескорыстием, поскольку не хотели ничего - и менее всего избежать любых
справедливых упреков, - кроме честного и справедливого решения вопроса о
замке. Они вернулись к старому Алеку, по-прежнему сидящему с трубкой перед
тлеющим камином. Только старый Алек не оправдал их надежд; он не желал
никаких денег, ему был нужен замок. Тут у Компсона иссякли последние остатки
терпения.
- Ваш замок пропал, - резко заявил он старому Алеку. - Вы получите за
него пятнадцать долларов, - произнес он уже увядающим голосом, потому что
даже в подобной ярости можно осознать тщетность своих усилий. Однако эта
ярость, бессилие, изнеможение, это чрезмерное - что бы там оно ни было -
подвигнуло голос еще на одно слово: "Или...", тут он умолк окончательно и
дал Пибоди возможность вмешаться.
- Или что? - сказал Пибоди, и не старому Алеку, а Компсону. - Или еще
что?
Тут Рэтклифф опять нашел выход из положения.
- Погодите, - сказал он. - Дядя Алек получит в залог пятьдесят
долларов. Он скажет нам фамилию того кузнеца в Каролине, мы отправим туда
человека и закажем новый замок.
Дорога туда-обратно и все прочее обойдется примерно в полсотни. Дяде
Алеку мы дадим в виде залога пятьдесят долларов. А потом, когда замок
прибудет, он вернет нам деньги. Идет, дядя Алек?
И на этом все могло кончиться. Возможно, и кончилось бы, не будь там
Петтигрю. Они вовсе не забыли о нем и не уподобили себе. Они просто
втянули-вживили (так им казалось) - его в свой гражданский кризис, подобно
тому, как отчаянная, беззащитная устрица лишает подвижности неустранимую
песчинку. Никто не видел, как он шел, однако Петтигрю был уже в центре
комнаты, где Компсон, Рэтклифф и Пибоди стояли перед сидящим в кресле старым
Алеком. Могло бы показаться, что он просочился туда, если бы не та
твердость, которая может (при необходимости) стать незаметной, но только не
иллюзорной и уж ни в коем случае не текучей; он высказался мягким,
рассудительным тоном, а потом стоял под взглядами остальных, щуплый,
низкорослый, словно ребенок, и несокрушимый, словно алмаз, явно предвещая
недоброе, внося в эту глухоманную комнатушку тысячи миль непроходимых
дебрей, весь громадный, неизмеримый авторитет государственности, не только
представляя правительство и даже не только олицетворяя его; он являл собой,
по крайней мере в ту минуту, Соединенные Штаты.
- Дядя Алек не лишался никакого замка, - сказал он. - Лишился его дядя
Сэм.
Минуту спустя кто-то произнес:
- Что?
- Вот что, - сказал Петтигрю. - Тот, кто повесил этот замок на почтовую
сумку, сделал добровольное пожертвование Соединенным Штатам, а Соединенные
Штаты защищает тот же самый закон, что и маленьких детей: дать им можно все
что угодно, но забрать назад уже нельзя, иначе он или они совершат тем самым
еще кое-что.
Все не сводили с него глаз. Некоторое время спустя кто-то вновь нарушил
молчание. Это был Рэтклифф.
- Что совершат? - спросил он.
Петтигрю ответил, все так же мягко, равнодушно, незамедлительно и
спокойно:
- Нарушение акта конгресса, где, в частности, за утрату государственной
собственности предусмотрено либо пять тысяч долларов штрафа, либо не менее
года заключения в федеральной тюрьме, либо и то, и другое. А тому, кто
сделал прорези в почтовом мешке, предусмотрено за порчу или уничтожение
государственной собственности либо десять тысяч долларов штрафа, либо не
менее пяти лет заключения в федеральной тюрьме, либо и то, и другое.
Он не двинулся с места даже и теперь; лишь обратился к старому Алеку:
- Надеюсь, у вас тут будет ужин, как всегда, рано или поздно, более или
менее?
- Постой, - сказал Рэтклифф. И повернулся к Компсону. - Это правда?
- Не все ли равно, черт возьми, правда или неправда? - ответил Компсон.
- Как по-твоему, чем он займется, едва оказавшись в Нэшвилле? - И окрысился
на Петтигрю: - Ты должен был уехать в Нэшвилл еще вчера. Чего болтаешься
здесь?
- Ехать в Нэшвилл незачем, - сказал Петтигрю. - Почта вам не нужна. У
вас нечем ее запереть.
- Нечем, - сказал Рэтклифф. - Вот мы и предоставим Соединенным Штатам
самим разыскивать замок Соединенных Штатов.
На сей раз Петтигрю ни на кого не взглянул. Он даже ни к кому не
обращался, как старый Алек, повелевая вернуть свой замок:
- Акт конгресса предусматривает за неправомочное перемещение и либо
присвоение, либо корыстное, либо злонамеренное использование или порчу
государственной собственности либо штраф - стоимость вещи плюс от пятиста до
десяти тысяч долларов, либо от тридцати дней до двадцати лет заключения в
федеральной тюрьме, либо и то, и другое. Они могут даже издать новый акт,
когда прочтут, куда вы навесили замок почтового отделения бюро по делам
индейцев.
И повернулся; теперь он снова обращался к старому Алеку:
- Пойду, к своей лошади. Когда это собрание кончится и у вас можно
будет поесть, пришлите за мной черномазого.
Петтигрю ушел. Немного погодя Рэтклифф сказал:
- Как по-вашему, чего он хочет этим добиться? Награды? Но угодил
невпопад; это было ясно всем.
- Он уже добился, чего хотел, - сказал Компсон и выругался снова. -
Неразберихи. Только этой проклятой неразберихи.
И тоже угодил невпопад; поняли это все, но высказал Пибоди:
- Нет. Тот, кто проезжает каждые две недели целых шестьсот миль по
нашим местам, не имея для защиты ничего, кроме горна, нуждается в
неразберихе не больше, чем в деньгах.
Так что они пока не знали мотивов Петтигрю. Но чего ждать от него -
представляли. То есть совершенно не представляли, что он сделает, когда и
как, а узнать это можно было, лишь выяснив - с какой целью. И тут до них
дошло, что выяснить этого никак нельзя; что, зная его вот уже три года, в
течение которых он, щуплый, неприкосновенный, неустрашимый, опережаемый на
милю или больше сильным, благозвучным сигналом горна, совершал на своей
сильной, неутомимой лошади двухнедельное путешествие из Нэшвилла в поселок и
потом жил среди них три-четыре дня, они до сих пор совершенно ничего о нем
не знали, и теперь знают лишь, что не посмеют, не отважатся пойти на
какой-то риск; они посидели еще немного в темной комнате, а дядя Алек
продолжал курить, обратясь спиной к ним и их затруднению; потом разбрелись
по домам ужинать - с тем аппетитом, какой у них мог быть, и вскоре опять,
хотя обычно в это время уже лежали в постелях, собрались все вместе, на сей
раз у Рэтклиффа, в задней комнате его лавки, и опять сидели, слушая, как
Рэтклифф рассуждает с недоумением и тревогой (и чем-то еще, в чем они
признали уважение, когда поняли, что он - Рэтклифф - нерушимо убежден, что
целью Петтигрю являются деньги; что Петтигрю изобрел или разработал план,
столь щедро вознаграждаемый, что он - Рэтклифф - оказался не только
неспособен опередить его и взяться за дело первым, он - Рэтклифф - не мог
догадаться, в чем этот план состоит, даже получив намек), пока Компсон не
прервал его.
- Тьфу ты, - сказал Компсон. - Всем ясно, что дело не в деньгах. Это
нравственность. Он праведник, черт бы его побрал.
- Нравственность? - сказал Пибоди. В голосе его слышалось что-то
похожее на испуг. И торопливо прибавил: - Это плохо. Как нам подкупить
нравственного человека?
- Кому нужно подкупать его? - сказал Компсон. - Пусть бы только не
слезал со своей треклятой лошади и трубил, что есть мочи, в свой треклятый
горн.
Но Пибоди даже не слушал. Он произнес "нравственность", почти
мечтательно. Потом сказал: "Погодите". Все уставились на него. Внезапно он
обратился к Рэтклиффу:
- Где-то я слышал. Если кто и знает, то, скорее всего, ты. Как его
зовут?
- Зовут? - переспросил Рэтклифф. - Петтигрю? А. Ты имеешь в виду имя. -
И Рэтклифф назвал имя. - А что?
- Ничего, - ответил Пибоди. - Я пошел домой. Идет еще кто-нибудь?
Он произнес это, ни к кому не обращаясь, ничего больше не сказал и
говорить не собирался, но этого было достаточно: может быть, и мелочь, но по
крайней мере хоть что-то; по крайней мере все смотрели на него и молчали,
даже когда Компсон поднялся и сказал Рэтклиффу: "Ну, идем?" - и все трое
ушли за пределы слуха, а потом и зрения. Тогда Компсон сказал:
- Ну, ладно. Что у тебя?
- Это может и не сработать, - сказал Пибоди. - Но вам обоим нужно будет
меня поддержать. Раз я буду говорить от имени всего поселка, вы с Рэтклиффом
должны будете придать вес моим словам. Ну как?
Компсон выругался.
- Ты хоть объясни, что мы должны гарантировать.
И Пибоди объяснил, правда, не все, а на другое утро зашел в стойло
конюшни Дома Хенстона, где Петтигрю чистил свою уродливую лошадь с похожей
на молот головой и стальными мускулами.
- Мы все-таки решили не приписывать этот замок старой Мохатахе, -
сказал Пибоди.
- Вот как? - отозвался Петгигрю. - В Вашингтоне никто бы на это не
клюнул. Особенно те, кто умеет читать.
- Мы заплатим за него сами, - сказал Пибоди. - Даже, собствено говоря,
сделаем чуть побольше. Тюрьму все равно надо чинить; хочешь не хочешь, одну
стену возвести придется. А возведя еще три, получим новую комнату. Возводить
одну стену нужно все равно, так что она не в счет. А построив еще
трехстенную комнату, мы получим новый четырехстенный дом. Это будет здание
суда.
Петтигрю при каждом движении скребницей шумно выдыхал сквозь зубы, как
заправский ирландский конюх. Но тут он затих, и рука его остановилась на
полпути.
- Здание суда? - переспросил он, чуть обернувшись.
- У нас будет городу - сказал Пибоди. - Церковь уже есть - это домик
Уайтфилда. И поспешим построить школу, когда дело дойдет до нее. Но здание
суда мы начнем строить сегодня же; у нас уже есть что поставить туда и
превратить его в суд: железным ящик, что мешается под ногами в лавке
Рэткдмффа вот уже десять лет. И тогда у нас будет город. Мы даже подобрали
ему имя.
Тут Петтигрю выпрямился, очень медленно. Они глядели друг на друга в
упор. Через минуту Петгигрю спросил:
- И что?
- Рэтклифф говорит, тебя зовут Джефферсон, - сказал Пибоди.
- Да, - сказал курьер. - Томас Джефферсон Петтигрю. Я из старой
Виргинии.
- Родственник ему? - спросил Пибоди.
- Нет, - ответил Петгагрю. - Мама назвала меня в его честь, чтобы мне
перешло немного его удачи.
- Удачи? - переспросил Пибоди.
Петтигрю не улыбнулся.
- Совершенно верно. Мама имела в виду не удачу. В школу она не ходила и
не знала слова, какое ей было нужно.
- Ну и перешло? - спросил Пибоди.
Петтигрю не улыбнулся и теперь.
- Извини, - сказал Пибоди. - Постарайся забыть.
И добавил:
- Мы решили дать городу имя Джефферсон.
Тут Петтигрю, казалось, даже перестал дышать. Он стоял, маленький,
щуплый, бездетный и холостой, безнадежно одинокий, лишенный всяческих уз, и
лишь глядел на Пибоди. Потом задышал, поднял скребницу и повернулся к
лошади. Пибоди на миг показалось, что он вновь принимается чистить лошадь.
Но вместо того, чтобы провести скребницей, курьер просто положил ее на бок
лошади и с минуту стоял, чуть склонив голову и глядя в сторону. Потом
вскинул лицо и взглянул на Пибоди.
- Можно бы назвать замок в этом индейском счете "деготь", - сказал он.
- На пятьдесят долларов дегтя? - удивился Пибоди.
- Смазывать фургоны до Оклахомы, - сказал Петтигрю.
- Да, можно бы, - согласился Пибоди. - Только город уже называется
Джефферсон. Теперь этого уже никогда не забыть.
Так и появилось здание суда - и прошло почти тридцать лет, прежде чем
они не только осознали, что его у них не имеется, но и поняли, что до сих
пор в нем не было, не испытывалось, не ощущалось нужды; и не успело пройти
полгода, как они обнаружили, что оно совершенно их не устраивает. Потому что
где-то между вечером первого дня и утром второго с ним что-то случилось.
Начали они в тот же день; восстановили стену тюрьмы, наготовили новых
бревен, прорубили пазы, возвели у новой стены маленькую пристройку без стола
и перенесли туда из задней комнаты лавки железный ящик; это заняло всего два
дня и не стоило ничего, кроме труда, притом не так уж много на каждого,
потому что в работу включился весь поселок до единого человека, не говоря уж
о двух поселковых рабах - холстоновском и еще одном, принадлежащем
кузнецунемцу; Рэтклифф включился тоже, ему понадобилось лишь запереть
изнутри на засов заднюю дверь лавки, поскольку его покупатели в полном
составе бранились и потели над бревнами и пазами полуразрушенной тюрьмы
через дорогу напротив, и не составляло труда, окинув взглядом, сосчитать их
всех - в том числе и чикасо Иккемотубе, хотя они не потели и не бранились:
степенные дикари в воскресной одежде, но без брюк, либо аккуратно свернутых
подмышкой, либо обвязанных вокруг шеи, словно капюшоны или, скорее,
гусарские доломаны, переходили ручей вброд и сидели на корточках или лежали
в тени, учтивые, внимательные и безмятежные (даже сама старая Мохатаха,
матриарх, босая, в красном шелковом платье, в шляпе с плюмажем, сидела в
позолоченном парчовом английском кресле, установленном в запряженном мулами
фургоне, а девочка-рабыня держала над ней парижский зонтик с серебряной
ручкой), - но они (остальные белые, его собратья или - в тот первый день -
друзья по несчастью) еще не замечали особенности - свойства, - чего-то
непонятного, эксцентричного в поведении, позиции Рэтклиффа - эта особенность
не стала препятствием или хотя бы помехой даже и на другой день, когда
выяснилось, в чем дело, потому что Рэтклифф находился среди них, тоже
работал, тоже потел и бранился, она скорее напоминала одинокую щепку в
бескрайнем потоке или приливе, одинокое тело или дух, чуждый и
несовместимый, одинокий, - тонкий, почти неслышный голос, пронзительно
кричащий, сквозь рев толпы: "Постойте, погодите, послушайте..."
Потому что они были поглощены своим делом, ярились и потели над
разобранными бревнами, валили в ближайшем лесу новые, обтесывали,
подпиливали и волокли к месту, месили глину для замазки щелей между ними;
лишь на другой день они узнали, что беспокоит Рэтклиффа, потому что у них
появилось время, работали они не медленнее, потели не меньше, наоборот,
работа продвигалась даже быстрее, потому что в быстроте теперь была какая-то
беспечность, уменьшились только ярость и гнев, так как где-то между закатом
первого и рассветом второго дня с ними что-то произошло: люди, которые весь
тот первый долгий жаркий бесконечный июльский день потели и ярились у
поврежденной тюрьмы, в сердцах без разбора отшвыривали из-под ног ненужные
бревна и бесчувственных как бревна, опоенных опием арестантов, кляли старого
Холстона, замок, четырех - трех - бандитов и одиннадцать ополченцев,
Компсона, Петтигрю, Пибоди и Соединенные Штаты Америки, - эти самые люди
перед восходом следующего дня, уже обещавшего тоже быть жарким и
бесконечным, но без ярости и гнева, сошлись на рабочем месте, тихие, не
столь серьезные, как сдержанные, чуть удивленные, недоверчивые, видимо,
немного смущенные, отводящие друг от друга взгляд, даже какие-то
неузнаваемые в бледно-желтом утреннем свете, и стали оглядывать кучку грубо
сколоченных домов, беспорядочно разбросанных, глядящих в разные стороны и в
окружении безбрежного простора лесов похожих на кукольные домики, -
крошечную вырубку, еле заметно вонзавшуюся даже не в бок непроходимых
дебрей, а в бедро, в пах, в интимное место, бывшую неизбежным жребием их
жизни, участи, прошлого и будущего, - сперва они даже не разговаривали,
потому что каждый, очевидно, считал (притом с какой-то стыдливостью) эту
мысль только своей, потом кто-то один заговорил за всех, и тут все стало на
свои места, потому что этот звук был издан одним слитым дыханием, выразитель
общего мнения произнес негромко, робко, неуверенно, как вдувают первый
глоток воздуха в незнакомый, неопробованный охотничий рог:
- Черт возьми, Джефферсон.
- Джефферсон, штат Миссисипи, - добавил другой.
- Джефферсон, округ Йокнапатофа, штат Миссисипи, - поправил третий; кто
именно, тот ли, другой, значения не имело, потому что это опять-таки было
одно слитое дыхание, одно общее блаженное состояние, задумчивое и праздное,
вполне способное продлиться до восхода и даже дольше, однако вряд ли кто так
считал, потому что среди них находился Компсон: москит, заноза, катализатор.
- Еще нет, сперва нужно достроить эту чертовину, - сказал Компсон. -
Нечего прохлаждаться. За дело.
И они достроили ее в тот же день, работали теперь быстро, легко и
споро, старательно, но беспечно, стремясь завершить ее, и как можно быстрее,
не выстроить ее, а разделаться с ней, покончить; не возвести ее быстро,
чтобы поскорее владеть, располагать ею, а получить возможность уничтожить,
снести как можно скорей, словно в том желтом утреннем свете они уже знали,
что это будет совсем не то, не будет даже началом; что эта маленькая
пристройка, которую они сооружали, не будет даже образцом и даже не сможет
именоваться практикой, они проработали до полудня, времени перерыва и обеда,
тут приехал Луи Гренье с Французовой Балки (своей плантации: его громадный
дом, кухни, конюшни и псарни, негритянские хижины и сады, променады и поля
сто лет спустя исчезнут, как его имя и кровь, не сохранив ничего, кроме
названия плантации и поблекшей апокрифичной легенды, напоминающей тонкий
слой местной эфемерной, однако неизменной пыли на участке земли, прилегающем
к некрашеной лавке на перекрестке), проделав двадцать миль в английском
экипаже с кучером, лакеем и лучшей, по слухам, упряжкой за пределами Натчеза
и Нашвилла, Компсон сказал: "Пожалуй, хватит", я все поняли, что он ямеет в
виду: не конец работы, ее, разумеется, нужно было доделать, но оставалось
уже так мало, что с ней вполне могли справиться двое рабов. В сущности, даже
четверо, поскольку сомнения Компсона, что кто-то посмеет нарушить строгие
порядки рабства, заставив кучера и даже лакея заниматься ручным трудом, а
тем более отважится подойти к старому Луи Гренье с таким предложением,
Пибоди развеял сразу же,
- Один пусть поработает на моем месте, в тени, - сказал он. Тень не
рассеялась оттого, что в ней стоял белый доктор - и даже вызвался быть
эмиссаром к старому Луи, только Гренье опередил его. И они ели дежурный
холстоновский обед, а индейцы, не двигаясь с места, хотя тень уползла и
оставила их в полном свирепом сиянии июльского солнца, сидели на корточках
возле фургона, где старая Мохатаха восседала под Парижским зонтиком, который
держала девочка-рабыня, и ели свою еду, как оказалось, принесенную (еда
Мохатахи и ее личной свиты находилась в плетенной из прутьев белого дуба
корзинке, стоящей в кузове фургона) под мышками завернутой в брюки с так
называемой по примеру белых плантации. Потом белые перешли на переднюю
веранду, и уже не поселок: город; он был городом вот уже тридцать один час -
смотрел, как четверо рабов укладывают последнее бревно, приколачивают к
крыше последнюю дранку и навешивают дверь. Рэтклифф, шествуя, словно
гофмейстер по двору замка, прошел к лавке, скрылся в ней и появился вновь
уже с железным ящиком, стеленные индейцы тоже неотрывно смотрели, как рабы
белого человека тащат весомый, компактный, загадочный талисман белых в новый
его храм. И теперь нашлось время выяснить, что же беспокоит Рэтклиффа.
- Замок, - сказал Рэтклифф.
- Что? - переспросил кто-то.
- Индейский деготь, - сказал Рэтклифф.
- Что? - переспросили снова. Но в конце концов поняли, догадались. Речь
шла не о замке и не дегте; речь шла о пятнадцати долларах, которые можно
было приписать в книге Рэтклиффа индейскому департаменту, и никто даже не
заметил бы этого, не обнаружил, не углядел. Со стороны Рэтклиффа тут даже не
пахло алчностью, и мздоимство он оправдывал менее всего. Мысль эта была
вовсе не новой; обнаружить такую возможность можно и без постороннего
человека, приезжающего в поселок раз в две-три недели; впервые Рэтклифф
подумал об этом, когда записывал первый кулек мятных леденцов на первого из
сорокалетних внуков старой Мохатахи, и вот уже десять лет воздерживался от
того, чтобы приписать к десяти или пятнадцати центам два нуля, всякий раз
удивляясь, почему, и поражаясь, собственной добродетели или по крайней мере
силе воли. Тут был вопрос принципа. Ему - им: поселку (уже городу) - пришла
мысль приписать замок Соединенным Штатам как наличную вещь, как общественную
застрахованную собственность, конкретный нерасходуемый предмет, и выиграть
или проиграть, предоставить фишкам упасть, как придется, в тот хмурый день,
когда некий федеральный инспектор, возможно, лишь возможно, займется
ревизией для чикасо; Соединенные Штаты сами добровольно подсказали им, как
превратить этот нерасходуемый замок в расходуемый и эфемерный деготь -
щуплый, тщедушный человек ростом с ребенка, одинокий, безоружный,
непоколебимый и уверенный в себе, вовсе не бросал им вызов, он даже не
представлял или, защищал, но являл собой Соединенные Штаты, и Соединенные
Штаты словно бы сказали им: "Примите, пожалуйста, в дар пятнадцать долларов"
(город действительно выплатил старому Алеку пятнадцать долларов, больше бы
старый Алек не принял), но они даже не отвергли, а попросту уничтожили их,
поскольку, едва Петтигрю заикнулся об этом, Соединенные Штаты лишились их
навсегда; казалось, Петтигрю сунул пятнадцать настоящих полновесных золотых
монет в руку - к примеру,
...Закладка в соц.сетях
