Жанр: Электронное издание
dyache16
...учае
не пара.
- Это... ты? - спрашивает после паузы, потрясенно меня
разглядывая.
Гордо выпячиваю грудь:
- Это я. Единственная и неповторимая.
Сидим в самолете. Смотрим в разные стороны. А вокруг взгляды,
взгляды, удивленные, вопросительные и злорадные. Карамельно улыбается
стюардесса...
Дымко заказывает коньяк. Впервые за все наше знакомство я вижу,
как он пьет алкоголь.
Я беру апельсиновый сок.
Самолет заходит на посадку.
- Всему хорошему рано или поздно наступает... конец, - говорю я,
лукаво улыбаясь в камеру. - Он подкрадывается, как правило, незаметно... Вы
знаете, что обычно подкрадывается незаметно?
Публика в студии смеется. Она знает.
- Это может быть скука, рутина, ползучий быт, продолжаю я. Но
нередко это некая черная тайна, вдруг выплывшая на свет...
За моей спиной со скрипом раскрывается дверца бутафорского шкафа,
оттуда вываливается натуральный скелет. Зрители смеются.
- ...Сегодня у нас в студии люди, лучше других знающие, что такое
скелет в шкафу и чем опасны раскрытые тайны! - провозглашаю я. - Встречайте!
И под бравурную музыку мои хомячки занимают почетные места на
квадратном, стилизованном под ринг подиуме.
Блондинка лет тридцати, полненькая, волоокая, рассказывает о
любовнице своего мужа, и как она нашла в собственной ванной женский бритвенный
станок, и демонстрирует улику публике.
Неожиданно из-за ширмы появляется любовница. Гневно опровергает
версию жены: ее ноги не нуждаются в бритье! Раз в месяц она посещает
косметический салон и делает полную деэпиляцию!
Муж смущенно улыбается.
После свары следует конкурс, приз победителю - два билета в Ниццу.
Участницы - жена и любовница должны на скорость побрить бутафорские ноги,
специально для этой цели изготовленные из пластика и синтетической ворсистой
ткани...
Выключаю монитор.
Он не выключается. В пульте села батарейка. Я жму и жму на кнопку;
на экране мыло, пена, смех зала, поездку в Ниццу выигрывает любовница и зовет с
собой мужа, муж колеблется, жена в истерике...
Поднимаюсь и просто выдергиваю из стены шнур.
Стук в дверь. Криэйтор Дима.
- Уйди.
- Леночка... Пару слов всего... Во-первых, шеф балдеет от
последней программы. Во-вторых, тут намечается еще один партнер, немец, очень
перспективный... В-третьих... Ты же меня подставила! Я тридцать баксов продул в
тотализатор. Ты же обещала предупредить, когда вы с Дымко разосретесь!
Подумав, вытаскиваю из сумки три зеленых бумажки. Кладу перед ним
на стол.
ЕЛЕНА
Лежу на диване. Смотрю в потолок.
"Никого со мною нет. На стене висит портрет. По слепым глазам
старухи Ходят мухи, мухи, мухи. Хорошо ли, говорю, Под стеклом твоем в раю? По
щеке сползает муха, Отвечает мне старуха: А тебе в твоем дому Хорошо ли
одному?"
Окна цветные. В комнате холод и полумрак, как в заколоченной
церкви.
ЛЕНА
Просматриваю новости в Интернете.
Мелкий терракт на Ближнем Востоке.
Катастрофа пассажирского самолета.
Премьера нового мюзикла.
Дымко убыл в Австралию, праздновать победу и купаться в коралловых
рифах.
Скатертью дорога.
Пробка на много километров. Сигналы и бензиновая вонь. Ни вправо,
ни влево. Серые лица за мутными стеклами. Ругань. По радио реклама
гигиенических прокладок.
Бросаю машину. Спускаюсь в метро.
Здесь тоже толпы, но здесь они, по крайней мере, двигаются.
Останавливаюсь в самом начале перрона, перед тоннелем, возле
огромного зеркала. Подходит поезд; вижу, что в вагон мне на этот раз не сесть.
Кабина машиниста оказывается прямо передо мной. Средних лет
мужичок в форменном мундирчике улыбается и машет мне рукой.
Поначалу не понимаю, чего он хочет. Вижу приоткрытую дверь в
кабину; решаюсь.
- Здравствуйте, - он, оказывается, меня узнал. - Я и не думал, что
вы ездите в метро...
Усаживает меня на откидное сидение и прикрывает старым пальто -
чтобы не заметно было с перрона.
Оглядываюсь. Теснота, рычаги и лампочки, за ветровым стеклом
тоннель в желтом свете прожекторов.
Осторожно, двери закрываются.
Впервые в жизни еду в кабине поезда метро. И, наверное, в
последний.
Тоннель влажный и какой-то темно-рыжий. Справа и слева возникают
время от времени черные боковые ходы; следующая станция возникает сперва
светлым пятном, потом цветной гирляндой, как новогодняя елка. Двери
открываются; двери закрываются. Какая у вас интересная работа, льщу я
машинисту. Это только в первый раз интересная, говорит он искренне. И я думаю:
что за судьба по восемь часов в день смотреть на мелькание шпал в рыжем и
волглом тоннеле...
Разве он не имеет права отдохнуть в субботу вечером у телевизора?
Посочувствовать, посмеяться, расслабиться, наблюдая за чужой жизнью?
И какое я имею право презирать его за эту маленькую слабость?
Я жду, когда появится новая станция, но ее нет и нет. Поезд стучит
все быстрее.
Вопросительно смотрю на машиниста:
- Какой длинный перегон...
Он оглядывается на меня и вдруг начинает хохотать.
Он смеется, довольный собой. А поезд летит и летит, и впереди
тоннель, только тоннель, и желтый круг трех прожекторов тускнеет с каждой
секундой, мы летим в абсолютную темноту...
Застонав, просыпаюсь.
- ...Бросить раскрученный проект вот сейчас, на пике?! Ты что,
сдурела?
Сижу на краешке шефового стола. Курю. Стряхиваю пепел на пол.
- У меня новая идея, говорю небрежно. Реалшоу в женской тюрьме. С
натурными съемками в лагерях и колониях.
Он смотрит на меня, как детка на фокусника. Медленно закрывает
рот.
ЕЛЕНА
На углу ветер носит обертки, обрывки, ненужные теперь лоскутки из
чьей-то жизни.
Кладу монету в протянутую ладонь маленькой озябшей старухи.
Старуха поднимает на меня глаза за толстенными стеклами древних
очков - они кажутся круглыми, как две планеты.
ЛЕНА
Расхаживаю по квартире, громко разговаривая сама с собой. Нет
ничего лучшего для юной концепции, кроме как быть проговоренной вслух.
- ...Половина действующих лиц будут уголовницы, ничего не знающие
о программе... Другая половина внедренные участницы, сражающиеся за приз... Ты
слышишь?
Ногой раскрываю дверь в кухню.
Пусто. Льется вода в пустую раковину.
Закручиваю кран.
- ...В сценарий так и просится дружба, предательство, любовь...
Между подсадной участницей и натуральной осужденной... Ты слышишь?
Рывком отдергиваю занавеску.
Там никого нет. Лохмотьями висят наполовину ободранные витражи.
- Пусть радуются, - говорю я. - Потребуются большие деньги... Мне
их дадут. Мне дадут. Ты слышишь?
Возвращаюсь в комнату, где нарисован на паркете неровный белый
круг. Бесцельно брожу, проводя пальцем по корешкам книг.
Пятый том собраний сочинений Пушкина, старенький, горчичный такой,
и римская цифра "пять" на корешке, как пальцы подростка на рокконцерте.
Гессе... Шекспир в переводе Маршака. Джойс...
- Я это сделаю. Они предсказуемы... Дебют, миттеншпиль... Нет, это
не шахматы, это лапта... Перетягивание каната...
На телефоне мигает лампочка автоответчика. Прохожу мимо, не
взглянув.
Останавливаюсь перед дверью в ванную.
Слушаю глухой шум воды.
ЕЛЕНА
Струя из крана звучит глуше, попадая в гору взбитой пены. Гора
растет.
Я сижу на краешке ванны.
И никто ни в чем не виноват, кроме меня. Это преступное, по сути
желание: чтобы тебя оставили в покое.
Мне надо было родиться камнем. Камни могут сколько угодно думать о
себе, ничего не делая. Никого не упрекая. И никто им ничего не должен.
А я родилась человеком, и мне все должны, должны, должны. Должны
понимать меня, щадить меня... Да кто я такая, чтобы меня щадили?..
Я кислота. Я ходячее поражение. Я бессилие, безволие,
безнадежность. Убийца, может быть, любви. А может быть, чего-то посерьезнее.
Потому что все, что за меловым кругом дозволено, но бессмысленно.
А внутри круга... Нет, это дружба фитиля с пороховой бочкой, дружба легких с
туберкулезом, дружба костра и пластмассового стаканчика...
Ванна уже почти полная. Пена стоит над ней белым искрящимся
горбом.
ЛЕНА
Стою, упершись лбом в дверь ванной.
- Не надо истерик, - говорю тише.
Шум воды замолкает. Только капли падают - кап, кап.
Возвращаюсь к телефону. Нажимаю на кнопку автоответчика; одно
сообщение.
- Я тебе мешаю, - говорит она. - Я тебя предала.
- Нет, - говорю сквозь зубы.
- ...Я ни для кого, только для себя... Я бы хотела иначе, но не
могу... Встретились добрый массажист... и человек без кожи... Понимаешь? Я не
могу... Я здесь, вы все там...
Слушаю сообщение еще раз.
Усаживаюсь в глубокое кресло.
"Вполголоса конечно, не во весь // прощаюсь навсегда с твоим
порогом. // Не шелохнется град, не встрепенется весь // от голоса
приглушенного.
С Богом!"
Я наберу команду и поеду снимать реалшоу в женской колонии... А
потом еще какое-нибудь реалшоу, или токшоу, а через несколько лет, наверное,
дело дойдет до трупов в прямом эфире, до публичных казней и назидательных
изнасилований, и я перестану понимать, где мои зрители, а где я сама...
"По лестнице, на улицу, во тьму... Перед тобой окраины в дыму,
простор болот, вечерняя прохлада. Я не преграда взору твоему, словам твоим
печальным не преграда".
Ни она, ни я совсем не думаем о Викторе.
Она - потому что способна думать только о себе.
Я - потому что знаю цену сентиментальным всхлипам. У него много
других игрушек, он быстро утешится.
"И что оно отсюда не видать. Пучки травы... и лиственниц
убранство... Тебе не в радость, мне не в благодать безлюдное, доступное
пространство".
Моя мобилка играет "Монтекки и Капулетти". Не глядя, нажимаю
кнопку "Отказ".
Войти сейчас в ванную - она не заперта...
Очень просто. Без боли. Рвануть неожиданно за ноги и мгновенный
сердечный приступ...
Мобилка играет снова.
Мы обе знаем, что я не сделаю этого и она не сделает... тоже. Все
будет оставаться по-прежнему; я буду снимать реалшоу... Она будет потихоньку
гнить в благодатном одиночестве, в меловом круге. Она сделается прозрачной, как
ее витражи. Я располнею и куплю другую квартиру. А здесь будет музей, мемориал,
гробница.
Выключаю мобилку.
Звонит телефон.
Выключаю телефон.
В ванной тихо. Еле слышное движение, шорох, да вода падает: кап,
кап...
Смотрю на свое отражение в зеркале.
Стою, прижавшись к двери спиной.
ЕЛЕНА
Стою, прижавшись к двери спиной.
Смотрю на свое отражение в зеркале.
В ванне оседает пена.
Заканчивается что-то. По секунде. Истекает.
Это все.
ЛЕНА
Звонок в дверь. Я содрогаюсь.
Беру себя в руки. Возвращаюсь в комнату и усаживаюсь в кресло.
Позвонят и уйдут. Соседка? Почта? Кого принесло мне на радость, и,
главное, кстати?
Звонит и звонит, скотина. Выйти, обматерить как следует...
Поднимаюсь с трудом, как после болезни.
...Или все-таки сами уйдут?
Нет, трезвонят!
Сейчас милицию вызову, блин.
Или просто выверну пробку. Вот так: легкое движение руки и дверной
звонок смолкает, и тот, кто там, снаружи, давит на кнопку, оказывается в
войлочной тишине...
Во всей квартире темень. И в ванной темень тоже. Подхожу к двери.
И дверь открывается. Медленно. Беззвучно.
Отшатываюсь. Как?! Как я могла не запереть...
Тот, кто стоит на пороге, не двигается с места. Тусклая лампочка
горит за его спиной, а в квартире темнота, и поэтому я вижу только силуэт.
Отступаю. Спасаюсь бегством, а получается так, будто я приглашаю
его войти...
Он на моей территории.
И кого мне звать?
Отступаю еще. В комнату.
Он останавливается возле счетчика. Протягивает руку к пробкам; во
всей квартире загорается свет.
Теперь во всем моем убежище нету темного уголка, чтобы спрятаться.
Пол содрогается от шагов оккупанта, хотя тот шагает легко и почти неслышно.
Я отступаю.
Теперь я стою в меловом кругу, и не сделаю больше ни шага.
- Почему ты не берешь трубку? - спрашивает он.
У него внимательные, как на ринге, немигающие жесткие глаза. В
руках розовый букет, свободный от целлофана и потому беззвучный. Он держит его
небрежно, головками вниз, как банный веник.
Я молчу.
Он едва заметно морщится. Смотрит на руку, только что державшую
букет; пальцы в крови.
- Это розы, - говорит он, как будто я не знаю, как называются
цветы с шипами.
Он оглядывает мою комнату. Она выставлена нагишом на его
обозрение. Вместе со старыми фотографиями в серванте, оплывшими столбиками
свечей, пыльными книжными корешками, пожелтевшими обоями и растрескавшимся
потолком...
- Почему ты не берешь трубку? - спрашивает он, как будто в самом
деле надеется на ответ.
- Я очень занята, говорю я. У меня... будет новая программа.
У него внутри как будто зажигается теплая елочная лампочка:
- Правда?
Смотрю ему в глаза. Не знаю, что сказать.
- Какая программа, Ленка? Ты бросаешь "Щели"? Ты...
- Зачем ты пришел? - обрываю.
Он смотрит на свою окровавленную ладонь. Потом берет с полки
пустую стеклянную вазу. Идет в ванную, а я только разеваю рот, как рыба,
пытаясь его остановить.
Я слышу, как он моет руки. Как набирает воду в вазу. Как
возвращается, наконец, и ставит розы на пол по ту сторону меловой черты.
В ванной - там, откуда он ушел - тихо.
- Зачем же ты это сделал, - спрашиваю шепотом.
- Они без воды завянут, - отвечает он шепотом тоже. - Сделал
затем, потому что жалко...
- Кого жалко?
- Розы...
- А больше никого?
- Я хотел сказать тебе, - говорит он.
Молчу. И он молчит. Смотрит под ноги, на черту между нами.
- Там ванна остыла, - говорит он.
- И что?
Смотрит на меня очень серьезно:
- Ничего. Там никого нет... И ванна остыла... И... знаешь... пусть
живет как захочет.
Зажмуриваюсь.
Темно.
ЕЛЕНА
Темно.
Потом вдруг вспыхивает свет.
Размытые очертания становятся четкими. Как будто близоруким глазам
сама собой возвращается способность видеть пылинки в солнечном луче.
Скорлупа лопается изнутри, и мир рывком прорастает за пределы моей
комнаты.
"Я человек, я посредине мира, За мною мириады инфузорий, Передо
мною мириады звезд"...
- Лена, - говорит мой собеседник, и его зрачки вдруг расширяются,
как черные озера. - Лена?!
Вижу свое отражение в его глазах.
Выпрямляю спину.
И, не зажмуривая глаз, не склоняя головы, делаю первый шаг за
пределы мелового круга.
Закладка в соц.сетях
