Жанр: Электронное издание
obelisk
...ю идти в провожатые.
Рассказал это он, я молчу. Черт знает, что ему сказать, педагогично это
или нет, тут все паши педпостулаты попутались. Мороз вообще был мастер
путать постулаты, и я уже стал привыкать к этой его особенности. А про его
квартиранта мы тогда не очень-то говорили. Он сказал только, что парнишка
побудет пока в школе, дома, мол, нелады. Ну что ж, думаю, пусть. Тем более
такие холода стоят.
И вот спустя каких-нибудь две недели вызывают меня к прокурору. Что,
думаю, за напасть, не любил я этих законников, от них всегда жди
неприятностей. Прихожу, а там сидит незнакомый дядька в кожухе, и прокурор
района товарищ Сивак строго так наказывает мне ехать в Сельцо и забрать у
гражданина Мороза сына вот этого гражданина Миклашевича. Я попытался было
возразить, но не тут-то было. Прокурор в таких случаях, как дубинкой, бил
одним аргументом: закон! Ладно, думаю, закон так закон. Сели в милицейский
возок и с участковым да с Миклашевичем покатили в Сельцо.
Приехали, помню, к концу занятий, вызвали Мороза, стали объяснять в чем
дело: постановление прокурора, на стороне гражданина Миклашевича закон,
надо вернуть парнишку. Мороз выслушал все молча, позвал Павла. Тот как
увидел отца - съежился, будто зверек, близко не подходит. А тут вся
детвора за дверьми, оделись, а по домам не расходятся, ждут, что будет
дальше. Мороз и говорит Павлику: так, мол, и так, поедешь домой, так надо.
А тот ни с места. "Не пойду, - говорит. - Я у вас хочу жить". Ну, Мороз
неубедительно так, конечно, неискренне объясняет, что жить у него больше
нельзя, что по закону сын должен жить с отцом и, в данном случае, с
мачехой (мать недавно умерла, отец женился на другой, ну и пошли нелады с
мальчишкой - известное дело). Едва уговорил парня. Тот, правда, заплакал,
но надел свой пиджачок, собрался в дорогу.
И вот картина! Как сейчас все перед глазами, хоть минуло уже... Сколько
же это? Должно быть, лет тридцать. Мы стоим на веранде, дети толпятся во
дворе, а Миклашевич-старший в длинном красном кожухе ведет к шоссе
Павлика. Атмосфера напряженная, детвора на нас смотрит, милиционер молчит.
Мороз просто оцепенел. Те двое далековато уже отошли по аллейке и тут,
видим, останавливаются, отец тормошит сына за руку, тот начинает
вырываться, да куда там, не вырвешься. Потом Миклашевич снимает одной
рукой с кожуха ремень и начинает бить сына. Не дождавшись, пока уйдут с
чужих глаз. Павлик вырывается, плачет, детвора во дворе шумит, некоторые
поворачиваются в нашу сторону с упреком в глазах, чего-то ждут от своего
учителя. И что ты думаешь? Мороз вдруг срывается с веранды и, хромая,
через двор - туда. "Стойте, - кричит, - прекратите избиение!"
Миклашевич и впрямь остановился, перестал бить, сопит, зверем смотрит
на учителя, а тот подходит, вырывает Павлову руку из отцовской и говорит
прерывающимся от волнения голосом: "Вы у меня его не получите! Понятно?"
Миклашевич, разъяренный, - к учителю, но и Мороз, не глядя, что калека,
тоже грудью вперед и готов в драку. Но тут уже мы подоспели, разняли, не
дали подраться.
Разнять-то разняли, а что дальше? Павлик убежал в школу, отец ругается
и грозится, я молчу. Милиционер ждет - он что, он исполнитель. Кое-как
утихомирили обоих. Миклашевич пошел на шоссе, а мы втроем остались - что
делать? Тем более что Мороз сразу же объявил с присущей ему
категоричностью: такому отцу парня не отдам.
Вернулись с милиционером в район ни с чем, наказ прокурорский не
выполнили. Передали все дело на исполком, назначили комиссию, а отец тем
временем подал в суд. Да, было хлопот и неприятностей и ему и мне -
хватило обоим. Но Мороз все-таки своего добился: комиссия решила передать
парня в детдом. Правда, с выполнением этого соломонова решения Мороз не
спешил и, наверное, правильно делал.
Тут еще надо вспомнить одно обстоятельство. Дело в том, что как я уже
говорил, школы создавались заново, почти всего не хватало. Каждый день в
район приезжали из деревень учителя, жаловались на условия, просили то
парты, то доски, то дрова, то керосин, то бумагу - и, уж конечно,
учебники. Учебников не хватало, мало было библиотек. А читали здорово,
читали все: школьники, учителя, молодежь. Книги добывали где только было
возможно. Мороз, когда приезжал в местечко, наседал на меня чаще всего с
одной просьбой: дайте книг. Кое-что я, конечно, ему давал, но, понятно,
немного. К тому же, признаться, думал: школа маленькая, зачем ему там
большая библиотека? Тогда он взялся добывать книги сам.
Километрах в трех от райцентра, может, знаешь, есть село Княжево. Село
как село, ничего там княжеского нет, но когда-то неподалеку от него была
панская усадьба - в войну при немцах сгорела. А при поляках там жил
какой-то богатый пан, после него осталась всякая всячина и, понятно,
библиотека. Я там был как-то, поглядел - казалось, ничего подходящего.
Книг много, новые и старые, но все на польском да на французском. Мороз
выпросил разрешение съездить туда, отобрать кое-что для школы.
И знаешь, ему повезло. Где-то на чердаке, кажется, откопал сундук с
русскими книгами, и среди всего не слишком стоящего - разных там годовых
комплектов "Нивы", "Мира божьего", "Огонька" - оказалось полное собрание
сочинений Толстого. Мне об этом ничего не сказал, а в первый же выходной
взял в Сельце фурманку, ученика того, переростка - и в Княжево. Но дело
было к весне, дорога раскисла, как на беду, снесло мост, близко к усадьбе
никак не подъехать. Тогда он начал носить книги через реку по льду. Все
шло хорошо, но в самом конце, уже в потемках, провалился у берега. Правда,
ничего страшного не случилось, но ноги промочил до колен, простудился и
слег. Да слег основательно, на месяц. Воспаление легких. Мне сказал об
этом приезжий дядька из Сельца, и вот я ломаю голову: как быть? Учитель
болеет, школу хоть закрывай. Пани Ядя, помнится, тогда уже не работала,
выехала куда-то, замены ему никакой нет, ребятам раздолье. Знаю, надо бы
съездить, да времени нет - мотаюсь по району: открываем школы, организуем
колхозы. И все же как-то проездом завернул в ту аллейку. Дай, думаю,
проведаю Мороза, как он там, жив ли?
Захожу в коридор - на вешалке полно одежды, ну, думаю, слава богу,
значит, поправился, наверно, идут занятия. Открываю дверь в класс: стоит
штук шесть парт - и пусто. Что, думаю, за лихо, где же дети? Прислушался:
как будто разговор где-то, тихий такой, складный, словно молится кто-то.
Еще прислушался: совсем чудно - слышу монолог князя Андрея под
Аустерлицем. Помнишь: "Где оно, это высокое небо, которого я не знал до
сих пор и увидел нынче... И страдания этого я не знал также... Да, я
ничего этого не знал до сих пор. Но где я?.."
Мне тоже почудилось: где я? Такого я не слышал уже лет десять, а
когда-то, студентом, этот отрывок сам декламировал на литературном вечере.
Тихонько открываю дверь - в Морозовой боковушке полно детей, расселись
кто где: на столе, на скамейках, на подоконнике и на полу. Сам Мороз лежит
на своей кушетке укрытый кожушком и читает. Читает Толстого. И такая
тишина и внимание, что муха пролетит - услышишь. На меня никто не
оглянулся - не замечают. И я стою, не знаю, что делать. Первое побуждение:
просто закрыть дверь и уехать.
Но все-таки вспомнил, что я начальство, заведующий районе и
ответственный за педпроцесс в районе. Это хорошо - читать Толстого, но,
наверно, и программу выполнять надо. А уж если ты можешь читать "Войну и
мир", так, должно быть, и учить можешь? А то зачем же ученикам брести за
столько километров в это Сельцо?
Примерно так я и сказал Морозу, когда мы отправили учеников и остались
одни. А он говорит в ответ, что все те программы, весь тот материал, что
он пропустил за месяц болезни, не стоят двух страничек Толстого. Я
позволил себе не согласиться, и мы поспорили.
В ту весну Мороз изучал усиленно Толстого, сам перечитал всего, много
прочитал ребятам. То была наука! Это теперь любой студент или
старшеклассник, только заведи с ним разговор о Толстом или Достоевском,
перво-наперво начнет тебе толковать об их недостатках и заблуждениях. В
чем состоит величие этих гениев, надо еще допытываться, а вот их
недостатки у каждого наперечет. Вряд ли кто помнит, на какой горе лежал
раненный под Аустерлицем князь Андрей, а вот по части ошибочности
непротивления злу насилием с уверенностью судит каждый. А Мороз не ворошил
толстовские заблуждения - он просто читал ученикам и сам вбирал в себя все
дочиста, душой вбирал. Чуткая душа, она прекрасно сама разберется, где
хорошее, а где так себе. Хорошее войдет в нее как свое, а прочее быстро
забудется. Отвеется, как на ветру зерно от половы. Теперь я это понял
отлично, а тогда что ж... Был молод, да еще начальник.
Обычно в мальчишеской компании находится кто-то постарше или
несообразительнее, который своим характером или авторитетом подчиняет себе
остальных. В той школе в Сельце, как мне потом говорил Миклашевич, таким
заводилой стал Коля Бородич. Если ты помнишь, его фамилия стояла первой на
памятнике, а теперь вторая, после Мороза. И это правильно. Во всей этой
истории с мостом именно Коля сыграл первую скрипку...
Я видел его несколько раз, всегда он был рядом с Морозом. Плечистый
такой, приметный парень, упрямого, молчаливого характера. Судя по всему,
очень любил учителя. Просто был предан ему безгранично. Правда, никогда я
не слышал от него ни единого слова - всегда он поглядывает исподлобья и
молчит, словно сердится за что-то. Было ему в ту пору шестнадцать лет. При
панах, понятно, не очень учился, у Мороза ходил в четвертый класс. Да, еще
один факт: в сороковом закончил четвертый, надо было подаваться в НСШ за
шесть километров, в Будиловичи. Так он не пошел. Знаешь, попросился у
Мороза ходить второй год в четвертый. Лишь бы в Сельце.
Мороз, кроме того, что учил по программе и устраивал читку книг вне
программы, занимался еще и самодеятельностью. Ставили, помню, "Павлинку",
какие-то пьески, декламировали, пели, как обычно. Ну и, конечно, были в их
репертуаре антирелигиозные номера, всякие там басни про попа и ксендза. И
вот об этих-то номерах прослышал ксендз из Скрылева, который во время
службы в очередной праздник пренебрежительно отозвался об учителе из
сельцовской школы. Как выяснилось потом, довольно подло оскорбил его за
хромоту, словно тот был в этом повинен. Кстати, об этом узнали позже. А
сперва случилось вот что.
Как-то встречает меня в столовке все тот же наш прокурор Сивак,
говорит: зайди в прокуратуру. Я уже говорил, что страх как не любил этих
визитов, но что поделаешь, не откажешься - надо идти. И вот, оказывается,
в прокуратуру поступила жалоба от скрылевского ксендза на злоумышленника,
который влез в святой храм и осквернил алтарь или как там у них,
католиков, называется эта штуковина. Что-то написал там. Служки, однако,
поймали осквернителя, им оказался сельповскпй школьник Микола Бородич.
Теперь ксендз и группа прихожан ходатайствуют перед властями о наказании
школьника, а заодно и его учителя.
Что тут делать - опять разбираться? Через неделю в Сельцо выезжают
следователь, участковый, какое-то духовное начальство из Гродно. Бородич
не отирается: да, хотел отомстить ксендзу. Но за кого и за что - не
говорит. Ему втолковывают: не признаешься честно - засудят, не посмотрят,
что малолеток. "Ну и пусть, - говорит, - засудят".
И что же ты думаешь, чем это кончилось? Мороз всю вину взял на себя,
доложил начальству, будто все это результат его не совсем продуманного
воспитания. Хлопотал, ездил куда-то в центр - и парня оставили в покое.
Надо ли тебе говорить, что после этого не только школьники в Сельце, но и
крестьяне со всей округи стали смотреть на Мороза как на какого-то своего
заступника. Что у кого было трудного или хлопотного, со всем шли к нему в
школу. Настоящий консультационный пункт открыл по различным вопросам. И не
только разъяснял или давал советы, но еще и самому забот невпроворот было.
Каждую свободную минуту - то в район, то в Гродно. Вот по этой самой
дороге - на фурманках или попутных, не частых тогда, машинах, а то и
пешком. И это хромой-человек с палочкой! И не за деньги, не по обязанности
- просто так. По призванию сельского учителя.
По-видимому, мы протопали по шоссе час, если не больше. Стемнело, земля
целиком погрузилась во мрак, туман затянул низины. Хвойный лес невдалеке
от дороги зачернел неровным зубчатым гребнем на светловатом закрайке неба,
в котором одна за другой зажигались звезды. Было тихо, не холодно, скорее
свежо и очень привольно на опустевшей осенней земле. В воздухе тянуло
ароматом свежей пашни, от дороги пахло асфальтом и пылью.
Я слушал Ткачука и подсознательно впитывал в себя торжественное величие
ночи, неба, где над сонной землей начиналась своя, необъяснимая и
недосягаемая ночная жизнь звезд. Крупно и ярко горело в стороне от дороги
созвездие Большой Медведицы, над нею мигал ковшик Малой с Полярной в
хвосте, а впереди, как раз в том направлении, куда уходила дорога,
тоненько и остро поблескивала звездочка Ригеля, словно серебряный штемпель
на уголке звездного конвертика Ориона. И мне подумалось, как все же
выспренни и неестественны в своей высокопарной красивости древние мифы,
хотя бы вот и об этом красавце Орионе, возлюбленном богини Эос, которого
из ревности убила Артемида, как будто не было в их мифической жизни
других, более страшных бед и более важных забот. Тем не менее эта красивая
выдумка древних подкупает и очаровывает человечество куда больше, чем
самые захватывающие факты его истории. Может, даже и в наше время многие
согласились бы на такую легендарную смерть и особенно последующее за пей
космическое бессмертие в виде этого туманного созвездия на краю звездного
ночного неба. К сожалению или к счастью, но это не дано никому. Мифические
трагедии не повторяются, а земля полнится собственными, подобными той, что
некогда случилась в Сельце и о которой сейчас, переживая все заново,
рассказывал мне Ткачук.
И тут - война.
Сколько мы к ней ни готовились, как ни укрепляли оборону, сколько ни
читали и ни думали о ней, а обрушилась она нежданно-негаданно, как гром
среди ясного дня. Через три дня от начала, как раз в среду, здесь уже были
немцы. Которые местные, здешние крестьяне, те уже, знаешь, привыкли на
своем веку к частым переменам: как-никак при жизни одного поколения -
третья смена власти. Привыкли, словно так и должно быть. А мы -
восточники. Это было такое несчастье - разве думали мы тогда, что на
третий день окажемся под немцем. Помню, пришел приказ: организовывать
истребительный отряд, чтобы вылавливать немецких диверсантов и
парашютистов. Я бросился собирать учителей, объездил шесть школ, в обед на
роваре прикатил в райком, а там пусто. Говорят, райкомовцы только что
погрузили в полуторку свои пожитки и покатили на Минск, шоссе, мол, уже
перерезано немцами. Я поначалу опешил: не может быть. Если немцы, так же
должны где-то отступать наши. А то с начала войны тут ни одного нашего
солдата никто не видел и вдруг - немцы. Но те, что говорили так, не
обманывали - под вечер в местечко и впрямь вкатило штук шесть вездеходов
на гусеничном ходу, и в них полно самых настоящих фрицев.
Я да еще трое хлопцев - два учителя и инструктор райкома - огородами
прошмыгнули в жито, через него в лес и подались на восток. Три дня шли -
без дорог, через принеманские болота, несколько раз попадали в такие
переделки, что врагу не пожелаешь, думали: каюк. Учителя одного, Сашу
Крупеню, ранило в живот. А где фронт - черт его знает, не догонишь,
наверно. Поговаривают, что уже и Минск под немцем. Видим, до фронта не
дойдем, погибнем. Что делать? Оставаться - а где? У чужих людей не очень
удобно, да и как попросишься? Решили возвращаться назад, все же в своем
районе хоть люди знакомые. За полтора года по селам да хуторам
перезнакомились со всякими.
И тут, понимаешь, оказалось, что все-таки плохо мы знали наших людей.
Сколько было встреч, бесед, за чаркой иной раз сидели, казалось, все
добрые, хорошие, честные. А на деле обернулось совсем иначе. Приволоклись
мы в Старый Двор - хутор такой близ леса, в стороне от дорог, немцев там
будто еще и не было. Ну, думаю, самое подходящее место пересидеть здесь
каких пару недель, пока наши погонят немцев. На большее тогда не
рассчитывали - что ты! Если бы кто сказал, что война на четыре года
затянется, его провокатором или паникером посчитали бы. Крупеня тем
временем уже доходит, идти дальше нельзя. И я вспомнил, что в Старом Дворе
есть у меня знакомец, активист, грамотный человек Усолец Василь. Как-то
ночевал у него после собрания, поговорили от души, понравился человек:
умный, хозяйственный. И жена - моложавая такая женщина, гостеприимная,
чистюля, не в пример другим. Грибками солеными угощала. В хате цветов
полно - все подоконники ими заставлены. Вот мы поздно ночью и заявились к
этому Усольцу. Так и так, мол, надо помочь, раненый и так далее. И что,
думаешь, наш знакомец? Выслушал и на порог не пустил. "Кончилась тут, -
говорит, - ваша власть!" И так грохнул дверью, что аж с подстрешья
посыпалось.
Приютила нас простая, никому не знакомая тетка - трое малых детей,
старший глухонемой, муж в армии. Как прослышала, что раненый (мы перед
этим к другой семье в крайнюю хату зашли), как узнала, кто такие, всех
перетащила к себе. Бедолагу Крупеню обмыла, накормила куриным бульончиком
и спрятала под снопами в пуньке. И все, помню, охала: может, и мой,
бедненький, где так мучается! Значит, любила своего бедненького, а это,
брат, всегда что-то да значит. Ну, а Крупеня через неделю помер, не помог
и куриный бульончик; пошло заражение. Втихую закопали ночью на краю
кладбища. И что же дальше? Посидели еще неделю у тетки Ядвиги, и я взялся
нащупывать каких-нибудь партизан. Думаю, должны же быть где-нибудь наши.
Не все же на восток поудирали. Без партизан ни одна война у нас не
обходилась - сколько об этом книг написано да фильмов поставлено - было на
что надеяться.
И знаешь, напал-таки на группу окруженцев, человек тридцать бывших
бойцов. Командовал ими майор Селезнев, из кавалеристов, решительный такой
мужик, родом с Кубани, мастер ругаться в семь этажей, накричать, даже
пристрелить под горячую руку мог. А вообще-то справедливый. И что
интересно: никогда не угадаешь, как он к тебе отнесется. Только что грозил
пустить пулю в лоб за ржавый затвор, а через час уже объявляет тебе
благодарность за то, что на переходе первым заметил хутор, в котором
оказалась возможность отдохнуть и подкрепиться. А про затвор он уже и
забыл. Такой был человек. Поначалу он меня удивлял, потом ничего, привык к
этому его кавалерийскому норову. В сорок втором под Дятловом шел первым по
тропке, за ним адъютант Сема Цариков и остальные. И надо же - какой-то
паршивый полицай с перепугу пальнул от моста и прямо командиру в сердце.
Вот тебе и судьба. В скольких страшных боях участвовал, и ничего. А тут за
всю ночь одна пуля - и в командира.
Да, Селезнев был мужик особенный, крутой, своенравный, но, знаешь,
голову на плечах имел, на рожон не лез, как некоторые. Заядлый на словах
больше, а так - умел думать. Первые несколько месяцев просидели в лесу на
Волчьих ямах - урочище так называется за Ефимовским кордоном. Потом уже, в
сорок третьем, там обосновалась Кировская бригада, мы перебрались в пущу.
А поначалу мы эти ямы обживали. Отличное, скажу тебе, место: болото,
бугры, ямы да увалы - сам черт ногу сломает. Ну погрелись мы малость в
землянках, попривыкли к волчьей жизни в лесу. Не знаю, подсказал кто или
майор сам понял, что война не на несколько месяцев, может, побольше
протянется и что без местных ему не обойтись. Поэтому-то и принял в свое
кадровое войско меня и еще некоторых: начальника милиции из Пружан,
студента одного, председателя сельсовета с секретарем. А на Октябрьские
праздники и прокурор наш, товарищ Сивак, заявляется, тоже до фронта не
дошел, вернулся. Сначала рядовым был, а потом начальником особого отдела
поставили. Но это потом уже, как Селезнева не стало. А в то время решили,
что, пока спокойно, надо оглядеться да наладить кое-какие связи с селами,
возобновить знакомства с надежными людьми, пощупать на хуторах окруженцев,
которые из частей разбежались да к молодицам пристроились. Перво-наперво
разослал майор всех местных, здешних, а таких тогда уже человек двенадцать
набралось, кого куда. Меня с прокурором, понятно, в наш бывший район.
Риску, конечно, тут было побольше, чем в другом месте - все-таки многие
нас тут помнили, могли опознать. Но зато и мы знали больше и немного
ориентировались, кому довериться, а кому нет. Да и вид у нас был не
прежний, не сразу узнаешь - обросли бородами, обносились. Прокурор в
черной железнодорожной шинели, я в армяке и сапогах. У обоих торбы за
спинами. Как нищие какие.
Поначалу решили зайти в Сельцо.
Не на усадьбу, конечно, а в село - ты, может, знаешь, что через выгон
от школы. В селе у прокурора был знакомый один, бывший сельский активист,
вот к нему мы и направились. Но сперва из предосторожности зашли в одну
хату на Гриневских хуторах - ту самую, что после войны завмаг из Рандулич
купил и возле сельмага поставил. Хозяйка в Польшу выехала, года три хата
стояла пустая, вот завмаг и откупил. А в войну в ней жили три девки при
матери, невестка - сынова женка (сын в польско-германскую войну пропал,
потом аж у Андерса объявился). Вот, пока мы портянки сушили, девки нам все
и рассказали. И про новости в Сельце тоже. Оказывается, хорошо сделали,
что сначала зашли к этим полячкам, а то бы не миновать беды. Дело в том,
что этот прокурорский знакомый ходит уже с белой повязкой на рукаве - стал
полицаем. Покряхтел прокурор от такой новости, а я, признаться,
порадовался; было бы, наверно, хуже, если бы сразу сунулись полицаю в
лапы. Однако скоро пришла и моя очередь удивиться и озадачиться - это
когда я спросил про Мороза. Невестка и говорит: "Мороз все в школе
работает". - "Как работает?" - "Детей, - говорит, - учит". Оказывается,
тех самых своих пацанов собрал по селам, немцы дали разрешение открыть
школу, вот он и учит. Правда, уже не в Габрусевой усадьбе - там теперь
полицейский участок, - а в одной хате в Сельце.
Вот так метаморфоза! От кого-кого, а от Мороза такого не ждал. А тут
прокурор высказывается в том смысле, что в свое время, мол, надо было
этого Мороза репрессировать - не наш человек. Я молчу. Думаю, думаю, и
никак в голове не укладывается, что Мороз - немецкий учитель. Сидим возле
печки, глядим в огонь и молчим. Наладили, называется, связи. Один -
полицай, другой - немецкий прихвостень, ничего себе кадры подготовили в
районе за два предвоенных года.
И знаешь, думал я, думал и надумал сходить все-таки ночью к Морозу.
Неужели, думаю, он меня продаст? Да я его, если что, гранатой взорву.
Винтовки не было, а граната имелась в-кармане. Селезнев запретил брать с
собой оружие, но гранату я все-таки прихватил на всякий непредвиденный
случай.
Прокурор отговаривал меня от этой затеи, но я не поддался. Характер уж
такой с детства: чем больше меня убеждают в чем-то, с чем я не согласен,
тем больше мне хочется сделать по-своему. Не очень-то это помогает в
жизни, да что поделаешь. Правда, прокурор тут ни при чем. Просто боялся за
меня, думал, как бы одному не пришлось возвращаться в лагерь.
Девки рассказали, как в деревне найти Мороза. Третья хата от колодца,
со двора крыльцо. Живет у бабки-бобылки. Через улицу в другой хате теперь
его школа.
Стемнело - пошли. Дождик моросит, грязюка, ветер. Начало ноября, а
холодина собачья. Договорились с напарником, что я зайду один, а он меня
подождет в загуменье, за кустиками. Ждать будет час, не приду - значит,
дело плохо, что-то стряслось. Все же, думаю, за час управлюсь. Уж я
разгадаю душу этого Мороза.
Прокурор остался за пунькой, а я вдоль межи - к хате. Темно. Тихо.
Только дождь усиливается и шуршит в соломе на стрехах. За изгородью на
ощупь добрел до калитки во двор, а она проволокой закручена. Я и так и
этак - ничего не получается. Надо перелезать через изгородь, а изгородь
высоковатая, жерди мокрые, скользкие. Наступил сапогом да как поскользнусь
- грудью об жердь, та хрясть пополам, а я носом в грязь. И тут - собака.
Так зашлась в лае, что я лежу в грязи, боюсь пошевелиться и не знаю, что
лучше: удирать или звать на помощь.
И вот, слышу, кто-то выходит на крыльцо, скрипнул дверьми,
прислушивается. Потом спрашивает вполголоса: "Кто тут?" И собаке: "Гулька,
пошла! Пошла! Гулька!" Ну, ясно, это же школьная собачонка, трехлапая, что
когда-то инспектора укусила. А человек на крыльце - Мороз, голос знакомый.
Но как отозваться? Лежу и молчу. А собака опять в лай. Тогда он сходит с
крыльца, хромая (слышно по грязи: чу-чвяк, чу-чвяк), топает к забору.
Встаю и говорю напрямик: "Алесь Иванович, это я. Твой бывший
заведующий". Молчит. И я молчу. Ну что тут делать: назвался,
...Поділитися у соцмережах
