Жанр: Электронное издание
burd
...что хотел бы почитать ей стихи. На ней свободное платье с декольте,
открывающее руки и плечи. Она согласна слушать. Так слушайте! Эти стихи
написал римский поэт Ка-тулл. Не знаете латыни? Хорошо, я переведу на
английский. Давай же будем жить, моя Лесбия, и любить... (Кто эта Лесбия? -
Она любовница поэта.) Солнце будет скрываться за горизонтом и вновь
восходить на небо. Для нас же если забрезжит рассвет, то день пролетит
незаметно, а ночь будет бесконечна, и мы заснем навсегда. Лесбия (то есть
Фатима), ты только послушай, как ужасно это звучит на латыни: nox est
perpetua una dormienda. Она зябко поежилась. А что они делали потом? О, он
просил ее подарить ему тысячу поцелуев, а потом еще сто, а потом еще тысячу
и еще сотню, а потом снова еще одну тысячу и сотню. Это была череда из тысяч
и сотен сладких поцелуев. Но это ведь слишком много...
- А у вас в стране люди целуются?
- Мы целуемся не так, как вы здесь. У нас это называется chium. Это
делается носом.
- Покажите как.
- Нет, я не могу.
- Ну пожалуйста. Умоляю, покажите. Она застенчиво прикоснулась к моей
левой щеке своим симпатичным, чуть приплюснутым носом и слегка потерлась о
нее движением вверх и вниз.
- Да, необычно. Но английский поцелуй все же лучше.
Сказав это, я сжал ее в объятиях и припал ртом к ее губам. Это был
самый необычный и незабываемый английский поцелуй в моей жизни: ее губы
нельзя было сравнить ни с розовым бутоном, ни с тонкими, чопорно поджатыми
английскими губками; эти губы были полными и мягкими, словно какой-то
экзотический фрукт или цветок с ее далекой родины. Ее зубы были сжаты, и это
было похоже на прочную стену, которая выросла на пути более интимного
поцелуя. Я перестал целовать ее губы и принялся осыпать поцелуями гладкую
кожу смуглого плечика. Она не была настроена на такие ласки, но ничего
поделать не могла. Попыталась оттолкнуть меня от себя, и тогда я жарко
зашептал:
- Я люблю тебя, видит Бог, как я люблю тебя. Любимая, любовь моя, я
люблю тебя...
- А я тебя нет.
И она решительно оттолкнула меня. Вот уж не ожидал, что в этих с виду
безвольных ручках может скрываться такая сила. Но я был разгорячен и объят
страстью, а потому даже не думал отступать. Я прижал ее к себе, и она
принялась лупить меня своими маленькими смуглыми кулачками, гневно
выкрикивая что-то на своем языке, но вырваться не смогла. Понимая
безысходность своего положения, она попробовала было кусаться, и я услышал,
как щелкают ее маленькие острые зубки. Тогда мне пришлось навалиться на нее
всем телом, снова припасть к ее губам и слиться с ней в долгом,
обезоруживающем поцелуе, при этом продолжая крепко прижимать ее к себе. И
вскоре она сдалась. ...Скоро ли? Очень скоро. Вскоре я понял, что она знает
все. Она не была новичком в этой игре. Я был разочарован, как и любой
мужчина, который узнает, что он, увы, не первый, после чего разочарование
сменяется яростью и хищным злорадством. Но я обладал ею с неописуемым
восторгом и с аппетитом, разгорающимся все больше и больше по мере
насыщения. И уже в самом конце вдруг понял, что теперь у меня есть
любовница. И к тому же очень необычная.
14 февраля
Сегодня день святого Валентина, шумный пир благословенного птичьего
епископа. Темная и белая птицы лежат рядом на кровати. Боже мой, каким
милым, пикантным штучкам она уже меня научила: мой клюв уже болит, а крылья
ломит. Мы летали, честное слово, клянусь, мы взлетели и устремились ввысь,
минуя потолок, который превратился вдруг в легкое облако, и воспарили над
землей в золотисто-желтом тумане. Это было торжество плоти, земное
воплощение слова. Она призывала своих странных богов с непривычно звучащими
именами: Хейтси-эбиб, Ганпутти и Вицлипуцли, а еще четырех архангелов,
окружающих мусульманского бога... В этой горячке я снова принялся за
сочинение пьесы и занялся театральными делами. Написал несколько строк
"Ричарда", и меня охватило отчаяние. Я заставляю себя ненавидеть ее и то,
чем мы с ней занимаемся, стараюсь сокрушаться о собственном грехопадении и
убеждаю сам себя в том, что если так будет продолжаться и дальше, то мне и
вовсе придет конец. Гоню от себя посторонние мысли, пишу про прошлое Англии,
ощущая себя беспристрастным летописцем... И все это время меня преследует
одно и то же видение - смуглая дама в шелках, фривольно лежащая на диване.
Ее слуги украдкой посмеиваются надо мной, над моей худобой и темными кругами
под глазами. Я предложил ей встречаться у меня: так будет лучше. В ее
спальне (мне все вспоминается август прошлого года) я чувствую себя неуютно:
то меня раздражают шаги в коридоре, то вдруг начинает казаться, что запертая
дверь вовсе не заперта, а изо всех щелок за
нами подглядывают любопытные глаза. Она сказала, что придет.
25 февраля
Деньги-денежки! Моих подарков ей уже недостаточно (а это были рулоны
шелка, платье из тафты и полумаска, украшенная бриллиантами)... Уильям
Шекспир, преуспевающий деловой человек, дарит своей любовнице золото. Она
жалуется, что цены слишком высоки: наверное, из-за прошлогоднего неурожая. А
что она предпочитает из еды? Тушеную баранину со специями и жгучим перцем.
Odi et ото. Презираю и люблю: Запах ее тела, такой терпкий и сладкий,
вызывает во мне отвращение и в то же время сводит с ума. (И все это время
бедный король Ричард скачет навстречу своему концу. Я придумал для нее имя -
Берберийка: "...на лошади, тобою столь любимой, на лошади, так выхоленной
мной!" Ее двуличность задевает меня. Она все еще восхищается Бербеджем,
считает его неотразимым. Ну уж нет, этому Болингброку никогда не оседлать
мою кобылку.)
4 марта
Лежа рядом с ней, на ней, под ней, я любуюсь из-под опущенных век то
родинкой на золотисто-смуглой, пахнущей солнцем коже, то каким-нибудь
крошечным невыдавленным прыщиком на щеке, рядом с широким приплюснутым
носом. Сегодня ее дыхание было кислым из-за слишком большого количества
съеденных плиток марципана в сахарной пудре. Ей совсем не хотелось
заниматься любовью, но все же она позволила мне сделать это с ней. Сама она
лежала неподвижно, лениво жевала сладости и с безразличием взирала на мое
безумие. Меня переполняла злоба и ненависть, мне хотелось унизить ее,
сбросить на пол и пинать ногами по брюху, словно паршивую суку. Она
капризничает, заявляет, что я должен выводить ее в свет, возить по балам,
как это делают другие. Но я ревную; я даже не хочу, чтобы она появлялась в
"Театре", пусть даже в полумаске и под вуалью, скрывающей ее лицо от
нескромных мужских взглядов. Я сомневаюсь даже в целесообразности ее
приездов ко мне домой - пусть даже и в карете со спущенными шторами, пусть
даже всего на два часа. Может быть, нам надо обосноваться в собственном
доме, раз уж моя квартира так мала? Она пожелала жить у себя, говорит, что
хочет быть свободной. Я до сих пор так и не сказал ей, что у меня есть жена
и дети; она тоже ни разу не завела разговора о браке.
15 марта
До меня дошли слухи, что Г. наскучило ухлестывать за хорошенькими
королевскими воспитанницами и что он, уверовав в свою мужскую неотразимость,
теперь щиплет за розовые щечки какого-то юного мальчика. Подумать только,
как все-таки любовь в разных своих проявлениях овладевает нашими душами и
лишает нас гордости и последнего здоровья... Я одурманен ею, так бы и съел
ее живьем, как зажаренного на вертеле ягненка. Я рассказал ей о
педерастических наклонностях моего друга, надеясь, что это ее позабавит, но
она заявила, что мужчины делают так лишь потому, что рядом с ними нет
властной женщины, которая сумела бы удержать их в узде и направить по пути,
предписанному Богом... Она рассказывает мне "Сказки мудрого попугая",
которые на ее языке называются "Hikayat Bayan Budiman". В этих сказках
ужасные змеи жалят за ноги прекрасных принцесс, отчего те падают замертво и
остаются так лежать до тех пор, пока какой-нибудь заколдованный принц не
забредет в их края, чтобы при помощи поцелуя вернуть девушек к жизни. И
всякий раз, закончив очередную сказку, она просит позолотить ей ручку.
20 апреля
Наконец-то произведение сэра Филипа Сидни "В защиту поэзии" увидело
свет! За время, прошедшее с момента его написания, мы во многом преуспели и
дождались успеха даже большего, чем достался в свое время старому доброму
"Горбодуку". Будь сейчас жив сэр Филип, из-под его пера тоже выходили бы
замечательные трагедии, комедии и поучительные наставления. И все же если мы
взглянем на природу в зеркало (огромное спасибо, милый кретин Чепмен, за
этот афоризм), то в этом отражении нашему взгляду должно открыться все
единство мира... Итак, дрожа от возбуждения и осознания собственной наготы,
подходя к смуглянке, я видел себя как бы со стороны: сознавал собственное
ничтожество, но при этом ощущал себя королем золотого королевства. Трагедия
- это песнь козлов, комедия - деревенский Приап, а связующее звено между
ними - слово "смерть". Рубите голову с плеч своему великому королю и заройте
его в землю в надежде на то, что это даст начало новой жизни.
1 мая
Мы были вместе у меня в спальне, я и она - она только что приехала; ее
платье напоминало наряд для охоты, голову венчала шляпа с пером - когда
дверь открылась, и на пороге возник Г. собственной персоной. Я ничего о нем
не слышал вот уже несколько недель, а не видел и того больше - с того самого
нашего с ним мимолетного разговора, когда я запинаясь, срывающимся голосом
благодарил его за ту тысячу фунтов. Фатима смотрела на него во все глаза.
Она была очарована им - я видел это, - этим самоуверенным, расхаживающим по
комнате лордом, который, небрежно жестикулируя и как бы невзначай
поблескивая перстнями, принялся пересказывать дворцовые сплетни: что сказала
леди такая-то, какие соображения высказал его светлость о нынешних тяжелых
временах и о том, что ее величество вступает в критический возраст. При этом
он щедро пересыпал свою речь французскими словечками - bon, guelauechose,
jenesaisquoi, - так что Фатима слушала его затаив дыхание от восхищения.
Потом он воззрился на нее, как на некую ярмарочную диковинку вроде ребенка с
поросячьей головой, и стал превозносить до небес ее необычность, восхищаться
цветом ее кожи и стройностью стана. Привози ее к нам, говорил он, мы должны
познакомить ее со всеми, мои друзья будут просто в восторге. Все это время
Фатима слушала его разинув рот, а когда он уехал, то не поспешила приступить
к тому, ради чего, собственно, и приехала, а все восторгалась его нарядом,
золоченым эфесом шпаги и галантными манерами. Я грубо сказал ей, что он
отправился сношать своего пухленького мальчишку-проститута. Не может быть, я
в это не верю, отвечала она, он настоящий джентльмен, истинный кавалер и
любит женщин; я сразу же это поняла.
10 мая
Погожим весенним деньком он снова наведался ко мне, чтобы посетовать на
то, как все-таки вероломны бывают хорошенькие мальчики. Из его сбивчивого
рассказа я понял, что Пип (так звали его последнего друга) прельстился
какой-то безделушкой и ушел от него к милорду Т. Знаешь ли, сказал я ему,
любовь всегда неразрывно связана со страхом ее потери: от любви до
одиночества всего один шаг.
- Да уж, - вздохнул он. - С женщинами та же картина. Безмозглые
вертихвостки, вот они кто. И если твоя потаскушка чем-то от них отличается,
то только цветом кожи.
- В каком смысле?
- Здесь, в Европе, мы не можем уследить за тем, куда женщина - или
паршивый мальчишка - ходит и с кем проводит время. А вот какой-нибудь
турецкий паша запер бы ее в своем гареме и выставил бы перед дверьми караул
из евнухов. Нам же этого не дано.
- Но к чему ты мне все это рассказываешь?
- Кажется, я видел вашего Дика Бербеджа в карете вместе с ней. Такой
загар, как у нее, не смыть ничем. Она была под вуалью, но я видел ее смуглую
руку, когда она брала букетик у цветочника.
- Ты нарочно это говоришь, чтобы разозлить меня и заставить ревновать!
- А она что, твоя жена? Разве у тебя есть на нее права?
- Я даю этой лживой суке деньги!
- Заметь, что отчасти это и мои деньги тоже. Ну да ладно... Но ведь все
равно никаких бумаг вы с ней не подписывали.
11 мая
Скорее к ней! Мне не терпится устроить скандал, избить ее до
полусмерти! Я крепко держу ее за запястья, она кричит, срываясь на визг, что
не сделала ничего дурного, но теперь обязательно сделает это мне назло. Мои
пальцы вцепляются в край ее декольте: не помня себя от бешенства, я рву на
ней платье и реву, как затравленный зверь. Ее служанка, испугавшись за
хозяйку, молотит кулаками в запертую дверь, но я выкрикиваю такие страшные
проклятия в ее адрес, что она перестает стучать и удаляется, причитая на
ходу и опасаясь за собственную жизнь. Гнев разливается по моему телу
огненными струями наслаждения. Если прежде мы взмывали ввысь и парили,
словно птицы, то теперь, наоборот, мы зарываемся в землю. В глаза, ноздри и
рот набивается земля вперемешку с червями и какими-то крошечными букашками,
и все вокруг постепенно превращается в густое, тягучее желе из кровавой
плоти и вина. Мы опускаемся все глубже и глубже, устремляясь навстречу
яростному пламени, бушующему в центре земли... В предчувствии седьмого
приближения смерти - моя поясница онемела совершенно, а она и вовсе
превратилась в жалобно воющее привидение, золотистое, блестящее от пота - я
вдруг увидел, как потолок разверзся, словно кто-то отдернул там занавес, и
за ним оказались усыпанные жемчугом небеса, с которых на нас сурово смотрел,
поглаживая окладистую бороду, Бог-Отец в окружении похожих на чертей святых
со странными именами - святой Энгвиш, святой Сайтгранд, святой Исхак, святой
Розарио, святой Киниппл, святой Пог и пухлый красноглазый Бахус. А вокруг
кровати скакал демонический херувим, мастер РГ, с криками: "Делай так и еще
вот так, и еще, еще, я буду учиться, я хочу, чтобы ты показал мне, как это
делается". И я ему показал... Потом, холодным и дождливым майским вечером, я
сидел в одиночестве у себя дома, и на душе у меня было премерзко. Я чувствую
себя пленником собственноручно мною же созданного ада. Я обессилен,
сокрушен, раздавлен, опозорен, но, странное дело, мне не стыдно.
14 мая
Сегодня во второй половине дня я играл в театре. Это была всего лишь
роль Антонио в "Двух веронцах". Я обратился к Протею в третьей сцене первого
акта. А Протей, мой сын, которого играет Дик Бербедж, усмехаясь, стоял
передо мной. Глядя на него, мне захотелось закричать во все горло: "Ответь
мне, признайся, неужели это правда? Отвечай как на духу, ведь эта сцена не
терпит лжи, здесь все как на ладони. Так ты был с ней или нет?" Я так
разволновался, что даже забыл одну строку своего текста и был вынужден
спросить ее у суфлера. Мне было не по себе, я чувствовал, как меня начинает
бить озноб. Смотрю на толпу зрителей, ищу улыбающиеся лица - их мало, очень
мало, эта пьеса не вызывает у них восторга, - а затем перевожу взгляд на
деревянные небеса, на занавес и думаю о том, что, возможно, я уже мертв и
превратился в призрака. И затем мне кажется, что в боковой ложе раздается
знакомый шепот и смех: это она, она с кем-то третьим... С этим невозможно
совладать, я должен избавиться от этого наваждения! Но понимаю, что это вряд
ли удастся.
20 мая
Выхода нет: я должен во всем повиноваться своему господину и
благодетелю. Фатима очень оживленна последнее время и прямо-таки скачет от
радости: думает, что это событие введет ее в высший свет. Она живет
ожиданием этой по-королевски роскошной светской пирушки на барке, на которой
Гарри, его друзья и их подружки (ага, значит, они все-таки научились любить
женщин, и в этом моя заслуга) поплывут по реке в сторону Гринвича. В небе,
конечно, снова будут кружить коршуны...
Вот так. Бедный Уилл одет весьма скромно, Фатима же ступила на борт в
огненно-красном атласном наряде. Лорд П. и сэр Нед Т., а также граф К. при
виде ее просто лишаются дара речи, что вызывает жгучую зависть у белолицых
дам, и они заводят язвительные разговоры о том, что в краях, откуда прибыла
эта "чумазая выскочка", живут люди с четырьмя ногами и что прелести у
тамошних женщин расположены совсем не так, как надо. Они всячески
насмехаются над ней, но, несмотря на все их старания, смуглянка держится со
всеми ровно и спокойно. Лорды обступают ее, предлагая ей наперебой кусочки
гусиных грудок в остром соусе, телятину, дичь на серебряном блюде... Она то
и дело поглядывает на Г. своими черными глазами и ослепительно улыбается
ему, обнажая ровные, ослепительно белые зубы; у него горят глаза, его взгляд
прикован к ее смуглой груди. Я вижу, как он взволнованно сжимает кулаки, и
длинные ногти впиваются в ладони. Я представляю их вдвоем, наедине, лежащими
в постели, благородное серебро величественно сливается с божественным
золотом. Г. не забыл "Уиллоуби и его Авизу" и тот трюк в Ислингтоне; он
знает, что может в любое время купить что угодно за ту свою тысячу фунтов.
Вечер озарен огнями факелов, гребцы взмахивают веслами все реже, молодые
лебеди чистят перышки, река погружается в сон, и коршуны уже больше не
кружат в багряном майском небе. Исполнители мадригалов поют про серебряного
лебедя, и каждый голос в общем хоре звучит в унисон с настроенной специально
под него скрипкой. Фатима вложила свою руку в ладонь Г.
25 мая
И все-таки самое удивительное в том, что они могут наилучшим образом
удовлетворить оба моих голода. Он и она - это две отдельные мои страсти. Ибо
душа и тело никогда не могут насытиться одним и тем же, как бы мы ни уверяли
себя в единстве любви. Любовь - это только слово, у которого множество
значений; так что единство любви существует лишь на словах. С Фатимой я могу
обрести чертовский рай, который может оказаться и ангельским адом; когда же
я с Гарри, отрешившись от плотских желаний, то мной овладевают те самые
возвышенные чувства, которые в свое время воспел Платон, - эта платоническая
любовь. А потом дьявол, сидящий в моей душе, начинает нашептывать мне: "И
все-таки тебя восхищает красота его тела. Это порочная любовь!" Я
представляю себе, как мы втроем кружимся в каком-то медленном,
величественном танце, и мне кажется, что это движение может каким-то образом
примирить сидящих во мне зверя и ангела. Пожалуй, я был бы даже рад делить
ее с ним, а его с ней, но, наверно, только поэт может размышлять о столь
высоких истинах, недоступных пониманию души (отдающей) или тела (берущего).
Так что мне остается лишь ждать известий о том, что я лишился сразу их
обоих: и любовницы, и друга.
30 мая
Он говорит, что займется ею. Его привлекает ее необычность. Ой даже не
спрашивает, просто ставит меня в известность. Она ведь уже готова к этому.
Тогда забирай, говорю я, возьми и то, что я для нее написал, она это так и
не прочитала. Добавь эти стихи к тем листкам, что хранятся в той твоей
благовонной шкатулке. И этот сонет тоже забери, про опасность страсти и
вожделения (послушай, как тяжело дышит выбившийся из сил пес). Я ловлю себя
на мысли о том, что все это меня ужасно забавляет; эдакая бравада
оскорбленного человека. Мне наставляют рога, а я веселюсь. Весь фокус в том,
чтобы пребывать в хорошем расположении духа, быть со всеми обходительным и
улыбаться; а еще делать вид, что эта потеря меня нисколько не задевает, и
преподносить ее как свою собственную волю. Ведь Фатима все равно скоро
надоест ему, и тогда мне придется сделать вид, что я делаю великое
одолжение, забирая ее обратно.
А еще я увидел себя как бы со стороны: стареющий, лысеющий, ревматичный
мужчина, у которого совсем недавно вырвали еще три зуба и которому не
пристало предаваться юношеской похоти и распускать слюни из-за пустяков. Но
даже больше, чем мысли о собственной старости, меня угнетает то убожество, к
существованию в котором я - и все персонажи, живущие в моей душе, -
приговорен временем, плотью и ленью. Только что в седеющих волосах на своей
груди я поймал вошь; у меня на заднице сел чирей; посреди улицы гниет на
солнце куча зловонных нечистот, мерзкие болезни расползаются по всему
притихшему городу, по всему миру... Настало время подняться над бренным
телом и начать жить душой.
2 июня
Моя любовь, моя любовь... Я вижу во сне, как они тычут пальцами в мою
сторону и смеются над бедным Уиллом, дряхлеющим лицедеем. Тебе бы только
стариков играть, это подходит тебе больше всего. Мне снится одинокий старик,
на котором висит долг в тысячу фунтов, убогий старик, отвергнутый прекрасным
принцем, державшим его при себе ради забавы. Разве у меня не может быть
больших ожиданий, милорд? Отчего же, может. Подожди, я еще приду к тебе и
отниму у тебя твою черную шлюху.
5 июня
Беспорядки в городе порождают беспорядки в моем собственном сердце...
Мне довелось пройти мимо толпы бунтовщиков, вооруженных кольями. Все
началось с недовольства высокими ценами, а теперь эти мятущиеся души полны
решимости до конца отстаивать высокие принципы справедливости. Результат -
выбитые зубы и переломанные кости.
13 июня
Подмастерья преследуют торговцев маслом за то, что те продают свой
товар слишком дорого, подняв цену на 2 пенса за фунт. Уже весь город
ненавидит торговцев маслом. Джек пнул Тома ногой в голову и оставил его
лежать посреди загаженной улицы. Неподалеку от Биллингсгейта я видел на
камнях мостовой кровавые следы, с виду напоминающие вытекшие мозги. Старая
женщина, хромая, в разорванном платье, бежала домой, бросив корзинку с
маслом, приготовленным для продажи.
Люди-судьи чувствуют себя в своей стихии: они догнали и закололи одного
юного толстяка подмастерья, на его безжизненном теле осталось пять кровавых
ран от шпаг. Убиты: А. Орм, Г. Найнингер, Т. Нил, С. Никербокер, Л. Ганн, Р.
Гарлик, С. Фоке, С. Каусленд, Эл. Крэбб, Дж. Брейс, Уилл Биггс, Дж. Сеймур,
М. Сьюэлл, Н. Уишарт, Мартин Винсет и другие. Вечером по улице прошла ватага
подмастерьев с факелами; подмастерья буянят, бьют стекла и призывают к
кровавой расправе над портными-евреями, пивоварами-датчанами,
ткачами-фламандцами... Это все, что известно мне, У. Шекспиру. Ах да, еще в
Кларкенвеле они учинили избиение темнокожих шлюх: сорвали с одной из них
одежду и попробовали отмыть девушку добела, прежде чем начать насиловать.
Хорошо, что Фатима будет в безопасности в Холборне, или там, где он держит
ее для своих тайных утех. Здесь же скоро введут военное положение. Пятеро
подмастерьев уже арестовано, и ходят слухи, что их повесят, а потом
четвертуют на том самом месте, откуда начался бунт. И все это из-за
какого-то паршивого куска масла, подорожавшего на 2 пенса.
Итак, как отразилось это всеобщее возбуждение на моей собственной душе?
Хочется жить себе в удовольствие, но вместо этого по всем моим жилам будто
бы несутся, оглушительно топая, солдаты и бунтовщики, которые кричат лишь
одно: "Убей, убей!" Кровь льется рекой, сворачивается и превращается в
масло, толстый слой которого покрывает уже весь город. Цена на масло выросла
еще больше, уже просят 7 пенсов за фунт, что на 4 пенса выше, чем обычно.
Яйцами теперь в театре тоже уже никто не кидается: сейчас это дорогое
удовольствие, яйца продаются по 1 пенни.
26 июня
Этого и следовало ожидать, хотя в нашем "Театре" бунтовщики-подмастерья
почти не появлялись. Сегодня Тайный совет издал указ о закрытии всех
театров. Говорят, нас закроют на два месяца, потому что летняя погода снова
благоприятствует распространению чумы. Знать и богатые горожане уезжают из
города, королева прячется под вуалью (она стесняется своих поломанных зубов,
и все зеркала в ее дворце или затемнены, или записаны ее портретами
двадцатилетней давности) и отправляется в путешествие по своим владениям.
Так как же мне все-таки быть: ехать домой или нет?
Каждое движение дается мне с трудом, но моя болезнь не телесная, а
скорее душевная, и очаг ее находится в центре моей грешной земли. Я лежу на
неубранной постели и прислушиваюсь к ходу времени, к угрозам пришествия
Антихриста, к новым галеонам, бороздящим морские просторы, к капризам
королевы, к небесным знамениям, к тому, как лошадь пожирает своего жеребенка
и призраки скользят по залитой маслом мостовой. Будь я каким-нибудь знатным
принцем, я мог бы лежать вот так целую вечность; меня бы мыли, приносили бы
еду, и мне не приходилось бы ничего делать.
Но я должен писать пьесы, лепить прекрасные образы из груды обломков из
дерьма, греха и хаоса. Я беру перо и с тяжким вздохом сажусь за работу. Но
работа не ладится.
ГЛАВА 7
Леди и джентльмены, с вашего разрешения, прежде чем продолжить, я выпью
еще немного... Эта проповедь прозвучала под темными сводами храма Сомнуса
{Сон (лат.).} и Онейроса {Сновидение (греч.).} в ночь накануне величайшего
несчастья в жизни мастера Уильяма Шекспира.
Похоть, нечистые помыслы, содомия и разврат наводнили это королевство,
расправив над ним свои распутные крылья и поднимая тучи зловонной,
удушливой, застилающей взор и разум пыли. Это поймет всякий, кто способен
увидеть гнев Божий в нис
...Закладка в соц.сетях
