Жанр: Электронное издание
akomp
...ория с ним - отступление от главной линии, взятой мною еще в Петербурге,
я поняла, что, кроме Травиных, в моей жизни не должно быть никого. И опять я
начала приглядываться, прислушиваться к ним, но ничего из того, что мне надо
было, не доходило до меня.
Мы, действительно, осенью выехали из Ростова, и через Новороссийск
прибыли в Константинополь. Павел Федорович делал нашу жизнь легкой и
беспечной, - это второе путешествие было безопаснее и проще первого, но
кочевая жизнь моя должна была кончиться только весной 1920 года, ровно год
продолжалась она и того, чего я ожидала от нее, не принесла мне. Я сжилась с
Травиными, я стала членом их семьи, я была первой слушательницей Марии
Николаевны и в то же время ее слугой. И за ней, и за Павлом Федоровичем
постепенно и окончательно рассеялся дым какого-то неблагополучия и тайны,
который так долго меня беспокоил, но я знала, что настанет день, он
сгустится снова, и я узнаю все, что так хочу знать.
Итак, весной 1920 года закончилось наше третье путешествие - мы были в
Париже.
Помню, шел дождь, был вечер, я смотрела в окно автомобиля на улицы, на
пешеходов - я сидела на переднем сиденье, против Травиных. У Марии
Николаевны был усталый вид. Помню свои сны в номере отеля "Режина", первые
дни, портрет Марии Николаевны в "Пти паризьен"... Помню все это отчетливо,
как будто это было вчера. А жизнь опять, в который раз за этот год,
начиналась сызнова, буйная, пестрая и щедрая, нашлись прежние знакомые
Травиных, были выезды, вечера, рестораны. Пришло лето - Мария Николаевна
уехала в горы, Павел Федорович вскоре уехал за ней. Я слонялась по городу,
смотрела могилу Наполеона, церкви, денег у меня было вдосталь. Потом и меня
выписали на юг. Вернулись мы в сентябре, и сейчас же закипела работа. Павел
Федорович пустился в дела, Мария Николаевна стала готовиться к концертам.
Появился антрепренер - акула и пройдоха, но очаровательный человек, с
анекдотами, комплиментами, всевозможными услугами... Наступала осень...
В тот день, когда это случилось, я была одна дома. У нас уже была
квартира. Травины куда-то уехали завтракать, прислуга была отпущена.
У двери позвонили.
Я разбирала что-то на рояле и, совершенно не думая, кто бы это мог
быть, пошла и открыла.
Вошел высокий, очень высокий, еще молодой человек, в мягкой шляпе и
пальто, хоть и хорошем, но уже сильно потертом. В руках у него была старая,
немодная трость.
Дверь в гостиную была открыта. Я увидела, что он темнорус, что у него
прямой, длинный нос и небольшие усы. Глаза его смотрели нерадостно.
- Мария Николаевна Травина здесь живет? - спросил он.
- Да.
- Она дома?
- Нет, ее нет.
Он облегченно вздохнул.
- Она, может быть, скоро вернется?
Я догадалась, что он принимает меня за прислугу.
- Не думаю.
- А Павел Федорович?
- Он вышел тоже.
- Они вернутся вместе?
- Кажется, да.
Он помолчал. Потом вынул из кармана бумажку, карандаш, что-то написал.
- Вот мой номер телефона, - сказал он, - возьмите. Передайте ей, - он
подчеркнул "ей", - передайте, что приходил Бер, Андрей Григорьевич Бер. Не
забудете?
И он сунул мне в руку два франка.
Я взяла деньги, поблагодарила и сказала со всей убедительностью, как
только могла: "Нет, не забуду, будьте покойны".
А когда он ушел, я села тут же в передней на бархатный табурет и
заплакала.
VI
Я знала, что мне сейчас предстоит сказать Марии Николаевне, что
приходил Бер, тот самый Бер, о котором за эти месяцы я совершенно забыла и
только чуяла собачьим чутьем его существование в мире. Это был тот самый
человек, которому, в первый вечер моей службы у Травиной, я бросила письмо в
почтовый ящик, на Литейном. Теперь он был в Париже. Ехал ли он следом за
нами? Я готова была ручаться, что этого не было. Несомненно, он выехал из
России севером и вот появился здесь, и это было его первым (после года
отсутствия) появлением в жизни Марии Николаевны.
"Тебе мало? - говорила я себе. - Тебе плохо? Чего ты хочешь и почему ты
ищешь разрушить эту жизнь, в которую тебя так доверчиво приняли?" Я
держалась обеими руками за узкое трюмо и смотрелась в него, в свое лицо,
словно так близко никогда его не видела. И чем больше я смотрела, тем больше
мне казалось, что не я смотрю, а та из зеркала смотрит на меня. Что у нее
глаза человека, решившегося на поджог родного дома. Что, может быть, в ее
большой, бледной, жилистой руке уже зажат дымящийся фитилек...
- Фитилек? Про какой это вы фитилек? - и в зеркале за собой я увидела
смеющееся лицо. Мария Николаевна неслышно вошла в комнату. - Павел Федорович
поехал на скачки, а я вернулась. Умоляю, запалите утюг - надо к вечеру
выгладить одну тряпку. А где Дора?
Дора была прислуга.
- Я выглажу, Мария Николаевна. Доры нет.
Мы стояли посреди комнаты. Когда я увидела, что она стоит прямо против
света так, что ее лицо не может утаить от меня ни одного движения, я разжала
руку и протянула ей телефон Бера.
- К вам приходил один господин и просил вас ему позвонить.
Она сказала "уф" и села.
- Что ему надо? Кто такой? Может быть, это к Павлу Федоровичу?
- Нет, это к вам. Андрей Григорьевич Бер.
"Ну вот и довольно! Она побледнела. Хватит. Хватит. Дальнейшее тебя не
касается. Она стала совсем бледной, ей сейчас будет худо. Рада? Вот ей и
нехорошо..."
Но Марии Николаевне отнюдь не было дурно, и она не покачнулась, как мне
представилось, а только покачала головой. Она взяла бумажку, прочитала ее,
задумалась. Я стояла и ждала.
- Утюг, - сказала она, не глядя на меня. - Сонечка, я просила...
Я пошла на кухню и поставила утюг. В комнате было тихо.
- А пока он греется, - крикнула она вдруг сильным своим голосом, Сонечка!
Пожалуйста! Позвоните по этому номеру!
И мы подошли к телефону.
- Вы вызовете господина Бера и скажете, что вы передали мне, что он
был, но что я так занята эти дни, так занята, что прошу меня простить, - не
могу принять его. А когда буду посвободнее - дам ему знать.
Щеки ее пылали, глаза блестели, голос вот-вот готов был изменить.
Я позвонила, мне сказали, что Бера дома нет. Она этого не ожидала и
растерялась, и стала снимать и надевать свой толстый браслет. Я вышла на
кухню.
Через полчаса она позвала меня опять, она хотела попеть до обеда.
- Как вы думаете, Сонечка, - сказала она, уже стоя у рояля и глядя на
меня странным взглядом, - предположим, я хочу по номеру телефона узнать
адрес человека. Возможно это?
- Думаю, что возможно.
- Нет, не Бера! Ах, какая вы хитрая, вы, наверное, подумали про этого
Бера. Я теоретически.
- Есть, кажется, такая специальная телефонная книга. Когда мы жили в
"Режине", я ее видела.
- Специальная! А если у меня ее нет?
- Тогда вам придется перелистать всю телефонную книгу - миллион
номеров.
- Ну, уж и миллион! А сколько часов вы думаете на это потребуется?
Почем я знала? Меня занимала мысль: попросит она меня при Павле
Федоровиче не упоминать о приходе Бера или нет? Но вот Павел Федорович
вернулся (с крупным выигрышем и как всегда веселый), а Мария Николаевна не
сказала мне ничего.
Но и ему она не сказала ни слова.
- Никто не приходил? - спросил он еще в передней.
И я ответила: "Никто, Павел Федорович", - думая получить в ответ
благодарный взгляд, но Мария Николаевна даже головы не повернула в мою
сторону.
А на следующее утро я, по ее просьбе, дозвонилась до Бера и передала
ему то, что она велела передать. Она слушала его голос во вторую трубку. Он
переспросил, поблагодарил. Вечером того же дня Мария Николаевна уговорила
Павла Федоровича повезти ее в один игорный дом, куда, не в пример
обыкновенным клубам, допускались и женщины (конечно, тайно). Они вернулись
поздно. Мария Николаевна разбудила меня, войдя ко мне.
- Для такого случая, - сказала она, садясь ко мне на постель, - можно и
потревожить эту соню-Соню. Продула восемнадцать тысяч, и Павел Федорович не
только не обругал, а еще утешал. (А говорят, - "купец"!) Потом вернула, и со
своими унесла еще семь тысяч. Играть-то надо умеючи! Это вам не петь! Петь
всякий может!
Она была так хороша, так весела, что мы с Павлом Федоровичем не знали,
как ее угомонить. Заснули мы все трое под утро. "Говорят, - "купец". Кто
говорит "купец"? - думала я. - Кто имеет право сказать ей про Травина, что
он "купец"?"
Но в Павле Федоровиче, я это понимала, было что-то, что могло коробить
людей, не принадлежащих к его кругу.
Он за этот год совершенно переменил свою внешность. "Купеческие" волосы
он снял и причесывался на пробор, по-европейски, вместо высоких сапог носил
первоклассные ботинки, зимою - гетры бледно-серого цвета. Белье, галстуки,
костюмы - все у него было превосходное, руки он выхолил, лицом покруглел и
надел на коротенький, волосатый мизинец кольцо с бриллиантом. И когда он
молчал и не двигался, куря сигару в кресле, вытянув ноги, выставив перед
собой уже немалый живот, его можно было принять за человека вполне
порядочного, за джентльмена, на грани почтенности.
Но стоило ему заговорить или пройтись - в нем вдруг проявлялась
какая-то веселая вульгарность, какая-то животность, упрощенность, видно
было, что всему на свете предпочитает он вкусно поесть, по-богатому выпить,
всхрапнуть, "игрануть", как он говорил, щегольнуть Марией Николаевной, - от
чего иные его знакомые слегка морщились, но что вовсе не мешало самой Марии
Николаевне. Она говорила, что считает, что мужчина должен быть именно таким:
грубоватым в своих вкусах, устойчивым в жизни, не обращающим никакого
внимания на то, производит он или нет благоприятное впечатление на людей,
вовсе ему ненужных. Она приблизительно так мне однажды и сказала:
- Есть что-то непозволительное, противоестественное, в двух людях,
когда он - весь в высоких мыслях, витает, ничего вокруг себя не видит,
ступает во все лужи, садится мимо стула, сморкается в чайную салфетку, а
она - все в уме высчитывает, сколько что стоит, и не текут ли калоши, и ах!
завтра за квартиру платить, и еще что-нибудь. Мужчина должен быть трезвым,
если надо - толкнуть соседа, чтобы самому пройти. Женщина - вы может быть
думаете, она должна быть вроде птицы? Нет, вовсе нет. Но если у нее есть
талант или хотя бы душа - она спасена.
Так она сказала мне однажды. И в тот день, когда она вечером ушла
одна - чего никогда не делала, - я вспомнила эти ее слова и подумала, что
обмануть одинаково легко и того, кто витает, попадает впросак, ведет себя
совершенным олухом, и того, кто трезвым, плотным естеством любит жизнь,
которая ему отвечает тем же.
Она ушла вечером. Павел Федорович был в клубе. Она не сказала, куда
идет. Вернулась она скоро, часов в одиннадцать, далеко побывать она не
могла, может быть, она каталась в Булонском лесу, может быть, как маленькая
швейка, просидела в угловом кафе. Она прошла к себе в комнату. Обыкновенно в
это время я еще не спала, но в тот вечер мне нездоровилось и я прилегла.
Услышав, что она у себя, я накинула халат и в мягких туфлях побежала
спросить, не хочет ли она в постель чаю. Я постучала в дверь, и так как мне
никто не ответил, неслышно вошла. Мария Николаевна сидела на стуле, у
туалета, и плакала.
С дикой силой я кинулась к ней, не понимая, что делаю, что плачу тоже.
Я схватила ее за руку, а другой рукой обняла ее и залила ее платье слезами.
Она закрыла лицо рукой. Грудь моя разрывалась, я ничего не могла высказать.
Наконец, она отвела мое лицо, посмотрела мне в глаза. Я почувствовала, что
сейчас она мне скажет... что она не может дольше скрывать. О, как я хотела
этого, как хотела! Но она просто улыбнулась мне.
- Выпьем чаю, - сказала она, - и все пройдет. - И большой розовой
пуховкой она обмахнула мне и себе еще влажные глаза.
Через час я была у себя, одна. Ну, вот, она плакала. Довольно. Помимо
меня совершилось то, о чем я мечтала. Она плакала, она страдала, она не была
счастлива.
Но на следующий день - какой-то особенно хлопотливый и перегруженный, глядя
на нее, такую ровную, спокойную, неомраченную, я сама не верила себе,
я, чем дальше уходил тот вечер, тем больше начинала сомневаться - да видела
ли я ее слезы? Да может быть, их вовсе не было, а была только усталость?
Или, может быть, она плакала совсем от других причин, ничего общего не
имевших ни с Бером, ни с Павлом Федоровичем. Может быть, она потеряла свой
любимый браслет или получила из Москвы грустные от родных вести?
Через неделю в зале Гаво она пела.
Мне сшили голубое, открытое платье, парикмахер причесал мои жидкие,
сухие волосы, стараясь придать им жизнь и блеск. Мария Николаевна была
необыкновенно хороша в белом платье, с черной косой, положенной вокруг
головы. Платье ее, по тогдашней послевоенной моде, не застегивалось, а
как-то завертывалось и завязывалось, и это очень ее смешило. "Ну что бы
было, - говорила она Павлу Федоровичу, когда мы ехали в автомобиле, - если
бы твои брюки заворачивались таким конвертом? Что бы ты сказал?"
В пыльной артистической нас встретили какие-то люди с цветами;
антрепренер, у которого борода была в этот день выкрашена почти что в синий
цвет и свернута на сторону, ахнул, когда увидел Травину. Потом он увидел
меня.
- Как вы... молоды! - прохрипел он с восторгом. Да, я была молода. А
больше ничего про меня сказать было невозможно.
И вот мы вышли. Она - впереди, я - сзади, мимо первого ряда сидящих на
эстраде, которые, как и те, в зале, конечно, смотрели мимо меня, на нее. Я
всегда аккомпанировала ей наизусть. Мне пришло в голову, что если бы я
аккомпанировала ей по нотам, то за мной бы шел еще кто-нибудь, скажем,
какая-нибудь барышня, ну хотя бы в розовом платье, и она, присев рядом со
мной на стул, переворачивала бы мне страницы. То есть была бы при мне
приблизительно тем, чем я была при Марии Николаевне. Но я играла наизусть, и
нас было двое. Нас было двое на эстраде, и у меня было такое впечатление,
что нас двое в зале. Я знала, что Павел Федорович прошел в первую с правой
стороны ложу, где сидели знакомые. Зал был совершенно полон. Но я все-таки
чувствовала, что нас двое. Это ощущение продолжалось, вероятно, минуту: от
того, как стихли аплодисменты, и до того, как внезапно, в первом ряду, я
увидела Бера.
Он смотрел на нее, он был бледен, как его белая фрачная грудь. Нас было
теперь трое. Я взяла первый аккорд. Мария Николаевна смотрела поверх зала.
Но я угадала, что она знает, что он здесь. И пусть она не глядит на него,
она все равно его видит.
VII
Наступила зима. После первого концерта было еще два; Мария Николаевна к
декабрю получила два ангажемента: один в Америку, на концертное турне,
другой - в Милан, в "Скалу". Она теперь была так тесно и плотно окружена
людьми, что мы оставались вдвоем с ней только утром, до завтрака, когда она
занималась, иногда неодетая, а с Павлом Федоровичем она бывала наедине
только поздно ночью, когда они возвращались откуда-нибудь - из гостей, из
театра, из ночного ресторана: втроем же, как бывало когда-то, мы теперь не
были никогда.
Появилось такое множество старых знакомых: и дельцов, одной породы с
Павлом Федоровичем, и приятельниц-актрис, и светских женщин, и какой-то
стареющей молодежи, и даже иностранцев.
За завтраком всегда бывал кто-нибудь, к обеду - если Травины обедали
дома - приходило порой до пяти-шести человек. Кое-кто бывал изо дня в день,
другие менялись. Я иногда даже не знала: кто они? как их зовут? Выныривали
москвичи (Павел Федорович был москвич); они съезжались в тот год в Париж, и
дом Травиных был одним из первых для них домов.
Вечерами шла иногда в кабинете Павла Федоровича крупная игра, часов до
восьми утра, так что я просыпалась от громких и сиплых прощальных возгласов
в передней, когда табачный дым проникал, наконец, и ко мне в комнату,
расстелившись по всей травинской квартире. Павел Федорович осторожно шел в
ванную и потом ложился где-нибудь на диване, спал до часу, завтракал и ехал
к себе в контору - продавать и покупать русские лес, нефть, уголь, золото словом,
все то, чего уже не существовало, но что ему хотелось, чтобы было,
как когда-то, когда он служил в продовольственном "главке", в Петербурге, и
там управлял партиями керосина, спичек и соли, которых было ровно столько,
чтобы их поделить между собою и несколькими подчиненными. И опять он
совершенно не думал о том: честно или бесчестно, "по-божески" выходит или
"не по-божески". Жизнь текла, быстрая, мутная. В этой мутной воде он плыл...
Каждый день появлялись у нас новые люди - молодые, старые, богатые или
уже просадившие на какой-нибудь афере свое богатство; женщины,
преимущественно красивые, мужчины, - искренно или нет - взиравшие на
Травину, как на божество, но среди этого потока я не увидела того, кого,
казалось, так было бы легко Марии Николаевне ввести в свой дом, я не увидела
Андрея Григорьевича Бера. И из этого я поняла, что Бер Павлу Федоровичу
известен и что в доме Травиных он появиться не может, как не мог появиться в
нем в Петербурге.
Мне стало ясно, что Андрей Григорьевич не первый год играл в жизни
Марии Николаевны какую-то роль, и роль эта была когда-то настолько Павлу
Федоровичу понятна, что Беру вход к Травиным оказался закрыт - иначе, если
бы они не были знакомы или Павел Федорович ничего бы не подозревал, Андрей
Григорьевич бывал бы у них наравне с другими мужчинами. Мне постепенно стало
ясно, что еще в Петербурге Бер стал тайной Марии Николаевны, и теперь она не
открывала Травину его пребывание в Париже. Она молчала. Она много молчала.
Она как будто радовалась, что вокруг нее говорят, шумят, хохочут другие и
дают ей возможность почти не говорить.
Ни телефонных звонков, ни приходов Бера больше не было. Жизнь Марии
Николаевны была заполнена пением, развлечениями, женскими заботами о своей
внешности, - казалось, у нее не могло быть ни возможности, ни времени
видеться с ним, и несмотря на это я не сомневалась, что они видятся. Почему?
У меня не было никаких доказательств. На первом концерте он сидел в партере
и не пришел за кулисы, на втором и третьем я его не видела. Однажды Мария
Николаевна получила по почте письмо, которое сейчас же сама сожгла в никогда
не топившемся камине и пепел (вероятно, была закрыта труба) разлетелся по
всей комнате. Днем она почти ежедневно выходила - ненадолго, но делала это
вопреки всему. Она стала какой-то тихой, тень беспокойства изредка наплывала
на ее лицо. И вот теперь она отказывалась ехать в Америку и в Милан.
"Да ведь Бер в Париже!" - захотелось мне крикнуть Павлу Федоровичу,
когда я увидела, что он сделал удивленное лицо.
- Маша, да почему же? Ведь это то, о чем ты всегда мечтала. Ты
подумай... Не хочешь?
Она мотнула головой. Бывшие тут же "свои люди", т.е. совершенно всем
нам чужие четыре господина, разахались.
Я пошла в кабинет Павла Федоровича и долго сидела там, глядя в какую-то
книгу, думая о своем, Америка, Милан - это был тот блеск, к которому она
стремилась в России, она отказывалась от него ради любви. Она хотела быть
вместе, рядом с тем человеком, которого она любила, который приехал за ней в
Париж. Быть вместе. Ни я, ни моя мать никогда ни с кем не были вместе. Она
отказывалась от славы ради каких-то коротких, тайных свиданий. С кем? Кто
был этот Бер? Почему он открыто не отнимал ее у Павла Федоровича? Чего они
ждали?
На все это ответа у меня еще не было. Пока я знала только одно: я
открыла уязвимость Марии Николаевны, я знала, с какой стороны нанесу ей
удар. За что? За то, что она одна, а таких, как я, тысячи, за то, что мне не
идут ее перешитые платья, так ее красившие, за то, что она не знает, что
такое бедность и стыд, за то, что она любит, а я даже не понимаю, что это
такое.
- Сонечка, - сказал Павел Федорович из гостиной, где все сидели. Принесите
из среднего ящика письменного стола мои паспорта.
- Зачем? - отозвалась я, словно меня разбудили.
- Они не верят, что мне 47 лет. Говорят: больше. Хочу доказать.
Там шел пустой разговор, и она сидела там, и Травин, ничего не
подозревающий.
Я подошла к столу, выдвинула ящик. Там, действительно лежали пять
паспортов Травина в большом конверте: советский, нелегальный, украинский,
турецкий и белый. А под ними лежал револьвер. Я сейчас же задвинула ящик...
Не могу передать, до чего меня удивила эта находка. Павлу Федоровичу
совершенно не шло иметь револьвер.
Я отнесла паспорта в гостиную. Оказалось, что Травину и впрямь сорок
семь лет. На вид ему можно было дать больше. Мария Николаевна молча
улыбалась.
"Бер в Париже". Если я произнесу эти слова, Павел Федорович, пожалуй,
убьет меня из этого револьвера. Во время нашего путешествия револьвера не
было. Из Константинополя мы ехали - я сама укладывала чемоданы Павла
Федоровича - револьвера не было. Он купил его в Париже. Когда? Зачем?
А в гостиной все продолжался бессмысленный разговор. В одиннадцатом
часу приехала приятельница Марии Николаевны с мужем, и они увезли Травину
куда-то. Павел Федорович с тремя гостями сели за молчаливый покер, а я
осталась с четвертым гостем, пожилым, лысым человеком, которого звали Иван
Лазаревич Нерсесов. Он курил, я сидела и ждала, когда он уйдет. В покер он
играть не любил, играл в "железку", любил летать на аэроплане (что тогда
было сравнительной редкостью), был вдов и жил в собственном доме, недалеко
от нас.
Он молчал и курил с ленивым, восточным забвением всего на свете; его
полусонные глаза смотрели на меня, как мне казалось, меня не видя.
- Очень трудно, - сказал он вдруг.
- Что трудно?
- Очень трудно, - повторил он. - Рано лечь, рано встать. Привычка
плохая - ночь сидеть. Пить. Есть. Не ходить гулять. Лежать.
- Да, - ответила я.
- Воздух, - сказал он опять. - Солнце. Когда-то любил. Теперь забыл.
- Вам бы кальян курить, - сказала я. - Вы пробовали?
Он утвердительно прикрыл глаза.
- Поедем, - сказал он, когда мне, наконец, показалось, что он
задремал. - Павел Федорович, отпустите барышню со мной.
Павел Федорович сидел к нам спиной и не обернулся.
- Ррради Бога, ррради Бога! - он в это время что-то соображал. - Куда?
Ехать? Сонечке? Сонечка, а вам разве хочется?
Я была еще неодета, когда Павел Федорович вошел ко мне и, не обращая
никакого внимания на то, что я закрыла от него свои плечи, сказал:
- Он абсолютно приличный человек. Только не пейте слишком много, а то
вас будет тошнить. Он абсолютно приличный человек. И очень скучный.
Потанцуйте с ним.
Нерсесов вывел меня к автомобилю. Шофер проснулся. Мы сели. На мне было
мое голубое платье.
- Вы милая, очень милая. Такая некрасивая и такая милая, - сказал он. Такая
маленькая и такая дурненькая.
И он засмеялся. Засмеялась и я.
Мы приехали в модный в то время ресторан, сейчас же начался длинный,
изысканный и непереваримый ужин. Я пила. Нерсесов пил. Зачем я была ему
нужна? Он, вероятно, не задумался над этим. Может быть, он был добр, и ему
стало меня жалко. Или ему хотелось убить еще одну бессонную ночь? Я не умела
ни душиться, ни пудриться, лакеи смотрели на меня с состраданием.
- И вы никогда ни в кого не были влюблены, Танечка? - спрашивал
Нерсесов. Я вспоминала свою жизнь, Евгения Ивановича, который уехал и не
вернулся, полузнакомое ласковое лицо в вагоне между Петербургом и Москвой,
которое я больше не видела, моего первокурсника в Ростове, над которым так
посмеялась Мария Николаевна. И это было все.
- Не Танечка, а Сонечка, - отвечала я на это и опять пила.
- Вас надо выдать замуж, голубушка, - говорил он, - и чтобы были
детки...
- Не Олечка, а Сонечка, - отвечала я на это и смеялась сама над собой.
Поздно, перед самым рассветом, он довез меня до дому, поцеловал мне
руку и поблагодарил меня "за веселую кабацкую ноченьку". Не сразу нашла я
звонок; когда парадная дверь отворилась, мне показалось, что в темноте
кто-то есть. Я стала искать выключатель. Я чувствовала, что совсем близко от
меня кто-то стоит, и мне становилось страшно. Дверь на улицу я оставила
открытой. Внезапно кто-то вышел и закрыл ее снаружи. Я зажгла свет.
Наверху гости уже разошлись. Мария Николаевна еще не возвращалась.
Павел Федорович сидел один посреди гостиной. Было накурено, ковер был снят.
- Почему вы не спите? - спросила я.
- Не хочется, - ответил он. - Ну как вы веселились?
Но я вдруг всхлипнула.
- Ррради Бога, ррради Бога! - закричал он, как давеча, когда что-то
соображал во время карт. - Идите скорее спать. Вам надо выспаться.
И он вытолкал меня за дверь так, будто боясь, что я сейчас скажу
что-нибудь лишнее.
VIII
Может быть, если бы Мария Николаевна в те недели переменилась лицом и
душой, страдала бы, да так, чтобы это все видели, и я в том числе, если бы
она заболела, лишилась голоса, - не знаю, может быть, с меня было бы этого
достаточно. Но кроме пришедшей к ней какой-то тихости да изредка
беспокойного взгляда, я не замечала ничего. Опять она была мила и
внимательна к Павлу Федоровичу, опять занималась старательно и много,
временами ослепительно хорошела и самоуверенно и вольно продолжала свою
жизнь. И я чувствовала, что я все больше и больше стараюсь перед ней, а она
растет, как певица, и подходит, и внешне и
...Закладка в соц.сетях
