Жанр: Электронное издание
Austen7
... она почувствовала к нему жалость, от
души пожелала ему счастья. Но былое расположение не могло возвратиться. Ничто не
могло представить его поведение с Марианной безукоризненным, его самого -
незапятнанным. Ничто не могло изгладить памяти о том, сколько та из-за него
страдала, или искупить его поступка с Элизой. А потому ничто не могло возвратить
ему прежнего места в ее сердце или повредить интересам полковника Брэндона.
Если бы миссис Дэшвуд выслушала историю Уиллоби, как ее дочь, из его уст, если
бы она своими глазами видела его муки и попала под чары его облика и пылкости,
возможно, ее сострадание было бы гораздо глубже. Но Элинор, пересказывая его
оправдания, и не могла, и не хотела вызвать у матери те же чувства, какие в
первые часы испытывала сама. Размышления вернули ей способность судить здраво и
заставили более трезво взглянуть на то, чего Уиллоби заслужил своими поступками.
Вот почему она старалась ограничиться одной правдой и представить лишь те
извинения, на которые он имел право, не приукрашивая их нежным сочувствием,
которое могло бы дать пищу фантазии.
Вечером, когда они вновь сидели в гостиной втроем, Марианна сама заговорила о
нем. Но не без усилий, с тем беспокойством, с тревожной задумчивостью, какие уже
некоторое время сквозили в ее позе, а теперь вызвали краску на ее лице и
прерывистость в голосе.
- Я хочу заверить вас обеих,- сказала она,- что вижу все так... как вы того
хотели бы.
Миссис Дэшвуд уже готова была перебить ее, приласкать успокоить, но Элинор,
которая желала узнать истинные мысли сестры, поспешила сделать матери умоляющий
знак молчать. Марианна, запинаясь, продолжала:
- Для меня большое облегчение... Все, что Элинор рассказала мне утром... Я
услышала то, что больше всего хотела услышать...- На несколько секунд голос
перестал ей повиноваться, но она опомнилась и добавила уже гораздо спокойнее:-
Теперь я всем довольна и не хочу никаких перемен. Я уже не могла бы найти с ним
счастье, узнав все это, как неизбежно узнала бы. У меня не осталось бы доверия,
уважения. Прежние чувства уже не вернулись бы.,.
- Я знаю это, знаю! - вскричала ее мать.- Быть счастливой с распутным повесой! С
тем, кто сгубил душевный мир самого дорогого из наших друзей и лучшего человека
на свете! О нет! Сердце моей Марианны не нашло бы счастья с подобным мужем! Ее
совесть, ее чувствительная совесть испытывала бы все угрызения, на которые он
оказался не способен!
Марианна вздохнула и повторила:
- Я не хочу никаких перемен.
- Ты смотришь на случившееся,- сказала Элинор,- именно так, как того требуют
ясный ум и здравый смысл. Думаю, ты не хуже меня видишь не только в этом, но еще
во многом другом достаточно причин полагать, что твой брак с ним обрек бы тебя
на всевозможные разочарования и горести, в которых любовь служила бы тебе плохой
поддержкой, тем более такая неверная, как его. Если бы вы поженились, бедность
навсегда осталась бы вашим уделом. Он сам называл себя мотом, и все его
поведение свидетельствует, что умение себя ограничивать - слова, ему
неизвестные. Его вкусы и твоя неопытность при малом, очень малом доходе вскоре
неизбежно навлекли бы на вас беды, которые не стали бы для тебя легче оттого,
что прежде ты ни о чем подобном представления не имела. Я знаю, твои достоинство
и честность, когда ты поняла бы ваши обстоятельства, заставили бы тебя экономить
на всем, на чем возможно. И, пожалуй, пока ты лишала бы удобств и удовольствий
только себя, это бы тебе дозволялось. Но более?.. И как мало одни лишь твои
старания могли бы поправить дела, уже безнадежно запутанные до вашего брака! А
если бы ты попыталась, пусть по велению необходимости, ограничить его
развлечения, то, вернее всего, не только не сумела бы возобладать над столь
эгоистичными чувствами, но и заметно утратила бы власть над его сердцем,
заставила бы его пожалеть о женитьбе, которая навлекла на него столько
трудностей.
Губы Марианны задрожали, и она тихо повторила: "Эгоистичными?" - тоном, который
подразумевал: "Ты правда считаешь его эгоистом?"
- Все его поведение,- твердо ответила Элинор,- с самого начала и до конца
питалось себялюбием. Себялюбие сначала толкнуло его играть твоими чувствами, и
оно же, когда в нем пробудилась взаимность, внушило ему мысль откладывать
решительное объяснение, а затем и вовсе заставило покинуть Бартон. Собственное
его удовольствие или собственное его благо - вот чем в каждом случае
определялись его поступки.
- Это правда. О моем счастье он никогда не заботился.
- Сейчас,- продолжала Элинор,- он сожалеет о том, что сделал. Но отчего? А
оттого, что обнаружил, как мало радости это ему принесло. Счастья он не нашел.
Теперь дела его приведены в порядок, он более не страдает от недостатка денег и
думает лишь о том, что женился на женщине с не столь приятным характером, как
твой. Но разве отсюда следует, что он был бы счастлив, женившись на тебе? Только
причины оказались бы иными. Тогда бы он страдал из-за денежных затруднений,
которые сейчас считает пустяками, потому лишь, что они ему более не угрожают. У
него была бы жена, на характер которой ему не приходилось бы жаловаться, но он
всегда был бы в стесненных обстоятельствах, был бы беден; и, вероятно, вскоре
поставил бы бесчисленные выгоды хорошего дохода и отсутствия долгов гораздо выше
даже семейного счастья, а не просто жениного нрава.
- Я в этом не сомневаюсь,- ответила Марианна,- и мне не о чем сожалеть, кроме
собственной моей опрометчивости.
- Вернее сказать, неосторожности твоей матери, дитя мое,- перебила ее миссис
Дэшвуд.- Во всем виновата она!
Марианна не позволила ей продолжать. Элинор, радуясь тому, что обе поняли свои
ошибки, испугалась, как бы мысли о прошлом не поколебали твердости сестры, и
поспешила вернуться к теме их разговора.
- Мне кажется, один вывод из случившегося сделать можно: все беды Уиллоби
явились следствием первого нарушения законов добродетели, того, как он поступил
с Элизой Уильямс. Это преступление стало источником всех остальных, пусть и
меньших, а также и причиной его нынешнего недовольства жизнью.
Марианна согласилась с большим чувством, а ее мать воспользовалась случаем
перечислить все достоинства полковника Брэндона и все причиненные ему несчастья,
говоря с тем жаром, какой порождают дружба и заветные замыслы. Однако, судя по
лицу Марианны, она почти ничего не услышала.
Как и опасалась Элинор, в последующие два-три дня в здоровье Марианны перемен к
лучшему не произошло, но решимость ей не изменила,- она по-прежнему старалась
казаться веселой и спокойной, и ее сестра без особой тревоги положилась на
целительную силу времени.
Миссис Кэри привезла Маргарет домой, и семья, наконец воссоединившись, вновь
повела тихую жизнь в коттедже, если и не взявшись за обычные свои занятия с
особым усердием, как в свои первые дни в Бартоне, то, во всяком случае,
намереваясь в будущем вновь всецело посвятить себя им.
Элинор все с большим нетерпением ожидала каких-нибудь известий об Эдварде. После
отъезда из Лондона она ничего о нем не слышала - ничего нового о его планах и
даже ничего о том, где он теперь находился. Из-за болезни Марианны она
обменялась несколькими письмами с братом, и его первое содержало фразу: "Мы
ничего не знаем о нашем злополучном Эдварде и не смеем наводить справки на столь
запретную тему, однако полагаем, что он еще в Оксфорде". Вот и все, что она
сумела извлечь из этой переписки, ибо ни в одном из последующих писем его имя
более не упоминалось. Однако ей недолго пришлось страдать от неведения о его
судьбе.
Как-то утром их слуга отправился с поручениями в Эксетер. По возвращении,
прислуживая за столом, он ответил на все вопросы своей госпожи, касавшиеся этих
поручений, а затем добавил уже от себя:
- Вам, наверное, известно, сударыня, что мистер Феррарс женился?
Марианна судорожно вздрогнула, устремила взгляд на Элинор, увидела, что та
бледнеет, и откинулась на спинку стула в истерике. Миссис Дэшвуд, отвечая слуге,
невольно взглянула в ту же сторону и была поражена, догадавшись по лицу Элинор,
как глубоко и давно она страдала, а мгновение спустя, еще более расстроенная
слезами Марианны, уже не знала, к кому их своих девочек кинуться на помощь
первой.
Слуга, увидевший только, что мисс Марианне дурно, сообразил позвать горничную, и
та с помощью миссис Дэшвуд увела ее в гостиную. Однако там Марианна почти
успокоилась, и миссис Дэшвуд, оставив ее попечениям Маргарет и горничной,
поспешила к Элинор, которая, хотя все еще пребывала в сильном волнении, однако,
настолько опомнилась и овладела своим голосом, что уже начала расспрашивать
Томаса об источнике его сведений. Миссис Дэшвуд немедля занялась этим сама, а
Элинор могла просто слушать, не принуждая себя говорить.
- Кто вам сказал, Томас, что мистер Феррарс женился?
- Да я сам, сударыня, видел мистера Феррарса нынче утром в Эксетере и его
супружницу, мисс то есть Стил. Их коляска остановилась перед гостиницей "Новый
Лондон", а я как раз туда шел: Салли из Бартон-парка просила меня передать
весточку ее брату, он там в форейторах служит. Прохожу я, значит, мимо коляски,
да и подними голову. Ну, и сразу узнал младшую мисс Стил. Снял я шляпу-то, а она
меня узнала, окликнула, справилась о вашем здравии, сударыня, и о барышнях, а о
мисс Марианне особливо, и приказала мне передать вам поклоны от нее и от мистера
Феррарса с самыми лучшими, значит, пожеланиями и как они сожалеют, что у них нет
времени заехать навестить вас, потому что им надо торопиться, путь им еще
неблизкий, но только вскорости они назад поедут и уж тогда обязательно сделают
вам визит.
- Но сказала она вам, что вышла замуж, Томас?
- Да, сударыня. Улыбнулась и говорит: дескать, с тех пор, как была в здешних
краях последний раз, имя она свое, значит, сменила. Она ж всегда была барышня не
гордая, и поболтать не прочь, и очень даже обходительная. Так я взял на себя
смелость, пожелал ей счастья.
- А мистер Феррарс был с ней в коляске?
- Да, сударыня. Сидел в глубине, откинувшись. Только он на меня и не посмотрел.
Да и то, он же всегда был джентльмен не из разговорчивых.
Сердце Элинор без труда объяснило его нежелание беседовать с их слугой; и миссис
Дэшвуд, вероятно, пришла к тому же выводу.
- И с ними больше никого не было?
- Нет, сударыня, Они вдвоем ехали.
- А откуда, вы не знаете?
- Да прямехонько из Лондона, так мисс Люси... миссис Феррарс мне, значит,
сказала.
- И направлялись дальше на запад?
- Да, сударыня, только ненадолго. Они скоро назад собираются и уж тогда
непременно сюда завернут.
Миссис Дэшвуд поглядела на дочь, но Элинор твердо решила, что их можно не ждать.
В этом поручении она узнала всю Люси и не сомневалась, что Эдвард никогда к ним
не поедет. Она вполголоса заметила матери, что, вероятно, они направлялись в
окрестности Плимута к мистеру Прэтту.
Томас, видимо, рассказал все, что знал. Однако глаза Элинор говорили, что ей
хотелось бы услышать еще что-нибудь.
- А вы видели, как они уехали?
- Нет, сударыня. Лошадей перепрягать привели, но я-то мешкать не стал, боялся,
что и так припоздаю.
- Миссис Феррарс выглядела здоровой?
- Да, сударыня, и сказала, значит, что чувствует себя бесподобно. На мои-то
глаза она всегда была очень красивой барышней, ну, и вид у нее был предовольный.
Миссис Дэшвуд не сумела придумать больше ни единого вопроса, и вскоре Томаса,
как и скатерть, отправили за ненадобностью на кухню. Марианна уже прислала
сказать, что больше не в состоянии проглотить ни кусочка. Миссис Дэшвуд и Элинор
потеряли всякое желание есть, а Маргарет могла почесть себя счастливой, что
вопреки всем тревогам, которые в последнее время выпали на долю ее старших
сестер, и стольким причинам, лишавшим их всякого аппетита, ей лишь в первый раз
довелось остаться без обеда.
Когда подали десерт и вино, миссис Дэшвуд с Элинор, сидевшие за столом одни,
долго хранили задумчивое молчание. Миссис Дэшвуд опасалась сказать что-нибудь
невпопад и не решалась предложить утешения. Теперь она обнаружила, как глубоко
заблуждалась, поверив спокойствию Элинор, и справедливо заключила, что та
намеренно была весела в своих письмах, чтобы избавить ее от лишних терзаний,
когда она так тревожилась за Марианну. Она поняла, что старшая дочь заботливо
постаралась внушить ей, будто чувство, которое в свое время она поняла столь
верно, было якобы совсем не таким сильным, как ей представлялось,- и каким оно
оказалось теперь. Ее мучил страх, не была ли она несправедливой,
невнимательной... нет, даже недоброй к своей Элинор; не заставило ли горе
Марианны, потому лишь, что было более явным, более бросалось в глаза,
сосредоточить всю ее материнскую нежность на ней и понудило забыть, что Элинор,
быть может, страдает почти так же, причем, бесспорно, гораздо менее по своей
вине и с куда большей стойкостью.
Глава 48
Теперь Элинор постигла разницу между ожиданием тягостного события, каким бы
неизбежным ни считал рассудок его свершение, и самим свершением. Теперь она
поняла, как вопреки самой себе, пока Эдвард оставался свободен, лелеяла надежду,
что какая-нибудь помеха воспрепятствует его браку с Люси, что собственная его
решимость, вмешательство друзей, более выгодная партия для его нареченной так
или иначе поспособствуют счастью их всех. Но теперь он был женат, и ока упрекала
свое сердце за тайные чаяния, которые столь усугубили боль от рокового известия.
Что он женился так скоро, еще до того (полагала она), как принял сан, а
следовательно, и до того, как мог получить приход, сначала несколько ее удивило.
Но вскоре она поняла, сколь естественно было, что Люси в неусыпных заботах о
своем благополучии поспешила связать его с собой неразрывными узами, не считаясь
ни с чем, кроме страха перед отсрочкой. И они поженились, поженились в Лондоне,
а теперь торопились к ее дяде. Что должен был перечувствовать Эдвард, находясь в
четырех милях от Бартона, увидев слугу ее матери, услышав, какой привет посылает
им Люси!
Вероятно, они в скором времени поселятся в Делафорде. Делафорд... место,
которое, словно нарочно, по стольким причинам приковывало ее интерес, которое
она желала бы увидеть и так хотела не видеть никогда! Она на мгновение
представила их в подновленном для них доме при церкви, представила себе Люси,
деятельную, ловкую хозяйку, соединяющую стремление выглядеть не хуже людей с
самой скаредной экономностью, стыдящуюся, как бы другие не проведали о том, что
они во всем себя урезывают, своекорыстную в каждой мысли, втирающуюся в милость
к полковнику Брэндону, к миссис Дженнингс, к каждому мало-мальски богатому
знакомому. А Эдвард... но она не знала, ни что она видит, ни что желала бы
увидеть. Он счастлив... он несчастен... Ничто ни на йоту не утоляло ее боли, и
она отгоняла от себя все его образы.
Элинор питала тайную надежду, что кто-нибудь из знакомых в Лондоне напишет им,
оповещая о происшедшем, и сообщит подробности, но дни шли и не приносили ни
писем, ни иных новостей. Не зная, в чем их, собственно, винить, она сердилась на
всех отсутствующих друзей. Все они не желали ни о ком думать, кроме себя, все
были ленивы.
- Мама, когда вы напишете полковнику Брэндону? - Вопрос этот был порожден
снедавшим ее нетерпением узнать хоть что-нибудь.
- Я написала ему, моя девочка, на прошлой неделе и жду не столько ответа от
него, сколько его самого. Я настойчиво приглашала его погостить у нас и не
удивлюсь, если он сегодня же войдет в гостиную - или завтра, или послезавтра.
Это было уже кое-что: у ее ожиданий появилась цель - полковник Брэндон,
несомненно, должен звать многое.
Едва она успела об этом подумать, как ее взгляд привлекла фигура всадника за
окном. Он остановился у их калитки. Какой-то джентльмен... конечно, полковник!
Сейчас она узнает все новости - при этой мысли ее охватил трепет. Но... нет, это
не полковник Брэндон! И осанка не его и рост... Будь это возможно, она сказала
бы, что видит Эдварда. Она всмотрелась пристальнее. Он спешился. Нет, она не
может так ошибаться, это правда Эдвард! Она отошла от окна и села. "Он приехал
от мистера Прэтта нарочно, чтобы увидеть нас. Я сумею сохранить спокойствие, я
не потеряю власти над собой!"
Мгновение спустя она заметила, что и остальные поняли свою ошибку. Ее мать и
Марианна переменились в лице, обе посмотрели на нее и что-то зашептали друг
другу. Она отдала бы весь мир за силы произнести хоть слово, объяснить им, как
ей хочется, чтобы в их обхождении с ним не проскользнуло и тени холодности или
осуждения. Но говорить она не могла, и ей оставалось лишь положиться на чуткость
их сердца.
Вслух никто ничего не сказал, я они в молчании ожидали, когда их гость войдет.
Песок дорожки заскрипел под его ногами, секунду спустя его шаги послышались в
коридоре, а еще через секунду он предстал перед ними.
Лицо его, когда он вошел, не показалось особенно счастливым даже Элинор. Он
побледнел от волнения, судя по его виду, опасался, как будет встречен, и
сознавал, что не заслуживает ласкового приема. Однако миссис Дэшвуд, надеясь,
что угадала желания дочери, которым с обычным жаром решила в эту минуту
следовать во всем, поглядела на него с нарочитой приветливостью, протянула ему
руку и пожелала всякого счастья.
Он покраснел и пробормотал что-то невразумительное. Губы Элинор двигались в такт
движениям губ ее матери, и она пожалела только, что вслед за той не пожала ему
руки. Но было уже поздно, и, постаравшись придать своему лицу невозмутимое
выражение, она снова села и заговорила о погоде.
Марианна выбрала стул в уголке, чтобы скрыть свое расстройство, а Маргарет,
понимая кое-что, хотя и не все, почла необходимым принять вид гордого
достоинства, села в стороне от Эдварда и хранила надменное молчание.
Когда Элинор кончила радоваться тому, какая солнечная выдалась весна, наступила
ужасная пауза. Ей положила конец миссис Дэшвуд, которая вынудила себя питать
надежду, что миссис Феррарс он оставил в добром здравии. Эдвард с некоторой
торопливостью подтвердил это.
Последовала еще одна пауза.
Элинор, собрав все свои силы и страшась звука собственного голоса, заставила
себя сказать:
- Миссис Феррарс сейчас в Лонгстейпле?
- В Лонгстейпле? - повторил он с растерянным видом.- Нет, моя мать в Лондоне.
- Я хотела,- сказала Элинор, беря со столика чье-то рукоделие,- осведомиться о
миссис Эдвард Феррарс.
Она не осмелилась поднять на него глаза, но ее мать и Марианна обе посмотрели на
него. Он снова покраснел, замялся, поколебался и, наконец, нерешительно
произнес:
- Быть может, вы имеете в виду... моего брата... вы имеете в виду миссис Роберт
Феррарс?
- Миссис Роберт Феррарс? - повторили Марианна и ее мать в полном изумлении.
Элинор не могла произнести ни звука, но теперь и ее глаза устремились на него с
тем же нетерпеливым удивлением. Он встал, отошел к окну, видимо, не зная, что
делать, взял лежавшие там ножницы и принялся беспощадно портить их вместе с
футлярчиком, кромсая этот последний, а сам довольно-таки бессвязно объяснял:
- Быть может, вам неизвестно... не знаю, слышали ли вы, что мой брат недавно
сочетался браком с... с младшей... с мисс Люси Стил.
Последние его слева были в неописуемом изумлении повторены всеми, кроме Элинор,
которая только ниже опустила голову над рукоделием, вся во власти такого
волнения, что почти не понимала, где она и что с ней.
- Да,- продолжал он.- Они поженились на прошлой неделе и уехали в Долиш, где
сейчас и находятся.
Элинор не выдержала. Она почти выбежала из комнаты и, едва притворив за собой
дверь, разразилась радостными слезами, которые никак не могла унять. Эдвард,
который до этой минуты смотрел на что угодно, кроме нее, тем не менее увидел,
как она поспешила вон из комнаты, и, быть может, заметил или даже услышал, какое
впечатление произвела на нее его новость. Во всяком случае, он сразу погрузился
в глубокую задумчивость, из которой его не могли вывести ни восклицания, ни
вопросы, ни ласковые увещания миссис Дэшвуд. В конце концов, ни слова не говоря,
он ушел от них и направил свои стопы к деревне, оставив их в полном недоумении
строить всяческие догадки о том, каким образом произошла столь внезапная и столь
замечательная перемена в его положении.
Какими бы необъяснимыми ни представлялись обстоятельства его освобождения всей
семье, одно было ясно: Эдвард обрел свободу, а как он намеревался ею
распорядиться, все без труда предвидели. Черпая на протяжении четырех лет
радости одной опрометчивой помолвки, заключенной без согласия его матери,
теперь, когда она оказалась расторгнутой, он, разумеется, должен был
незамедлительно заключить другую.
В Бартон его привела самая простая причина. Он всего лишь хотел просить у Элинор
ее руки. А памятуя, что он не был столь уж неопытен в подобных делах, может
показаться странным, отчего им овладела такая стеснительность и ему
потребовалось столько поощрения и свежего воздуха.
Однако о том, как скоро он догулялся до необходимой решимости, как скоро ему
представился случай пустить ее в ход, как он объяснился и какой ответ получил,
рассказывать особой нужды нет. Достаточно, что спустя три часа после его
приезда, когда в четыре все они сели за стол, он уже добился согласия своей
избранницы, заручился благословением ее матери и теперь не только получил права
восхищенного жениха, но, и правда, совсем искренне считал себя счастливейшим из
людей. И, что ни говори, причин радоваться у него было больше, чем у многих
других, оказавшихся в том же положении. Ведь не только торжество влюбленного,
который встретил взаимность, переполняло его сердце восторгом и озаряло все
вокруг ясным светом. Ему не в чем было себя упрекнуть, и все же он избавился от
давно опостылевших уз, связывавших его с той, к кому у него уже несколько лет не
оставалось никакого нежного чувства, и тотчас обрел твердую надежду на союз с
другой, о котором он в отчаянии, конечно, запретил себе и мечтать, едва увидел в
нем венец всех своих желаний. Он не просто избавился от сомнений, от страха
перед отказом, но был вознесен из пучины горести на вершины упований. И говорил
он об этом с такой искренней признательностью судьбе, с такой веселостью и
бурностью, каких его друзья прежде в нем не наблюдали.
Сердце его теперь было открыто Элинор, во всех ошибках и слабостях, а о первой
мальчишеской влюбленности в Люси он говорил со всей философской мудростью
двадцати четырех лет.
- С моей стороны это было глупым пустым увлечением, объяснял он,- следствием
малого знакомства со светом и отсутствия полезных занятий. Если бы моя мать
нашла какое-нибудь поприще для приложения моих сил, когда в восемнадцать лет я
покинул Лонгстейпл, я полагаю... нет, я совершенно уверен, этого не случилось
бы. Правда, мне тогда представлялось, будто, покидая кров мистера Прэтта, я
увозил в сердце непобедимую страсть к его племяннице, но если бы нашелся
достойный предмет, достойная цель, чтобы занять мое время и на несколько месяцев
удержать меня вдали от нее, я очень скоро забыл бы эту воображаемую страсть,
особенно вращаясь в обществе, что было бы тогда неизбежно. Но мне нечем было
заняться, для меня не избрали профессии и не позволили самому ее избрать, и дома
я был обречен на полную праздность, длившуюся целый год. У меня не было даже тех
обязанностей, какие дало бы мне поступление в университет - ведь в Оксфорд я
получил разрешение поступить лишь в девятнадцать лет. Поэтому мне ничего не
оставалось, как воображать себя влюбленным, а поскольку моя мать не сделала наш
дом особенно для меня приятным и я не обрел в своем брате ни друга, ни товарища,
что могло быть естественнее частых поездок в Лонгстейпл, где я всегда чувствовал
себя дома, всегда мог быть уверен в ласковом приеме? И в том году я подолгу
гостил там. Люси, казалось, обладала всеми милыми и приятными качествами души, а
к тому же была очень хорошенькой - то есть так мне думалось тогда, когда мне не
с кем было ее сравнить. Недостатки и изъяны оставались для меня скрыты. Вот
почему наша помолвка, какой бы глупой во всех отношениях ни оказалась она
впоследствии, в то время вовсе не выглядела нелепым, непростительным безумством.
Перемена, которую всего два-три часа произвели в настроении миссис Дэшвуд и ее
дочерей, их радость и счастье были столь велики, что сулили им всем блаженства
бессонной ночи. Миссис Дэшвуд ликовала так, что не находила себе места, не
знала, как посердечнее обласкать Эдварда, как в должной мере похвалить Элинор,
как благодарить судьбу за его избавление, не раня при этом его чувствительности,
или как оставить их беседовать наедине, одновременно не лишая себя их общества и
возможности любоваться ими.
О том, как счастлива она, Марианна могла поведать лишь слезами. Волей-неволей
возникали сравнения, просыпались сожаления, и хотя ее восторг был не менее
искренним, чем любовь к сестре, он не располагал ни к веселости, ни к оживленным
разговорам.
А Элинор? Как описать ее чувства? С той минуты, когда она услышала, что Люси
вышла за другого, что Эдвард освобожден, и до минуты, когда он оправдал тотчас
вспыхнувшие надежды, одно настроение у нее сменялось другим, не принося с собой
только спокойствия. Но едва миновала и вторая минута, едва все ее сомнения и
страхи рассеялись, едва она сравнила свое нынешнее положение с тем, каким оно
представлялось ей еще утром, и, зная, что прежняя его помолвка расторгнута без
всякого ущерба для его чести, убедилась насколько он спешил без промедления
просить ее руки, изъясняясь в любви столь же нежной и постоянной, какой она
всегда ей представлялась, Элинор ощутила мучительное смятение, а собственное
счастье ее лишь угнетало. И хотя человеческая натура имеет полезное свойство
быстро привыкать ко всем переменам в лучшую сторону, потребовалось несколько
часов, прежде чем ее дух обрел некоторое спокойствие, а сердце - тихую
безмятежность.
Эдвард остался гостить в Коттедже по меньшей мере на неделю, ибо, какие бы
дру
...Закладка в соц.сетях
