Жанр: Электронное издание
Aksen14
...тно, любопытно, - проговорил Попенков. - Что ж, выходит, и встречались
вы с З.?
- Ну и встречались, ну и что ж, ну и в командировку вместе ездили, да уж год не
встречаемся, и не надо мне от него ничего, - продолжала плакать Цветкова.
- Не плачьте, родная, - сказал Попенков, обнимая Цветкову и незаметно нажимая
кнопку первого этажа, - не плачьте несчастная, очаровательная (очаровательная! - гаркнул
он, округляя глаза) женщина. Любовь без взаимности, как мне понятно, ведь это и моя жизнь,
мы с вами люди одной судьбы...
Они ехали вниз.
- Пустите меня, дурно пахнущий мужчина! - спохватилась Цветкова и нажала кнопку
своего этажа. - Вы что, обалдели?
Она попыталась выбраться из объятий Попенкова, но руки его были, как сталь. Она
почувствовала невероятную, нечеловеческую силу в его руках и даже испугалась.
- Пустите!
Вниз!
- А в случае разоблачения... вы не подумали?., эксцесс?., гнев Зинаиды... а если
обнародовать?., вот возьму и по инстанциям... а?
Вверх!
- Пустите, негодяй! Балда... ворона несчастная, - трах по щеке, - идиот... пусти, я за
себя не отвечаю... я... я в газете работаю... секретарем... возьму и фельетон про вас... какой
вы негодяй... пустите! то-то...
Вниз!
- В несчастье я... крэг, крэг, карузерс чувыть... геморроидальные узлы... как же
посмотреть?., фить, фить, рыкл, екл, а?
Вверх!
- Ничтожество... проклятое животное! Слезы не из-за вас! Мой любимый был летчик,
дважды герой! Вон с дороги!
Вниз!
- В газете... про меня?... чрык, чрык... грым фираус в скобках... почему не пощадить...
я екл бижур жирнау члок чувырь... кури-кури... слабый организм...
Вверх!
- Вы что, рехнулись? С ума сошел! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Меня не купите!
Вниз!
- Лык брутер, кикан, кикан, кикан... пощады и любви... я жажду, как орел... приказ...
литон фри ay, ay... мы улетим... фить, фить, рыкл, екл, а?... Над пепелищем, над домами...
Цветы, Марина... екл...
Вниз, вниз, она уж не владела руками, и смех ее завял, а слезы высохли, а лифт был полон
электричества, как лейденская банка, и он все проваливался, проваливался, потом взмывал в
сплошную черноту, в гиблое небо, и ей показалось, что она сама... сейчас... как ее любимый
летчик или танкист... тот, который не вернулся... сейчас - конец, но в это время Попенков
грохнулся на раскладушку и забился в судорогах.
Женщины дома № 14 учредили спасательный комитет и постановили дежурить у постели
больного.
Утром из соседнего детского сада принесли манную кашу, сливки и творог.
Товарищ З. под давлением супруги прислал врача из Кремлевки, и тот провел консилиум с
доктором Зельдовичем. Юрий Филиппович бегал в аптеку. Пугая фармацевтов формой и
надписью cito!, он получал лекарства без очереди.
Лев Устинович безвозмездно брил больного, а его дети не шумели в подъезде, а,
напротив, старались развлечь Попенкова, читали ему стихи и пели восточные песни.
Мария и Агриппина завесили лифт чистыми и художественными холстами.
- Как же будем решать с лифтом? -спросил Николай Николаевич на общем собрании
жильцов.
- Чего ж с лифтом? Куда ж теперь лифт, если в нем больной человек? Шут с ним, с
лифтом! - ответили жильцы как один человек.
- Значит, постановили - лифт остановить! - резюмировал Николай Николаевич, и
всегда строгие его глаза потеплели.
Так в доме № 14 по Фонарному переулку был остановлен лифт. На этом, пожалуй, можно
закончить вторую главу.
Воспоминания Михаила Фучиняна, водолаза
Все меня знают, я - Фучинян, а кто не знает, те узнают, а кто не хочет узнать, пусть
выйдут, а если не выйдут, тогда они меня узнают, а те, кто здесь - это мои друзья, это молодые
мужчины и ребята первый сорт. Рюмки на уровень бровей! Пошли, ребята!
Ну, хорошо, если кому-нибудь интересно, могу рассказать вам про этого типа. Только,
чур, не перебивать, а те, кто будет перебивать, пусть сразу выйдут, а то нарвутся на
неприятности.
Короче, вот моя рука, проверьте сами, тот, кто хочет. Ну, как моя рука, в порядке? Бицепс,
трицепс - все на месте? Левая такая же - вот! Короче, вот перед вами весь мой плечевой
пояс. В общем, как видите, мужчина не из последних.
Как- то вечером сидели мы с ребятами во дворе и нормально забивали козла. Игра эта не
нравится мне своей тупостью, но нравится ударом. Толик, он водителем был в Главрыбе,
воблочки как раз в тот день подкалымил кило шесть, ну, сложились мы, послали пацанов за
пивом. Притаранили пацаны два ящика пива, в общем, получается приятный тихий вечер.
Сидим нормально, козла уже по боку, рубаем воблочку, запиваем пивом, делимся опытом
Второй мировой войны.
Тут появляется эта ворона, Вениамин Попенков. Подсел, воблочку клюет, пивка кто-то
ему налил, сидит помалкивает. Чистенький сидит, не то, что в 48-м году, благоухает
одеколоном "В полет", галстук, штиблеты, будь здоров.
Я его с самого начала невзлюбил, этого крысеныша, был бы котом, слопал бы и дело с
концом, но отношения своего активно не проявлял, потому что имею принцип - живи и дай
жить другим, вон ребята скажут.
А тут что-то злость меня стала разбирать, как на него посмотрю. Ах ты, думаю,
несчастненький, убогий, бездомный, все тебя питают, все жалеют, все чего-то подбрасывают, а
ты между тем устраиваешься, грач проклятый. Тут только я подумал, что устроился этот убогий
- дай Бог каждому. Допустим, квартиры у него нет, но зато весь вестибюль в полном
распоряжении, понаставил там ширмочек, у жильцов только узкий проход от лестницы до
двери, про лифт я уж не говорю. Следующий вопрос: бабу взял себе наш горемыка самую
товаристую во всем переулке, наслаждается с ней за ширмами, да так, что всему дому на
удивление. Теперь следующее: вот я водолаз, высокооплачиваемый работник, так я за свои две
с половиной на дне Москва-реки, как краб, ворочаюсь, а он, подлюга, на поверхности в таком
костюме ходит, что мне и не снился, и запахи у них в вестибюле такие гастрономические, какие
в моем доме никогда не бывают. А так посмотришь, ходит обездоленная личность и на всех
такими глазами смотрит, будто каждый ему что-то должен. Гипноз какой-то, иллюзионист Кио,
Клео Дорогти.
Ну, в общем, злость меня взяла, и я делаю резкий поворот кругом на конфликт. В" это
время Толик Проглотилин как раз рассказывает про операцию в Цемесской бухте, а Попенков
все ему поддакивает, все кивает своим клювом. Тут я перебиваю Толика и говорю:
- А что же вы, Попенков, военным опытом не поделитесь? Небось в Ташкенте оборону
держали? Небось по урюку удары наносили?
Улыбается, подлюга, улыбается тайным, скрытым, невероятным образом.
- Ах, Миша, - говорит он мне, - вы о моей войне ничего не знаете. Ваша война уж
кончилась, а моя нет. Моя война пострашнее вашей будет.
Тут все замолчали, поняли, что начинается конфликт, все знают, что не люблю я, когда
задевают мое боевое прошлое.
- С кем же ты воюешь, воробей, щипач подножный? - говорю я на повышенных
тонах. - С бабами? На большее-то у тебя силенок не хватит, чижик!
А он все усмехается, усмехается и вдруг как уставится на меня своими зенками, так на
меня прямо жаром дохнуло, как из Пароходной топки.
- Во-первых, Миша, - я не воробей и не чижик, а, во-вторых, Не каждый знает свою
настоящую силу. Я, может быть, посильнее вас буду, а, Миша?
Так. Вот таким образом. Вот так, значит.
Тогда я поднимаю свою правую руку, вот эту самую руку, которую вы видите перед
собой, и ставлю ее локтем на стол.
- Ну-ка, силач, давай потягаемся.
Смех в самом деле, но он тоже ставит на стол свою тощую лапку, свою бледную,
умеренно волосатую руку. Ребята надрываются от смеха, потому что я чемпион по этому делу
не только Фонарного переулка, но и всего Арбата, а, впрочем, не знаю, кто во всей Москве мою
руку к столу прижмет, может быть, только Григорий Новак.
Значит, мы сцепились, и я тихонечко, почти без усилий, веду его лапку вниз, но в десяти
сантиметрах от стола что-то застопорилось. Удвоил усилия - все равно. Утроил усилия -
один черт! Как будто упирается моя рука в сплошной металл, чуть ли не в танковую броню.
Посмотрел ему в глаза - там желтый огонь. На губах - любезная улыбка. Учетверяю усилия,
и тут моя рука, словно это не моя рука, идет вверх, а потом вниз под действием силы просто не
человеческой, а машинной, и вот она припечатана к столу. Все замолчали.
- На нерве он тебя взял, Миша, на нерве, - шепчет мне Васька Аксиомов. - Попробуй
еще раз. Сгруппируйся.
- Совершенно верно, - говорит Попенков, - я победил Михаила не силой своих мышц,
а превосходством нервной системы. Если угодно, можно попробовать еще раз.
Попробовали еще раз - результат тот же.
Попробовали в третий - один черт.
Тут, честно говорю, не выдержал мой темперамент, сами знаете - папа у меня
армянского происхождения, и я бросился на Попенкова. Валял его, мял, крутил, гнул, и вдруг
сам оказался припечатанным на обе лопатки, полное туше, а надо мной желтые огни, тьфу ты,
проклятые его очи.
- Нервы, - сказал Толик Проглотилин, - нервы как сталь. У нас у всех нервы слабые, а
у них, - он с уважением указал на Попенкова, - у них нервы стальные.
Джентльмен признает поражение, и я признал, хлопнул Попенкова по плечу (он чуть не
рухнул), послал за водкой.
Попенков сидел тихий, скромный, надо признать, совсем не бахвалился. Выпили. Ребята,
чтобы это дело замять, начали песни петь военных лет и довоенные, разные маршевые песни:
Там, где пехота не пройдет,
Где бронепоезд не промчится,
Тяжелый танк не проползет,
Там пролетит Стальная Птица.
- Вот наша Стальная Птица, - сказал Васька Аксиомов, обнимая Попенкова, - наша
самая настоящая Стальная Птица.
- Стальная, цельнометаллическая, - ласково продолжил Толик Проглотилин.
Тут же сложился новый вариант:
Где Аксиомов не пройдет,
Где Проглотилин не промчится,
Где Фучинян не проползет,
Там пролетит Стальная Птица...
Ну, естественно, все заржали. Нашим ребятам палец покажи - оборжутся.
И тут, братцы, произошло нечто странное, как пишут в романах. Попенков вскочил,
замахал руками, в самом деле, как птица, глаза его загорелись, он прямо страшный стал
какой-то и заорал на полупонятном языке:
- Кертль фур линкер, я так и знал, наконец-то! Да, я Стальная жиза, чуиза дронч! Ага,
попались фричеки, клочеки крыть, крыть, крыть! В полете - свист и коготь перкатор!
Все мы обомлели, глядя на это чудо, а он вдруг затих, засмущался, мягко улыбнулся,
присел:
- Ловко я вас разыграл? Смешно?
У всех отлегло от сердца, захохотали - во, шутник! во, Стальная Птица! во, нервная
система! А он меня отозвал в сторонку.
- Я, собственно, Миша, вышел по вашу душу, - сказал он мне тихо.
Меня стало трясти, и я решил - если что, буду уж до конца защищаться, стоять насмерть.
- Вы не поможете мне завтра мебель занести? - спросил он. - Один я не справлюсь, а
жена, знаете, слабая женщина. Знаете, решили обставиться, а то живем, как на бивуаке. Хочется
родственников встретить с мебелью.
- Ладно, Стальная, - сказал я, честно говоря с облегчением, потому что душа моя ему
не понадобилась, - ладно, Стальная Птица, чем можем, тем поможем. Завтра приду с Васькой
и Толиком.
Вот такая была история, ребята. Поехали дальше. Рюмки на уровень бровей! Салют. Ну да
мебель мы ему занесли, а вечером он заколотил парадный подъезд. С того времени жильцы
стали ходить через черный ход.
Воспоминание врача
Я лечил его много раз и каждый раз будто с завязанными глазами, каждый раз диагноз
был для меня абсолютно неясен. В конце концов мне стало казаться, что выздоравливает он
вовсе не от моего лечения, не от антибиотиков, не от физиотерапии, а просто по собственному
желанию, так же, как и заболевает.
Каждый вызов к нему был для меня мукой, напряжением всех Душевных сил, то есть всех
сил высшей нервной системы. Во-первых, мне иногда начинало казаться, что в нем, в его
организме, заключено нечто могучее и таинственное, нечто такое, что начисто опровергает мое
мировоззрение советского врача. Во-вторых, каждый раз я ловил себя на том, что эта тайная
сила ввергает меня в состояние полной абулии, т. е. отсутствия всех волевых реакций, в
дремучее состояние домашнего животного, ждущего только приказаний, только удара бичом.
Однажды он попросил меня положить на две недели в нашу клинику его родственника,
здоровенного бугая, похожего на молотобойца. Я осмотрел этого родственника и, разумеется,
отказался госпитализировать абсолютно здорового человека. С какой стати, думалось мне, ведь
в клинике даже коридоры забиты тяжелобольными людьми, действительно нуждающимися в
лечении.
- Поймите, доктор, - стал упрашивать меня Попенков, - этот человек приехал
издалека, месяц провалялся в котловане Дворца Советов, он погибнет, если вы его не спасете.
- Отнюдь нет, товарищ Попенков, - возразил я. - Ваш родственник в прекрасном
жизнедеятельном состоянии. Если же он устал с дороги, пусть отдохнет у вас. Я замечаю, что
наш вестибюль почти уже превратился в довольно комфортабельную квартиру, - тут я
позволил себе усмехнуться.
Это было в тяжелые для нас, медиков, дни, зимой 1953 года. Совсем недавно была
арестована группа профессоров, которым были предъявлены страшные обвинения. Всю свою
жизнь я преклонялся перед этими учеными, по сути дела, это были мои учителя, и я не понимал
их логики. Как они смогли сойти со столбовой дороги гуманизма на путь преступлений против
человечества? Конечно, я не высказывал вслух своих мыслей.
Дело усугублялось тем, что преступления этих ученых рикошетом били по всем нам,
честным советским врачам. У некоторых людей появилось недоверие к белым халатам. В
поликлинике, где я раз в неделю проводил консультации, мне приходилось сталкиваться с
фактами такого недоверия, а также с оскорбительными замечаниями, представьте, по поводу
моего носа. Никогда не думал, что нос имеет какое-то отношение к медицине.
Однажды ночью, лежа в постели, я услышал шум поднимающегося лифта. Лифт в нашем
доме несколько лет уже не действовал, поэтому необычный, неожиданный этот шум меня
насторожил.
"Лес рубят, щепки летят", - подумал я, быстро встал и надел теплые вещи.
Раздался тихий стук в дверь, я спокойно открыл - на площадке стоял Попенков.
- Я хотел с вами посоветоваться, доктор, - сказал он, - в чем дело, не пойму. Третьего
дня вы мне дали лекарство от ушей, а отреагировала печень. Простите, но я давно замечаю
некоторые странности, фучи мелаза рикатуэр, вы даете от сердца"
а в мочеточнике страшная резь, крыть, крыть, лиська бул чварь, от ваших витаминов -
резкий авитаминоз. В чем дело? Вы не можете мне объяснить?
Честное слово, он так мне все и сказал.
- Да, понимаю, - ответил я, - извините, больше это не повторится.
Утром я отвез его родственника в клинику.
Консилиум врачей, имевший быть летом 1956 года
- Да, мы должны смело смотреть в лицо фактам. Есть еще много неизученного в
природе...
- Вы меня простите, товарищи, может быть, я покажусь вам
сумасшедшим, но...
- Что же вы замолчали? Продолжайте!
- Нет, я подожду.
- Давайте еще раз сопоставим наши данные с антропометрией, данными анализов и
рентгенограммами какого-нибудь homo sapiens.
- Нонсенс, коллега! Может быть, вы полагаете, что нормальная анатомия и нормальная
физиология как-то изменились
за последнее время?
- Товарищи, вы будете меня считать сумасшедшим, но...
- Опять вы замолчали? Говорите.
- Подожду.
- Однако наши данные настолько поразительны, что поневоле напрашиваются...
- Доктора, давайте оставаться все-таки в рамках науки.
Чудес на свете не бывает.
- Да, но так мы не выйдем из тупика.
- Товарищи, должно быть, я сумасшедший, но...
- Ну, говорите!
- Говорите же!
- Высказывайтесь!
- ...но нельзя ли предположить, что перед нами самолет?
- Представьте себе, что и мне казалось это, только язык не поворачивался.
- Коллеги, коллеги, давайте останемся в рамках...
- ...и все-таки я убежден, что перед нами не homo sapiens, а обыкновенный стальной
самолет.
- Давайте не будем опрометчивы, вызовем инженера-конструктора. Я позвоню своему
знакомому конструктору.
-
Приехал Туполев, ознакомился с данными. - Нет, это не окончательный самолет, -
сказал он, - и имеет много общих черт с истребителем-перехватчиком.
-
- Товарищи, возможно, ход моей мысли может показаться странным, но... -???
- ...но нельзя ли предположить, что перед нами птица?
- Я сам хотел сказать, но язык не поворачивался.
- Не будем торопиться с заключениями, доктора, давайте вызовем орнитолога.
-
Приехал академик Бухвостов, ознакомился с данными.
- Хоть и похоже, - сказал он, - но не птица. Не может быть птица с такими явными
данными истребителя-перехватчика.
-
- А нельзя ли предположить, товарищи, конечно, это может нас далеко завести, нельзя
ли предположить, учитывая все высказывания и суммируя мнения авторитетных специалистов,
а также характер поведения изучаемого существа, довольно частое употребление им
неизвестных еще в мире звукосочетаний, нельзя ли предположить с должной осторожностью,
разумеется, хотя бы ориентировочно, нельзя ли предположить, что мы имеем дело с
совершенно новым видом, с уникальным сочетанием органической и неорганической природы,
нельзя ли предположить, что мы в данном случае являемся первооткрывателями, нельзя ли
предположить, что мы имеем дело со стальной птицей?
- Прошу всех встать. Прошу всех учесть - стенограмма консилиума совершенно
секретна.
Партия корнет-а-пистона
Тема: Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор...
Импровизация: Двери заколочены ржавыми гвоздями, что ж теперь нам делать, жителям с
ним? Трудно пробиваться грязным черным ходом, все же, если надо, будем там ходить. Лишь
бы быть в согласье, в мире, в благолепье, свод пожарных правил лишь бы соблюдать.
Конец темы:...Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца пламенный мотор.
Воспоминания парикмахера
Наш сосед снизу, из вестибюля, припер меня к стенке. Позвольте, говорю, что же
получается? А он мне - крыть, крыть, фил бурорэ ляп, то есть на иностранном языке. А ежели
я тебя опасной бритвой? Хвать, бритва сломалась. Пусти, а он не пускает. А ежели я тебя
ножницами? Хвать, ножницы сломались. А ежели я тебе феном прическу сделаю? Это, говорит,
пожалуйста. А ежели я тебя одеколоном "В полет" освежу? Это, говорит, пожалуйста. А ежели
я тебе массаж лица с питательным кремом? Это, говорит, пожалуйста. Отпустил.
Глава третья
Унылая необходимость тянуть лямку сюжета обязывает меня попытаться восстановить
хронологическую последовательность событий.
В 1950 году, а может быть, на год раньше или на год позже, между супругами З.
разыгралась необычной силы ссора. Она произошла, разумеется, из-за старофранцузских
гобеленов и прочих предметов эпохи мадам Помпадур. Замминистра катастрофически быстро
нищал, гардероб его изнашивался, питание ухудшалось с каждым днем, вся зарплата и пакеты и
даже некоторые составные элементы пайка уходили на антиквариат. Дошло до того, что З. стал
стрелять у своего стража Юрия Филипповича папироски "Север". Вот до чего дошло - с
"Герцеговины Флор" докатился до "Севера", да еще и чужого.
- Знаешь, Зинаида, - сказал З., - пора с этим покончить. Наша квартира превратилась в
комиссионный магазин. Это буржуазный декаданс и космополитизм.
- Ты не чуткий, ты грубый, ты ржавый, - зарыдала Зинаида, - никакого понимания,
никакого ответного трепета. Тебе бы только перемигиваться с вульгарной Цветковой. Я ухожу.
- При чем тут Цветкова? Куда ты уходишь? К кому? Боже, что это такое? - возопил З.
Мысль о том, что Зиночка может лишить его своих ласк, показалась ему фантастически
ужасной, почти адской. Попутно уже возникли мысли о неприятностях на службе, об
объяснениях по партийной линии, о всем комплексе неприятностей, связанных с уходом жены.
- Я ухожу к человеку, с которым мы говорим на одном языке. К человеку, эстетические
взгляды которого не расходятся с моими, - заявила Зиночка.
И она спустилась вниз, в вестибюль, к Попенкову, который в ожидании давно уже
бестолково прыгал по клеткам орнамента.
- Примешь? - спросила она драматически.
- Любовь моя, свет очей моих, кувыраль лекур лекувырль ки ки! - в восторге заплясал
Попенков.
"Надо же, замминистра сковырнул", - подумал он, вне себя от радости и животворного
оптимизма.
Моментально произошел раздел имущества, после которого З. остался в своих комнатах
один с раскладушкой, с тумбочкой, с растерзанным платяным шкафом, с кое-какими книгами
по специальности. Он стоял в полной растерянности, почти в прострации, когда вошел
Попенков с целью нанести завершающий Удар, нокаутировать неблагодарного замминистра.
- Как мужчина и как рыцарь, - обратился он к З., - я обязан вступиться за несчастную,
вами измученную женщину, которой вы к тому же предъявили необоснованные обвинения в
космополитизме. Зинаида не космополит, она - настоящий советский человек, а вам, товарищ
З., стоило бы вспомнить о тех странноватых взглядах и сомнениях, которыми вы делились с
вашей бывшей супругой, отключая телефон и закутываясь в одеяло. Учтите, я в курсе. Кстати,
Зинаида просила принести ей этот шкафчик. Женщина без шкафа не может, а вы
утретесь. Adieu!
Легко подняв огромный шкаф и вытряхнув из него остальные
вещички З., он вышел.
Всю ночь из вестибюля слышался шум, скрип пружин, гортанные непонятные возгласы, а
на площадке бельэтажа горько бедовали над поллитрой З. с Юрием Филипповичем.
- Остались мы с тобой сиротами, Филипыч, - плакал З. - Одиночество, Филипыч...
Как это пережить?
- Замкнитесь, товарищ замминистра, - советовал старшина, - уйдите в себя, с головой
в работу...
Вполне понятно, что карьера З. с этой ночи резко пошла на убыль.
Попенков с молодой спутницей жизни постепенно налаживали быт. Частенько приезжали
родственники и вносили свою лепту в это дело. Родственник Кока помог молотком,
родственник Гога малярной кистью, родственник Дмитрий оказался на все руки мастер.
Вестибюль перегораживался, возникали комнаты, альковы, будуары, санузлы. Сапоги
Петра Великого оказались в кабинете Попенкова. Японский сюжет интимно и в то же время
скромно окрашивал будуар Зиночки. Рыцари, варяги и новгородцы оказались в комнате для
гостей, что, должно быть, сильно вдохновляло приезжающих родственников - частенько они
пели там хором воинственные песни. щ
Питание постоянно улучшалось. Зиночка добрела, наливалась молочно-восковой,
сахарно-сливочной спелостью. Жизнь ее представляла ныне полную гармонию, во внутреннем
мире царил субтропический штиль, благолепие, роскошный покой.
Попенков появлялся в ее будуаре всегда внезапно, стремительно, с порога вонзал
кинжальный взгляд в голубые лагуны ее глаз, бросался, утопал в прелестях, бурно клокотал.
- Ты моя гейша! - выкрикивал он. - Моя гетера! Моя Лорелся!
Зимой 1953 года в Москве произошло важное событие - умер И. В. Сталин. Всенародное
горе захлестнуло и дом № 14 по Фонарному переулку. Глухие стенания слышались в нем
несколько дней. В бельэтаже по ночам горько рыдали два бобыля - Юрий Филиппович и
замминистра. Пронзительные отчаянные звуки корнет-а-пистона проникали во все квартиры,
пользуясь трагической свободой этих дней.
В свалке на Трубной площади чуть не погиб Николай Николаевич Николаев. Миша
Фучинян, Толик Проглотилин и Васька Аксиомов еле-еле вытащили его из канализационного
люка. Эти мужественные люди организовали боевую группу и кое-как вывели с Трубной
растерзанных обитателей Фонарного переулка. Никто так и не пробился в Колонный зал.
Никто, за исключением, конечно, Попенкова, который неведомым самому себе, может
быть, даже фантастическим путем без особого труда и членовредительства оказался в "святая
святых", все видел самым подробным образом и даже в качестве сувенира принес с собой
кусочек траурного крепа с люстры.
Весь день после этого он был сосредоточен, углублен в себя, удалил родственников и
даже Зиночку, стоял в петровских ботфортах и думал, думал.
Что ж, решил он к концу дня, вот результат половинчатых мер, топтания на одном месте.
Печальный результат, следствие ненужного маскарада. Фучи элази компрор, и, пожалуйста,
изволь лежать в гробу. Нет, мы пойдем другим путем, ру хноп-ластр, ру!
После этого он поднялся в своем лифте на пятый этаж и вошел в квартиру Марии
Самопаловой, гремя чугунными сапогами.
Как он и ожидал, Мария и Агриппина сидели, окаменев от горя, возле бездействующего
ткацкого станка. Скрестив руки на груди, в полном молчании Попенков несколько минут
сопереживал им. Потом сказал слово:
- Мария Тимофеевна и вы, Агриппина! Горе наше беспре-дельнр, но жизнь
продолжается. Нельзя забывать о ближних, нельзя забывать о тысячах, ждущих от нас радости,
света, желающих ежедневно преклоняться перед искусством. Надо работать. Ответим трудом!
Мария и Агриппина тут встряхнулись, пустили станок. Попенков некоторое время
наблюдал за тем, как рождается очередной шедевр, затем тихо вышел, чтобы не мешать
творческому процессу.
Мария с дочерью все эти годы работали, почти не смыкая глаз. Они отлично понимали
важность своего дела - ведь родственники Вениамина Федосеевича, эти бескорыстные
культуртрегеры, распространяли старофранцузские гобелены на Дальнем Востоке и в Сибири,
на Украине, в республиках Закавказья и Средней Азии.
Парикмахера Самопалова Попенков взял на себя, провел с ним беседу, растолковал
значение Марииного труда. Провел он беседу и с Зульфией, которая вскоре после этого насела
на своего Мужа, требуя и к себе в квартиру хоть небольшой гобеленчик, заставила-таки Льва
Устиновича развязать мошну.
После этой покупки в семействе Самопаловых установилось очень почтительное
отношение к Марии, да и к шуму станка за эти годы все члены семьи привыкли, и теперь
воспринимался он ими как нечто родное, близкое.
Управдомами Николаев диву давался: прекратились склоки в 31-й квартире, прекратились
скандалы и бесконечные апелляции к нему и к Сталину. Впрочем, как уже известно, второй
адресат в скором времени выбыл, совсем немного вкусив спокойной жизни.
Николай Николаевич жил в постоянном с
...Закладка в соц.сетях
