Жанр: Электронное издание
sviyaz
...годня Благодать осенила. Ну-ну, не
дергайся, пожалуйста, все в порядке. Постарайся понять, я не могу выразить
своих чувств словами... Ну, словом, я завязываю со спортом... Прости, но все
наше дело кажется мне сейчас слегка нелепым, все наши так называемые победы,
все эти страсти-мордасти вокруг простейшего предмета, кожаного шарика с
воздухом внутри. Я попытаюсь, Яша, другую жизнь найти, не знаю, удастся
ли...
- Да ведь вам же турне по Латинской Америке светит... - растерянно
пробормотал большущий и толстый мой друг. Когда-то, в дремучие времена,
когда баскетбол еще не был спортом гигантов, он играл в нашей команде
центра, то есть "столба", то есть был самым высоким, а теперь еле до плеча
достанет моему скажем, Славке Сосину.
- Без меня поедут, - сказал я. - Хватит с меня этой политики... Яшка,
неужели ты никогда не думаешь о другой жизни?
- После, - глухо сказал он.
- Что после?
- Я иногда думаю об этом после первенства, после федерации, после
заграничного турне, после чего-нибудь еще, но времени, Олег, никогда не
хватает - после чего-нибудь сразу начинается еще что-то... - он явно
разволновался и сунул в карман ключ от машины, который до этого московским
молодеческим движением крутил на пальце. - И потом, Олежек, прости, я хотел
тебя спросить - что же, кроме политики и подбелкинских интриг, ты ничего в
нашем деле не видишь? Все же молодые ребята бегают, прыгают, играют... Разве
это Богу не угодно?
Все казалось мне почти ужасным в день начала финальных соревнований.
Мрак и туман окружали Дворец спорта с его неизменным лозунгом "Тебе, партия,
наши успехи в спорте!" Болельщики лениво плелись ко входам. На самом деле в
Москве баскетболом ведь мало кто интересуется. Мощь нашей сборной и ведущих
команд мало соответствует популярности этого вида спорта, тут все дело в
селекции, в специальных правительственных мероприятиях, так что не будь у
начальства политического навара, баскетбол в нашей стране просто бы захирел.
Впрочем, может быть, это касается и спорта вообще. Все извращено до крайней
степени.
Парни мои сидели в раздевалке словно с похмелья, еще в джинсах и
плащах, вяло переговаривались. С коровьей тупостью они посмотрели на меня и
начали переодеваться. Резко запахло потом. Раньше я им не позволял приходить
даже на обычную игру с нестиранными майками, не говоря уже о финале. Теперь
мы были, кажется, друг другу неприятны - команда, обреченная на поражение, и
тренер - пожилой тоскливый человек с собачьим измученным взглядом.
А ведь здесь не было ни одного случайного человека. Каждого из них я
знал с детства. Обычно я присматривал в школах способных долговязых
мальчишек, начинал за ними ухаживать, словно гомосексуалист, агитировал за
баскетбол, начинал работать, постепенно подключал их к мастерам, и
постепенно, год за годом, они в мастеров и превращались. Сейчас, по сути
дела, это были мастера экстракласса, собранные в одну команду для побед, для
побед даже над нашим сегодняшним противником, и... и... потерявшие смысл
победы.
Сегодняшний наш противник, армейский клуб с солидной аббревиатурой, в
кругах истинных болельщиков, а таких, между прочим, совсем немного, был
нелюбим. Болельщики называли эту команду "Танки" и этим, вероятно, заодно
еще выражали свое подспудное презрение к тупой карательной машине. Они не
вырастили ни одного игрока. Полковники из этого клуба, следуя еще
замечательным традициям спортивной конюшни Васьки Сталина, просто-напросто
мобилизовывали уже сложившихся, хорошо тренированных спортсменов в армию и
заставляли их играть за свой клуб. Так они и создали практически
непобедимый, могучий отряд ландскнехтов.
В прошлые годы меня и моих ребят дьявольски злила эта милитаристская
машина, и мы всегда играли против них очень круто, все круче и круче, от
первого свистка до последнего, и даже иногда выигрывали. Помня это, особенно
меня не любил некий псевдоспециалист и великий демагог Подбелкин. Впрочем,
сейчас мы уже давно не соперники для "Танков" (весь азарт я растерял,
поглощенный своими страхами и тоской, и команда это прекрасно чувствовала),
но тем не менее Подбелкин любит меня все меньше и меньше и даже по некоторым
слухам опять написал на меня солидную телегу в ЦК.
Мы вышли в зал и команда потянулась на разминку. Мы с помощником
подошли к судейскому столику и стали что-то говорить об одном из судей этой
встречи, нельзя ли его заменить, дескать он к нам придирается, словом, все
как полагается, и в это время, как всегда с опозданием, роскошными прыжками
в шикарных своих ало-голубых костюмах в зале появились "Танки" и выкатился
круглым пузиком вперед их тренер Подбелкин, повторяю, заядлый демагог.
Что-то вдруг прежнее шевельнулось во мне или, быть может, что-то новое,
быть может, что-то сродни тайной идее того неведомого архитектора, который
выстраивал лунную линию нашего микрорайона или что еще другое, словом, жизнь
вдруг снова шевельнулась во мне, и мне стало безумно жалко своих детей,
которые иной раз бросали обреченные взгляды на сокрушительного противника, и
в следующий момент я вдруг страстно, как в прежние годы, пожелал им победы.
Я подозвал нашего капитана Славу и шепнул ему в наклонившееся ухо: "Мы у них
сегодня выиграем!" Слава изумленно на меня посмотрел, вернулся к щиту и
что-то сказал Диме, а тот Саше, и в конце концов вся команда бросила мячик и
посмотрела на меня. Слава и Дима были самыми старшими в команде и они еще
помнили мои лучшие времена, они оба даже участвовали в одном из наших
исторических матчей, когда мы выиграли у "Танков".
Разминка кончилась. Началась телесъемка. Я объявил состав стартовой
пятерки, из ведущих в ней был только Слава, остальные - сосунки со скамейки
запасных. Краем глаза я заметил, что Подбелкин ядовито улыбается и что-то
говорит своему второму, явно злится с самого начала. Дело в том, что тут с
самого начала произошла моя маленькая психологическая победа. Инстинктивно я
догадался, что Подбелкин с целью демонстрации полного к нам пренебрежения
выставит в стартовой пятерке не основных своих страшнейших горилл
международного баскетбола, а запасных. Так и получилось. Он как бы списывал
нас, и меня как тренера, в первую очередь, с серьезного счета. И вдруг он
увидел на нашей стороне четырех запасных в стартовой пятерке. Пренебрежение
на пренебрежение. Увесистая психологическая плюха с самого начала. Менять
состав он уже не мог - это было бы для него потерей лица.
За несколько секунд до начала матча произошло нечто поистине странное:
я перекрестился и перекрестил свою стартовую пятерку. Поистине необъяснимый
феномен: мальчишки перекрестились в ответ, как будто для них это привычное
дело. Вся скамейка перекрестилась вслед за нами. Перекрестились второй
тренер, врач и массажист.
Стадион загудел. Мгновенно погасли софиты телевидения. Позднее я узнал,
что была настоящая идеологическая паника: передача, оказывается, шла прямая,
и, следовательно, несколько миллионов телезрителей видели это безобразие крестное
знамение баскетбольной команды мастеров высшей лиги.
Матч начался. Я видел за столом федерации Валевича, который, закрыв
лицо руками, в отчаянии мотал головой. В ухо ему что-то яростно шептал
президент федерации, брюхатый комсомольский писатель Певский. Вся
баскетбольная общественность сосредоточенно переговаривалась. Подбелкин
растерянно хохотал и крутил пальцем у виска - дескать, рехнулся Шатковский.
Тем временем мои сосунки, ведомые многоопытным Славой, заваливали
"Танкам" один мяч за другим.
Все игровое время я чувствовал себя, словно все ко мне вернулось без
всяких потерь - и жизнь, и любовь, и все ритмы баскетбола. Мы все Божьи
дети, думалось мне, мы играем свою игру под Его благосклонным оком. Слава
Отцу и Сыну и Святому Духу!
После матча ко мне быстро подошел Валевич, крепко взял под руку и отвел
в сторону.
- Сейчас немедленно собирается президиум федерации, - сказал он тихо. И
ты понимаешь для чего. Олег, ты знаешь, какая у меня орава, и знаешь, что
я всех кормлю баскетболом...
- Все понимаю, Яша, - так же тихо ответил я.
- Тебе лучше не ходить на президиум, - шепнул он, вернее, просто
проартикулировал губами.
- Я и не собираюсь, - ответил я таким же образом.
- Но ведь я же не могу не пойти, - сказал он мне бровями и левой
ладонью.
Я ответил ему правой рукой, приложив ее к левой груди. Внезапно лицо
его озарилось далеким свияжским светом. Пространство времени, подумалось
мне, сущая ерунда.
Мы сейчас с тобой сбежим, кричало мне мальчишеское лицо моего старого
жирного Валевича. Плюхнемся в мои "Жигули" и за сутки докатим до Крыма, а
там растворимся среди местного населения и гостей всесоюзной здравницы.
Здоровье каждого - это здоровье всех, так сказал Леонид Брежнев. Бежим,
товарищ!
Нет, друг, ответил я ему своим лицом, в свою очередь преодолевая
пространство времени и проходя через зону свияжского сияния. Ты лучше иди на
президиум. У тебя большая семья. Ты уже никогда не предашь меня, потому что
предложил мне бегство.
- А ты куда сейчас? - спросил он опять уже с помощью голоса, но еле
слышно. - Я тебе позвоню домой, когда вся эта бодяга кончится...
Перед уходом я хотел было отвесить общий поклон, но заметил, что
некоторые члены федерации смотрят на меня с опаской, словно на источник
инфекции, и от поклона воздержался.
В метро в этот час было малолюдно. Поезд с грохотом летел по длинному
перегону на кольцевой. Я сидел с закрытыми глазами, чувствуя дикую усталость
и полнейшее умиротворяющее спокойствие. Мне казалось, что я остался один в
вагоне, и я снова как бы видел себя со стороны, но уже не с огромного
расстояния, а как бы просто с потолка вагона, из дальнего угла. Я видел
фигуру одинокого человека, сидящего в позе предельной усталости с вытянутыми
в проход ногами, и мне казалось, что в нем видна какая-то полная
раскрепощенность, когда не нужно ни о чем заботиться, можно уйти от любой
суеты и все списать на усталость. Мне было даже довольно приятно смотреть со
стороны на этого человека средних лет в обветшалой, но некогда очень хорошей
одежде и думать о нем какой-то фразой то ли из старого романа, то ли из
старого фильма, словом, какой-то дивной фразой из юношеских лет, что звучала
примерно так. "Этот человек знал лучшие времена"... Давно уже мне не было
так легко и просто.
Усталый не меньше меня машинист объявил по своему радио следующую
остановку. Кто-то на моем диванчике поблизости зашевелился. Я открыл глаза и
посмотрел в темное стекло напротив, в котором, пока летишь по подземному
тоннелю, все замечательно отражается. Я увидел самого себя и рядом, на
расстоянии не более метра, нашу физручку Лидию и начальника пионерского
лагеря "Пустые Кваши" товарища Прахаренко.
Темное стекло в вагонах метро обычно молодит отражающиеся лица. Может
быть, поэтому я их и узнал. Или, наоборот, может быть поэтому я ошибся. Я
встал, отошел к дверям и посмотрел на парочку уже впрямую.
Да как же можно было в этой грудастой и задастой почти старухе найти
нашу свияжскую "Девушку с веслом"? Да и как они могли оказаться вместе через
тридцать пять лет, ведь не поженились же они в самом деле при наличии
присутствия такого глубокого и пространного культурного разрыва. Она была
звезда биофака, а он мельчайший советский "вася-теркин", пущенный на прокорм
в самые что ни на есть сирые пионерские угодья. Туповатый солдафон,
хвальбишка и пьянчужка, да к тому же, ба, ведь и без руки же!
Отсутствие руки и сейчас было явно в наличии, рукав пиджака был
аккуратно вправлен в карман. Культурный разрыв и сейчас был очевиден. Она,
условно именуемая Физручкой, была в брючном костюме, больших очках и
стрижена "под мальчика" и покрашена под сивку-бурку, эдакая театральная
московская дама или сотрудница Госкино. Он выглядел, пожалуй, как
какой-нибудь "сосед по даче из простых". Культурный разрыв был хоть и
очевиден, но не так вопиющ, как в те времена, когда...
...мы с Яшкой, сидя на веслах, смотрели в четыре глаза на нежный
умопомрачительный силуэт Лидии, когда нам казалось, что она пахнет всеми
травами Поволжья, и когда мы одновременно в четыре ноздри вдыхали запахи
махры, сивухи, борща, прогорклого дыхания из пасти нашего командира...
Сейчас это был почти пристойный полустарикан, явно стыдящийся
алкогольного прошлого и гордящийся боевым. По-прежнему впечатлял мясистый
"шнобель" не совсем пристойных очертаний.
Заметив мое внимание, и они на меня посмотрели. Он, условно именуемый
Прахарем, прикрыв рот ладонью что-то шепнул Физручке. Она досадливо
поморщилась и отвернулась и посмотрела на меня, мимолетно как бы давая
понять, что они люди разного круга, но ей приходятся в силу некоторых
обстоятельств терпеть этого человека. Она распознала во мне нечто близкое,
разумеется, не того мальчишку из послевоенного года, но интеллигента, птицу
довольно редкую в наши годы "зрелого социализма". Он продолжал ей что-то
шептать, а она вздохнула пару раз с горечью, но, впрочем, горечь эта
показалась мне неглубокой и, может быть, даже как бы формальной. Они мне
показались сейчас детьми, эти два старых человека, соединившихся когда-то в
плавнях, в камышах для могучих и бравурных оргазмов и вот прошедшие вместе
всю жизнь. Физручка и Прахарь, если бы вы знали, как я люблю ваши черты,
просвечивающие сквозь эти деформированные лица. Я снова в эти короткие
минуты подземного грохота перенесся к Свияжскому сиянию, в умирающий
городок, к тем жалким лампадам, к тем мирным и важным коричневым ликам, к
той тихой и радостной тайне, что соединилась, как ни странно, со всем тем
пионерством, с греблей и ревностью, с твоим очарованием, о гипсовая богиня
Пустых Квашей!
Я отвернулся. Если это они, напоминать им о Свияжске было бы
бесчеловечно. На пересадке я их потерял и вновь увидел, как ни странно, в
нашем подземном переходе. Они стояли впереди, она помогала ему влезть в
серый макинтош, а потом привычным и явно не лишенном тепла жестом вправила
пустой рукав макинтоша в карман. Им казалось, что они одни в ночном
подземном пространстве, и они на секунду соприкоснулись головами и чему-то
совместно посмеялись.
Один выход из перехода ведет к нашему дому, другой к соседнему гиганту.
Прахарь и Физручка стали подниматься по нашей лестнице. Может быть, они и
живут в нашем доме, в одном из его сорока подъездов? Фантастика!
Когда я поднялся из-под земли, я ощутил вокруг себя свежий и
незабываемый мир. Луна была слегка на ущербе, но света ее вполне еще
хватало, чтобы проникнуть во все глубины микрорайона и положить там резкие
тени, вне всякого сомнения предусмотренные неизвестным архитектором и
скрытые им от комиссии социалистического реализма.
Упомянутая выше пара приближалась к арке, ведущей во внутренний двор
нашего дома, где шли подъезды под номерами от 21 до 40. Я приближался к
своему подъезду, возле которого стоял в этот час рафик "Скорой помощи". Две
массивные фигуры в белых халатах были рядом. Огоньки сигарет. Для кого
вызвана карета? По чью она душу? Люди рождаются, болеют, умирают, а ты не
знаешь никого из соседей, это - позор! С крыльца спустилась еще какая-то
фигура, на этот раз в темном одеянии, в руке у нее зажегся фонарь. Я
оказался в ослепительном круге, закрыл лицо локтем и все понял. Фонарь
погас. Прошло несколько секунд, прежде чем я снова увидел подъезд, карету,
людей, лунные тени, бесчисленные темные окна над головой, Физручку и
Прахаря, подходящих к своей арке.
- Лидия, - закричал я. - Товарищ начальник! Помните Свияжск?
Они застыли под аркой. Не знаю, обернулись ли, я не успел увидеть.
Фонарь ослепил меня.
Санта Моника
Май, 1981
Закладка в соц.сетях
