Жанр: Электронное издание
JOURNLST
...перативная группа
т.Шамраева в составе трех автомобилей и спецвертолета МУРа. Пытаясь уйти
от погони, Долго-Сабуров, следуя по Калужскому шоссе, развил предельную
скорость, вышел на полосу встречного движения и врезался в прицеп
цементовоза.
В результате столкновения тела пострадавших изуродованы до
неузнаваемости и произвести опознание личности погибшей пассажирки по
чертам лица невозможно. При осмотре останков автомобиля найдена в
багажнике картонная коробка из-под лекарственных препаратов, в которой
оказались деньги на общую сумму в 92 (девяносто две) тысячи рублей,
изъятые сотрудниками оперативной группы.
Считаю, что действия моего подчиненного капитана Сергеева П.Р. не
находятся в причинной связи с гибелью потерпевших, и что данное
дорожно-транспортное происшествие произошло по вине следователя
И.Шамраева, который вместо своевременного задержания опасного преступника
вел за ним лишь пассивное наблюдение, что и привело к возникновению
аварийной ситуации.
Начальник ОРУД-ГАИ ГУВД Мосгорисполкома
генерал-майор милиции Н.Ноздряков
7 июня 1979 года
- Это еще только цветочки, - Генеральный Прокурор СССР протянул мне
через стол еще два документа.
Совершенно секретно Генеральному прокурору СССР
фельд-почтой, срочно товарищу Руденко Р.А.
копия: Заведующему отделом
административных органов ЦК КПСС
товарищу Н.Савинкину (для сведения)
СЛУЖЕБНОЕ ПИСЬМО
17-го июня с.г. Вашим подчиненным, следователем по особо важным делам
т. Шамраевым И. И. произведена серия арестов, в результате которой
задержано 37 административных работника ряда гостиниц и торговых
предприятий в центре Москвы.
Эта акция не была согласована с руководством Комитета Государственной
безопасности, и в число арестованных попали три наших агента, что принесло
серьезный ущерб нашей работы, поскольку в течение трех лет 4-е Управление
КГБ внедряло их в сеть контрабандной торговли наркотиками для проведения
своих операций в период большого наплыва иностранцев на Московскую
Олимпиаду летом 1980 года.
Прошу срочно освободить арестованных Горохова А.И., Житомирскую П.О.,
Гинзбурга М.Р.
Одновременно ставлю вас в известность, что незасекреченность данной
операции, вызванная несогласованностью с органами Госбезопасности, привела
к широкой огласке этой акции и вызвала нездоровую реакцию западных средств
массовой информации, особо нежелательную накануне Венской встречи товарища
Л.И.Брежнева с Д.Картером.
Прошу принять строгие меры к недопущению в будущем подобных срывов в
нашей работе.
Первый Заместитель Председателя
Комитета Госбезопасности
генерал-полковник С.Цвигун
5 июня 1979 г.
Секретно, срочно Члену ЦК КПСС
с партийным фельдъегерем тов. Р.Руденко
ЗАПИСКА (написана от руки)
Роман Андреевич!
Ночью слушал "Голос Америки". Что за бардак? Почему Америка знает о
твоих операциях раньше Первого Секретаря Моск. горкома?
Ведь было сказано: до Олимпиады никаких шумных операций в Москве! А
теперь в городе опять слухи, как во время убийства Ионесяна.
Срочно останови это дело и всю шумиху. Сообщи мне имена виноватых для
наказания по партийной линии.
6 июня 1979 г. Первый Секретарь МГК КПСС
В.Гришин
Читая эти документы, я пожалел, что не послушался Светлова и ночью не
улетел в Баку. Я знал, что сейчас начнется: гром, молнии, "объясните ваши
действия", "как допустили гибель людей?", "почему не поставили в
известность?", "кто дал право своевольничать?", "что я должен сказать в
ЦК?" и так далее. Еще бы! - два трупа при автодорожном происшествии,
"Голос Америки", три арестованных агента КГБ! Я приготовился к буре и
шторму, строгачу по партийной линии и даже, чем черт не шутит, отстранения
от дела.
Но Генеральный молчал. Он сидел в своем сталинском кресле, прикрыв
веки, тяжелый старый человек, с лицом, опустившимся на воротник
маршальского мундира тяжелыми жировыми складками. Я ждал, что сейчас он
поднимет выцветшие белесые ресницы и буря начнется, но... Я вдруг увидел,
что он спит. Просто спит. Ровно, с чуть-чуть слышной хрипотцой дышит и
руки лежат на мягком животе - старческие пухловатые руки. Вот тебе и
недремлющее око прокурора, мельком подумал я, что же мне делать. Хоть бы
телефон зазвонил, что ли?
Я сидел молча, ждал, когда "оне" проснутся. Письмо Цвигуна и записка
Гришина жгли мне руки. Если начальник ГАИ Ноздряков в своей "телеге"
просто защищал своего капитана Сергеева, то эти двое яро требовали моей
крови. А когда вашей крови жаждут сразу и Первый Заместитель Председателя
КГБ и Первый Секретарь Московского горкома партии, а ваш непосредственный
начальник тихо, по-стариковски спит в бывше-сталинском кабинете - что
можно ждать от жизни?
Он открыл глаза и сказал просто, словно и не спал вовсе:
- Прочел?
- Прочел.
- Где Белкин?
- Пока нету, Роман Андреевич.
- А будет?
- Мог быть сегодня. Я должен был ночью улететь в Баку на полдня,
но...
- Я тебя задержал, так?
- В общем, да.
- Скажи пожалуйста, а на этой дороге к Белкину могло быть меньше
трупов и шума?
- Этот Долго-Сабуров покончил жизнь самоубийством, у меня есть
магнитофонная запись с его словами...
- Оставь! - лениво прервал он мягким жестом руки. - Дело не в нем.
Ну, подох жулик - одним больше, одним меньше, дело не в нем. Просто
работать надо иначе, аккуратней, я же тебя предупреждал. Видишь: ты чуть
осекся, а они уже навалились - и Гришин, и Цвигун. Копия Савинкину! Лишь
бы Прокуратуру подмять под себя - любой повод годится. И ты этот повод
дал. Ведь дал?
- Ну-у-у... - замялся я.
- Дал, - сказал он утвердительно. - Погони устроил, аресты, агентов
КГБ прихватил. Гусар! А мне в шесть утра пришлось к Савинкину на дачу
ехать, чтобы предупредить эти все "телеги", - он кивнул на письма Цвигуна,
Гришина и Ноздрякова. - Вот уйду на пенсию или помру, - что будете без
меня делать? Сожрут вас в полгода или Андропов или Щелоков... Ну хорошо,
докладывай что у тебя, раз уж ты тут сидишь. А то опять наломаешь дров...
- Коротко так. Белкина похитила группа торговцев наркотиками, которым
руководители их мафии пригрозили расправой за левые дела...
- Что значит "мафии"? - недовольно прервал меня Генеральный.
- В прямом смысле, Роман Андреевич. В стране действует широкая сеть
хорошо организованной мафии по спекуляции наркотиками. В Средней Азии, на
Кавказе, в Ставропольском крае выращивают опиум - частично для
государства, а частично - для себя, для черного рынка. Кроме того воруют
на аптечных складах морфий. Один из главарей мафии - Виктор Сысоев,
начальник аптечного управления, сейчас в Женеве, в командировке. От него
нити идут выше - к зам. министра здравоохранения Балаяну и вширь - к
министру МВД Азербайджана и другим.
Он сокрушенно покачал головой:
- И все это у тебя уже в деле?
- Да.
- Ужас! Ну что у тебя за еврейская манера все обобщать!..
- При чем тут национальность, Роман Андреевич?
- Да ты не обижайся! Ты хоть и еврей наполовину, но ведь на другую
половину - наш. И следователь хороший. Но как зарвешься! А что с Белкиным?
- Его украли четверо, которым Сысоев пригрозил расправой за левые
дела. Они часть товара утаивали от мафии и продавали сами.
- Лево-левая экономика, - усмехнулся Генеральный. - Это уже что-то
новое. Ну?
- По документам Белкина они проникли в погранзону и готовят угон
вертолета или самолета в Чаршанге, Узбекская ССР.
Генеральный нахмурился:
- КГБ знает?
- Еще нет, Роман Андреевич, я сам только вчера...
- Твою мать! Это им надо сразу сообщать, сразу! Или ты думаешь сам
ловить их на границе? - кажется, впервые за время разговора он
действительно разозлился.
- Там пока только один из преступников, - сказал я. - Он ждет трех
сообщников. Но двое вчера погибли, а третий... Третьего я сам ищу, для
этого в Баку собирался - он знает, где Белкин.
- Так! - решительно хлопнул рукой по крышке стола Генеральный. - В
КГБ сообщить немедленно, - он нажал кнопку вызова секретарши, и почти в ту
же секунду в дверях показалась Вера Петелина, с блокнотом в руке.
Генеральный распорядился: - Пишите, Вера Васильевна. Секретно, срочно,
Цвигуну в КГБ:
"По данным следователя Прокуратуры СССР Шамраева в Чаршанге,
Узбекская ССР, готовится переход государственной границы с помощью угона
вертолета или самолета с местного аэродрома. Одновременно сообщаю, что по
делу о наркотиках проходит начальник Главного Аптечного управления
Минздрава СССР Виктор Сысоев, находящийся сейчас в Женеве, в командировке,
и заместитель министра здравоохранения СССР Эдуард Балаян. Подпись: Роман
Руденко. - Он повернулся ко мне, спросил: - Ты этих трех агентов КГБ
можешь выпустить?
- Могу, - сказал я. Утром, полчаса назад Пшеничный доложил мне, что
ни один из арестованных доктора не знает, и он их всех передал в руки
Малениной - по подследственности.
- Допишите, Вера Васильевна, - сказал Генеральный Петелиной: -
Согласно вашей просьбе, трое ваших агентов будут выпущены из-под ареста
сегодня. Все. Отправьте фельдъегерем, срочно.
Петелина вышла, а он сказал мне:
- Вот так! Теперь пусть они придут к нам за информацией, а не мы к
ним. Во сколько у тебя самолет на Баку?
- Очередной рейс в 12.40, - сказал я и взглянул на часы. Было уже
10-07, а еще надо было успеть оформить командировку, получить деньги на
дорогу, дать инструктаж Светлову и Пшеничному.
- Хорошо. Не теряй времени Только уж найди этого Белкина к
понедельнику, я тебя очень прошу. Иначе нам с тобой обоим из ЦК вломят, а
мне еще и от внучатой племянницы влетит. Ты понял?
- Понял, Роман Андреевич.
- А теперь скажи, пожалуйста: у тебя не было впечатления, что эта
авария произошла не случайно?
- То есть? - изумился я.
- Ну-у, я не знаю... Как мне доложили, ты отменил розыск
Долго-Сабурова в полдень, в 12.30, а вечером, в шесть, гаишный постовой об
этом еще не знал. Тебе это не кажется странным?
- Но кому это нужно, Ромен Андреевич?! - мне стало не по себе от
такого поворота дела.
- Я же тебе говорил, кому: Щелокову, например. Да и Андропову. Им
нужно завалить эту операцию. Конечно, нельзя было вычислить заранее, что
произойдет авария, но вот так, на мелочи подловить и подставить ножку...
Ноздряков же не пишет, что ГАИ получило распоряжение об отмене розыска
Долго-Сабурова. Я тебя еще раз прошу: будь осторожен. Тут нужна ваша
еврейская хитрость. Кто-нибудь знает, что ты собрался в Баку?
- Светлов и еще двое из "Комсомольской правды".
- Вот этим и ограничься. Ступай. И вот еще что. Я думаю, что тебе не
стоит сейчас оформлять бакинскую командировку через нашу бухгалтерию. На
всякий случай, знаешь. Мало ли болтунов! Приедешь - отчитаешься. А
командировочное удостоверение занеси мне, я сам подпишу. Хорошо? - он
посмотрел мне в глаза, и эти глаза говорили мне больше, чем слова.
Генеральный Прокурор СССР знает, что у него в аппарате сидят стукачи КГБ и
высчитывают, как бы ему сделать что-либо без их ведома! В тихом,
бывше-сталинском кабинете сидит человек, переживший царствование Сталина,
Маленкова и Хрущева, и тратит все свое время, мозг и здоровье, чтобы
разгадать, раскусить и предупредить козни и интриги своих соперников и
врагов...
- А на какие же мне деньги лететь, Роман Андреевич?
- Ну, займи у кого-нибудь. Я бы тебе сам занял, но у меня нет при
себе. Все у жены, на книжке...
Конечно, зачем Генеральному прокурору, маршалу, члену ЦК носить при
себе деньги. Я даже не уверен, что он знает как они выглядят.
Не ожидая лифта, я спешно поднялся к себе в кабинет. В коридорах
прокуратуры и следственной части следователи-важняки, прокуроры и
секретарши провожали меня взглядами: кто - молчаливо, как покойника, кто -
с любопытством, а кто - с плохо скрываемым торжеством. Безусловно, все
слышали вчера "Голос Америки" и уже знали о письмах Цвигуна и Гришина, и
были уверены, что мои дни в прокуратуре сочтены.
Да и я еще не нашел Белкина, чтобы быть уверенным в обратном.
Бакланов высунулся из своего кабинета и вопросительно заглянул мне в
глаза:
- Жив?
- Пока жив, - буркнул я. - Две сотни сможешь занять?
И спешно открыл свой кабинет - там трезвонил-заливался телефон. Я
снял трубку. - Алло!
- Господин Шамраев? - услышал я веселый, с нерусским акцентом голос.
- Вас беспокоит корреспондент газеты "Нью-Йорк Таймс". Я хочу взять у вас
интервью в связи с вашей вчерашней операцией. Мы могли бы пообедать в
каком-нибудь ресторане?
Не отвечая, я положил трубку и ушел занимать у Бакланова деньги на
поездку в Баку.
Этот же день, пятница, 8 июня 17.50 по бакинскому времени
Директор Бакинского городского Дворца пионеров Чингиз Адигезалов
долго изучал мое удостоверение Прокуратуры СССР и командировочное
удостоверение. Было ясно, что он не столько читает и перечитывает эти
документы, сколько размышляет, как ему вести себя со мной. Я свалился ему,
как снег на голову, среди этого жаркого бакинского июня. За окном кабинета
солнце еще распекало вечереющий город, густо пахли олеандры в соседнем
сквере и за домами - близко зеленело море, а в кабинете Адигезалова был
накрыт стол (шашлык, виноград, вино и коньяки) для чествования
руководителей ЦК ЛКСМ Азербайджана, Грузии и Армении. Сейчас, в эти
минуты, в актовом зале Дворца пионеров они проводили открытие Декады
дружбы пионеров Закавказья.
И тут, в самый неподходящий момент, - московский следователь по особо
важным делам.
- Дарагой, до панедельника не можешь падаждать?
- Нет, - сказал я. - Не могу.
- Панимаешь, мой завхоз ушла уже, домой...
- Придется ее вызвать. По телефону или послать машину. Я по заданию
ЦК партии.
- Я вижу, что па заданию... - в моем командировочном удостоверении,
подписанном самим Руденко, значилось, что "Следователь по особо важным
делам при Генеральном Прокуроре СССР тов. Шамраев Игорь Иосифович
командируется в Азербайджанскую ССР для выполнения Правительственного
задания особой важности, в связи с чем все партийные, советские и другие
административные органы должны оказывать ему всяческое содействие и
помощь".
- Ладно, - вздохнул Адигезалов, решив, видимо, что от меня лучше
избавиться сразу. - Пашли, дарагой, я сам ее кабинет открою. Может быть,
найду.
Мы вышли из его кабинета, по старинной мраморной лестнице (Дворец
пионеров был когда-то дворцом нефтепромышленника Нобиля) спустились вниз,
на первый этаж, в какую-то крошечную каптерку. Из Актового зала доносилась
громкая барабанная дробь и звонкие, усиленные микрофонами детские голоса.
- Интересно! - говорил по дороге Адигезалов. - Две недели назад
московский корреспондент приезжал, спрашивал про этого руководителя
географии, сказал, что хочет к нему паехать очерк пра него написать, а
теперь - пракуратура приехала. Что он такое - бальшой человек или бальшой
жулик?
Мы вошли в кабинет-каптерку, не то архив, не то отдел кадров, а
скорей - и то и другое вместе. Вдоль стен высились стопки детских
тетрадей, альбомов, папок с рисунками, плакатов, стендов, диаграмм,
фотомонтажей и стенгазет. Здесь же были какие-то карты, глобусы, ящики с
картотеками и ящики с письмами со всего света - на них столбцом были
написаны названия стран "Куба, Польша, Бразилия, Алжир, Ливан, Франция..."
Адигезалов вытащил откуда-то из-за ящиков стандартный старый
выцветший от времени фотостенд. На нем больше десятка групповых фотографий
подростков были наклеены вокруг портрета улыбчатого лет 50 мужчины. И тут
же была надпись: "Нашему дорогому Льву Аркадьевичу Розенцвейгу в день
50-летия - 5 апреля 1958 года".
- Ро-зен-цве-йг, - с напряжением прочитал Адигезалов. - Нет, дарагой,
я никогда не запомню. Какие люди фамилии имеют, просто удивительно! Вот
это он, а это все его ученики, где-то тут и тот корреспондент, он мне себя
показывал.
- А где сейчас этот Розенцвейг?
- В Кюрдамирском районе, в лесной школе работает.
- А где эта лесная школа?
- Да тебя привезут, слушай! У тебя же машина есть, канечно. Скажешь -
колхоз "Коммунар", там все знают - миллионер-колхоз, вино делает.
- Значит, Кюрдамирский район, колхоз "Коммунар", лесная школа, -
повторил я, - За сколько можно туда доехать?
- Ну, за три часа, если на машине. Какая машина? "Волга"?
- Слушайте, - сказал я. - А почему этот Розенцвейг из Баку в какой-то
колхоз переехал?
- Это до меня было! До меня! - поднял руки, будто защищаясь,
Адигезалов. - Но тебе я могу сказать. С такой фамилией, как у него, разве
можно в Центральном Дворце пионеров работать?
Я вышел из Дворца пионеров под барабанную дробь Декады дружбы
пионеров Закавказья. Трубили горны. Оглянувшись на эту летящую из Дворца
музыку, я увидел, что в окне своего кабинета стоит Адигезалов и удивленно
наблюдает за мной. Никакая машина не ждала меня у подъезда; следователь по
особо важным делам, выполняющий правительственное задание, шел по улице
пешком. Я видел по глазам Адигезалова, что это ему не понравилось. Но я
ничем не мог уже помочь ни ему, ни себе. Я примчался сюда прямо с
аэродрома, с самолета и этим уже выиграл адрес Розенцвейга. Конечно, стоит
снять трубку и набрать телефон Прокуратуры республики, или начальника
городской милиции, или Дежурного по ЦК Азербайджана, как в моем
распоряжении будет не только "Волга", но еще и катер и вертолет, но
привезут ли они меня к этому Розенцвейгу?
Я подошел к встречному прохожему и спросил:
- Скажите, где тут автовокзал?
Тот же день, пятница, 8 июня 23 часа по бакинскому времени
"Прелести" дороги Баку-Кюрдамир оставим для писателей типа Белкина.
Замечу только, что описанная им давка в Ташкентском аэропорту ничто по
сравнению с бакинским автовокзалом. Люди, которых он так метко назвал
"кепконосцы" - небритые, усатые, обязательно в огромных кепках - штурмуют
раздрызганные автобусы так, как в 45-м во времена моего детства, мешочники
штурмовали поезда. Они везут с собой из города мешки с хлебом, чемоданы с
рисом, чаем, сахаром, конфетами, гречкой и прочими продуктами, которые
есть теперь только в столичных городах. Все, как в Москве на вокзалах,
только более остервенело, темпераментно и громче. Деревня везет в город на
рынки зелень, овощи, фрукты, а обратно - сахар, крупы, чай и даже хлеб.
Прямо натуральный товарообмен, как во времена пресловутого нэпа или еще
раньше. Какая это экономика, товарищ Генеральный прокурор, - лево-левая
или лево-правая?
Попасть в автобус до Кюрдамира мне удалось тоже только с помощью
удостоверения Прокуратуры СССР. Иначе я рисковал вообще не попасть в
Кюрдамир - билетных касс здесь нет, а нужно просто ворваться в автобус
вместе со всей этой кепконосной массой, но после трех безуспешных попыток
я понял, что кепконосцы стойко держат национальную солидарность, и кроме
них, азербайджанцев, в три ушедших битком набитых автобуса не сел ни один
русской внешности пассажир. Я пошел к начальнику автовокзала, молча
положил перед ним свое удостоверение и уже через минуту, сопровождаемый
заискивающим начальником автовокзала, сидел один в только готовящемся к
отправке автобусе. Я знал, что еще раз открыл свое инкогнито, но что было
делать?
Конечно, этот заискивающий начальник автовокзала позвонил в Кюрдамир
и предупредил начальника Кюрдамирского автовокзала о появлении следователя
Прокуратуры СССР, - в Кюрдамире, в десять тридцать вечера меня уже ждали
начальник кюрдамирской милиции капитан Гасан-заде и дежурный райкома
партии инструктор Багиров. Глаза у них были встревоженные, непонимающие,
растерянные, они явно не знали, что со мной делать. Я отказался от ужина,
от гостиницы, я попросил только машину до колхоза "Коммунар". Машина была
дана немедленно, милицейский "Газик". Начальник милиции вызвался
сопровождать меня, но я отказался категорически, и уехал вдвоем с шофером
- молодым белозубым азербайджанцем. Что сказал ему в напутствие
по-азербайджански его начальник, я не знаю, парень пробовал заговорить со
мной дорогой, но я твердо решил выиграть у бакинской милиции эту партию,
несмотря на то, что инкогнито сохранить не удалось. Я молчал, не отвечал
на вопросы шофера.
В колхозе "Коммунар" он с рук на руки сдал меня ошарашенному, лет
пятидесяти председателю колхоза по фамилии Риза-заде, явно поднятому с
постели телефонным звонком из Кюрдамира. Вокруг лежало темное, молчаливое,
спящее горное азербайджанское село.
- По какому делу? Что случилось? - появление следователя по особо
важным делам из Москвы в горном винодельческом колхозе-миллионере явно не
шутка и не пустяк, у председателя колхоза были, безусловно, основания для
тревог.
- Утром, - сказал я. - Все утром. Сейчас я очень устал, хочу спать.
Мне найдется место, где поспать?
- Обижаете, дорогой! - тут же встрепенулся председатель, найдя
возможность услужить незванному московскому гостю. - Целый дом для гостей
есть! Замечательный дом! Сейчас ужин сделаем! Где ваши вещи?
- Я их оставил в Баку, в камере хранения. И ужинать я не хочу, я хочу
только спать.
- Обижаете, дорогой! Как без ужина?
- Вместо ужина будет завтрак, ладно? - сказал я ему с нажимом,
намекая, что все свое гостеприимство он сможет показать мне за завтраком,
утром, и он тут же понял, что, кажется, сможет отделаться от меня взяткой,
хорошим угощением или еще чем-нибудь. Он явно повеселел, приободрился,
провел меня в дом для гостей колхоза, по дороге расписывая достижения в
деле перевыполнения плана и расспрашивая, какие вина я люблю и какие
коньяки.
Домик для гостей был действительно замечательный, в саду, обставлен
финской мебелью, с холодильником, полным молодого вина, коньяка и водки,
здесь же лежали свежие фрукты и овощи - ужин или завтрак можно было
начинать прямо сейчас.
Но я демонстративно-устало опустился в кресло с стал снимать туфли.
- Все, дорогой, спасибо. Я приму душ и спать. А утром поговорим.
- Во сколько? - спросил он нетерпеливо.
- Ну, в девять, а десять...
- Хорошо. Больше ничего не надо? Может быть женщину прислать убрать
тут?
- Нет, и женщину не надо. Я спать буду. Очень устал. Спокойной ночи.
Он ушел, и минут через двадцать, погасив в домике свет, я вышел на
крыльцо. Темнота окружала меня, летние звезды - весь Млечный путь - висели
надо мной низко и крупно, село спало, и только где-то в стороне изредка
слышался молодой будоражащий тишину смех. Я осторожно шагнул с крыльца и
направился в сторону этого смеха.
Группа молодежи - человек шесть - сидели во дворе какого-то дома,
пили чай из тонких гнутых стаканов и слушали "Голос Америки" на турецком
языке. При моем появлении приемник был выключен, но - пачка московских
сигарет по кругу, стакан чая, от которого я не отказался, и уже минут
через десять я в числе прочих достопримечательностей колхоза выяснил, что
лесная школа - "а вон в горах огонек, видите? Это у них вечерний костер,
песни поют у костра до двенадцати ночи". Допив чай и попрощавшись, я
вернулся в свой домик для гостей и, не заходя в него, решительно двинулся
в горы, на этот слабо мерцающий в темноте огонек.
Было 23.17 по местному времени, огонек казался близким - только
подняться в гору, будто рукой подать. Но на самом деле это было
путешествие не для московской обуви и не для моего сердца...
Усталый, грязный, с ссадинами на локтях, штанина брюк изодрана о
какой-то кустарник, заноза в руке - я вышел к затухающему костру лесной
школы ровно без пяти двенадцать ночи, вышел по песням, которые пели вокруг
костра подростки.
Лев Аркадьевич Розенцвейг оказался веселым, живым, черноволосым и
моложавым - на вид ему было все те же пятьдесят, ну разве чуть больше.
Поджарый, сухой, высокий, с обветренным и загорелым лицом, в майке,
спортивных брюках и кедах он сидел у костра на лесной полянке в окружении
своих питомцев, они пели какие-то туристские песни, но при моем появлении
смолкли. Лесная школа - дом-кухня и десяток палаточных домиков вокруг -
стояли на отшибе от центральной колхозной усадьбы, в горах, и сверху, с
гор, казалось, что чернота вокруг нас - это море или просто бездонность
черной вселенной.
Минут двадцать спустя, когда подростки разошлись спать, я
разговаривал с Розенцвейгом один на один, и уже знал фамилию этого
пресловутого "Зиялова" - Борис Хотулев, 32 года, в прошлом член
географического общества Бакинского Дворца пионеров, победитель химических
олимпиад, затем выпускник Бакинского медицинского института, затем
аспирант кафедры психотерапии 1-го Московского медицинского института и,
наконец, - заведующий отделением областной психбольницы N-5 на станции
Столбовая Московской области.
Розенцвейг действительно знал все обо всех своих питомцах, эта дорога
стоила свеч.
У меня было
...Закладка в соц.сетях
