Жанр: Электронное издание
DANCE3
...кой,
которую я не смог не признать весьма обаятельной. Дамы, наверняка, были
от мальчика без ума.
- Еще бутыль подсолнечного масла и две банки консервированных
ананасов, - добавил я, сверяясь с описью, которая, конечно же, лежала у
меня в столе. - Сколько времени вы провели на рынке?
- Порядочно. Часа полтора, не меньше. Я исключительно переборчив и,
признаться, обожаю поторговаться.
- Вы сможете в случае необходимости указать торговцев, или, по
крайней мере, те места, где вы покупали все эти продукты?
- Бесспорно.
- Хорошо. Продолжайте.
- После рынка я сразу поехал домой.
- Вы никуда не заезжали?
- Нет, я же говорю, я сразу поехал домой. Машину, как обычно,
отогнал в посадку, которая в ста метрах от нашего дома, и поставил
между четырех деревьев. Там есть такое специально мной облюбованное
место, куда очень трудно поставить машину и откуда ее, соответственно,
очень трудно угнать. Когда-то мы поспорили с одним моим знакомым...
- С кем? Фамилия, имя.
- Боря, Борис Пепперштейн. Он уже больше года как в Америке. Так
вот мы с ним поспорили - как сейчас помню - на ящик коньяка, что он
сможет выехать оттуда без каких-либо проблем, даже не помяв крылья.
Гретинский сделал интригующую паузу.
- Ну и? - Спросил я, будто бы мы сидели за столиком в пивной,
травили друг другу байки и самым интересным в этой жизни был для меня
исход их спора.
- Разумеется, - самодовольно ответил Гретинский, - весь коньяк
достался мне. Не говоря уже о починке машины, проведенной за его счет.
Я понимающе хмыкнул. Вообще, допрашивать Гретинского было куда
приятнее, чем среднестатистического подследственного. Он очень хорошо
держался и производил впечатление человека здравомыслящего и
незакомплексованного. Поймав себя на этой мысли, я подумал, что Жеглов
за такие мысли вышвырнул бы меня из Управления, не задумываясь. Ну а
что мне оставалось делать? Помимо банального оправдания в том, что
следователь, дескать, тоже человек, хотел бы добавить, что не просто
человек, а человек, который большую часть времени контактирует с отнюдь
не самыми лучшими представителями общества и, конечно, при первом же
случае позволяет себе немного расслабиться - невозможно непрерывно
играть роль самого принципиального и строгого человека на земле.
- Что вы сделали, поставив машину?
- Направился домой. Прихватил с собой один кулек с апельсинами и
еще какой-то ерундой - за остальным я собирался вернуться с Мариной - и
направился домой. Вошел в подъезд, вызвал лифт, доехал до своей
квартиры... - Гретинский на секунду задумался. - Да, дверь оказалась
незапертой - плотно притворенной, но не запертой - сразу почувствовав
неладное, я вошел в квартиру и, пройдя в комнату, увидел...
- Силина? - Неожиданно для самого себя выпалил я.
- Кого? - Искренне удивился Гретинский.
- Вашего соседа.
- А-а, вы опять. Нет. Я и в лицо-то своих соседей плохо знаю, а по
фамилиям и подавно. Никакого Силина там не было. Там была только
Марина. Думаю, в том самом виде, в каком ее обнаружили вы.
- Все-таки опишите, что вы конкретно увидели.
- Признаться, мне это сделать не так-то просто... вы, надеюсь, меня
понимаете...
- Да, понимаю. Но задавать людям подобные вопросы - неотъемлемая
часть моей работы и моего служебного долга.
- М-да, долга. Ну что же...
Я заметил, как Гретинский напрягся, как побелели костяшки плотно
стиснутых пальцев.
- Марина... Она была одета не совсем обычно... Она редко одевалась
так дома... В строгую серую юбку, блузку и жакет... На ней были туфли,
хотя обычно она ходит дома босиком - у нас, вы видели, везде ковры и
циновки - или в самом крайнем случае, в тапочках... Она лежала лицом
вниз на кровати... Затылок был страшно изуродован... Кругом была
кровь... Не знаю, сколько времени я простоял над нею...
- Достаточно, - подчеркнуто строго сказал я, поскольку не хватало
еще, чтобы Гретинский ударился в истерику. - Почему вы сразу же не
позвонили нам?
- А что, вы смогли бы ее воскресить? - Глухо спросил Гретинский, не
подымая головы.
Железная аргументация.
- Не ерничайте, Гретинский. Тот факт, что вы не сообщили о
случившемся в милицию, является одной из серьезнейших косвенных улик
против вас, поэтому потрудитесь осветить этот вопрос как можно
подробнее.
- Хорошо, извините, я погорячился. Я лишь хотел сказать, что в тот
момент я был чудовищно потрясен тем, что Марины больше нет. И я,
конечно же, был напуган. Вы, конечно, понимаете, что мы с Мариной были
далеко не самыми бедными людьми и попытка вооруженного ограбления или
убийство по каким-то финансовым мотивам всегда представляли для нас
вполне реальную угрозу. Согласитесь, убийца мог быть где-то поблизости
и как только я осознал, что могу стать второй его жертвой, я сразу же
поспешил покинуть квартиру. Не доверяя лифту, я быстро сбежал по
лестнице, вышел быстрым шагом на улицу и, изо всех сил стараясь не
сорваться на бег, направился к машине. И я поехал буквально куда глаза
глядят, чтобы хоть немного успокоиться и обдумать свои дальнейшие
действия. Спустя некоторое время я все-таки пришел к выводу, что надо
позвонить в милицию, но когда я наконец отыскал работающий
телефон-автомат, меня взяли ваши костоправы. Вот и все.
- То есть вы, с одной стороны, утверждаете, что находились в
состоянии сильного нервного потрясения, а с другой - что смогли
все-таки вывести машину из этой вашей противоугонной ловушки и потом
разъезжали на ней по городу, как ни в чем не бывало?
- Да, смог. Но, кстати, первый раз в жизни я помял левое крыло.
Можете проверить.
- Проверим. Вы умеете стрелять?
- Умею, как и все, кто учился в школе и институте. Три раза стрелял
из "калашникова", два раза - из "макарова".
- И все?
- И все, - твердо ответил Гретинский.
- Вы курите?
- Да.
- В таком случае угощайтесь. - Я протянул ему пачку. - Теперь вы
соберетесь с мыслями и еще раз, со всеми мыслимыми и немыслимыми
подробностями, изложите все события дня, о которых только что мне
рассказали.
6 мая, 23.13
Я вышел из Управления и, потянувшись в карман за пачкой, нашел там
только щепотку табачной пыли напополам с пылью неопределенного
происхождения. Ах, да. Скомканная пачка еще полчаса назад отправилась в
мусорную корзину. Как шутит один мой коллега, майор Шумеев, "так и
люди: живут-живут и умирают".
Итак, замечательное дельце подсунул мне господин товарищ начальник
полковник Жеглов Булавин Глеб Георгиевич. Звонок, тело, готовенький
убийца и тепленькое орудие убийства. Только вот не стыкуется ни черта.
Гретинский не похож на хладнокровного убийцу. Силин не похож ни на
наблюдательного доносчика, ни на пылкого любовника. Всякое, конечно,
бывает, но многого все-таки не бывает никогда, потому что и быть не
может.
Тут я осознал, что передо мной стоит непростая дилемма: либо купить
сигарет, но тогда не хватит на такси и придется добираться городским
транспортом, если таковой еще ходит; либо взять такси, но тогда плакали
мои сигареты. Поразмыслив, я купил сигарет и остановил такси. Достав
красную книжечку, я сунул ее под нос водителю и сказал:
- Следователь Кононов, при исполнении. По дороге можете брать брать
пассажиров.
Таксист облегченно вздохнул.
Так всегда. Законченное дело обмывают шампанским, а начатое я
должен отметить мелким злоупотреблением своим служебным положением. А
что делать?
<...................................................>
<...................................................>
<...................................................>
ГЛАВА 9
14 мая, 8.12
Я открыл глаза и увидел над собой снежно-белое низкое небо,
расцвеченное радужными кругами. Подо мной было что-то мягкое, на мне -
нечто океанически-теплое. Было больно дышать - собственно, боль меня и
разбудила. Тошнило, адски болела голова, в особенности затылок. Правый
бок, казалось, превратился в огромное инородное твердое тело, горячее и
ноющее. Мой торс был охвачен чем-то твердым. Я пошевелил кончиками
пальцев. Все в порядке. Раз есть кончики, значит есть и пальцы, и руки.
Отлично. Проделав ту же манипуляцию ступнями, я убедился, что ноги тоже
целы. Мыслю - следовательно существую, следовательно есть голова. "Еще
я в нее ем", то есть в голову, как говорил боксер в одном анекдоте.
Есть, кстати, хотелось чудовищно.
Отнюдь не сразу я сообразил, что снежно-белое небо - потолок, а
радужные круги не имеют к нему никакого отношения, поскольку
расплываются в моих собственных глазах.
На чем же мы остановились вчера? Или не вчера? Когда? На Наташе,
когда бы это ни было. Что же это Натали вытворяет? Голова разболелась
еще сильнее.
Я решил хоть немного оглядеться. С неимоверным усилием повернул
голову влево. Крашеная голубой краской стена. Вправо. На койке спал
молодой человек. Я определенно видел его лицо первый раз в жизни, но
что-то подсказывало мне, что мы с ним чем-то связаны. Или даже
встречались? Но если мы встречались, то почему я не помню его лица?
Как-то плохо встречались. Определенно плохо.
Короче говоря, я в больнице. Я в безопасности. Я, кажется, цел. Я
жив. Как только эти факты были мной окончательно осознаны, я мгновенно
уснул. Все-таки очень уж я сильно не высыпался последнюю неделю.
14 мая, 11.00
Голод победил сон и я снова проснулся. Голова болела как будто
меньше, но все прочие неприятные ощущения сохранялись в прежнем
ассортименте. Все попытки повернуться на правый бок оканчивались острой
болью не то в груди, не то в ребрах. После некоторых колебаний я
откинул одеяло и оглядел себя. На мне была больничная пижама, а под
пижамой - гипсовый корсет. Что было под корсетом, оставалось неясным.
Я посмотрел на своего соседа. Тот сидел на своей кровати, свесив
ноги (правая была загипсована), и читал газету. Ко мне была обращена
страница с тошнотворным заголовком "Криминальная хроника".
- Эй, сосед! - Окликнул я. "Окликнул" - чересчур, пожалуй, громко
сказано. Мой голос был так тих и невнятен, что кроме самого факта
произнесения мною каких-то нечленораздельных звуков он, пожалуй, ничего
не понял. Но газету все-таки отложил и, с любопытством воззрившись на
меня, дружелюбно сказал:
- С добрым утром, Сергей Владимирович.
Так, стало быть крепко меня припечатало. Я-то думал, я Кононов,
Владимир э-э-э... Андреевич Кононов, а оказалось - накось выкуси.
Какой-то Сергей Владимирович. Раздвоение личности?
- С добрым... - насколько мог внятно ответил я.
- Меня тоже зовут Сережей. Тезки, стало быть, - продолжал мой новый
крестный папа, черт бы подрал в бога мать его душу.
Я не возражал. Тезки так тезки. Когда выходишь из беспамятства,
всегда чувствуешь себя Рип ван Винклем, проспавшим в пещере сорок семь
лет и, мягко говоря, утратившим нить событий. В таком положении лучше
поменьше говорить и побольше слушать. Таково уж мое профессиональное
кредо, которое я, впрочем, не замедлил тут же нарушить:
- А число сегодня какое, тезка?
- Ну ты даешь, - улыбнулся "тезка", который был младше меня по
крайней мере лет на восемь, но по, свойственной многим таким хлопцам
манере, спешащим перейти на "ты" сразу после первого "здрасьте". Для
самоутверждения, разумеется. - Четырнадцатое мая одна тысяча девятьсот
девяносто сам догадайся какого года.
- Слава богу, хоть век еще двадцатый, - ответил я в тон ему. - А
день недели?
- Дрянной день. Понедельник. Мужикам - похмелье, у девок зуденье.
Странно. Чего-чего, а такой неуклюжей рифмы я в своей жизни не
слышал. Скудеет жаргон, господа, скудеет. Да и что это вообще за
"девки"? Тоже мне, великий и могучий... А вообще жить еще можно. Все,
что я пропустил - это нудную ночь со Смоличем. Куда он, кстати, делся?
- Слушай, а ты видел, как меня сюда притащили?
- Ха! - Оживился Сережа. - Как круто навороченного ключа. Тут и так
не очень поспишь, а в два часа ночи вламываются в палату двое с
носилками, моему прежнему сокамернику орут "Просыпайся, дорогой, ты
выписан!", живо прибегает врач, смотрит, куда тебе влепили, цокает
языком, потом колют тебя разной дурью и убегают. Тебя, кстати, где так?
- А чтоб я помнил, - ответил я небрежно, входя в роль "круто
навороченного ключа" по имени Сергей Владимирович.
- Ну-ну, не хочешь - не говори. А вот мне скрывать нечего, сам
дурак. Баловался с пистолетом и добаловался, - Сережа чуть качнул
загипсованной ногой.
Внешне я остался бесстрастен, как мумия, но внутренне все мое
существо возопило: "Идиот! Как же ты сразу не догадался!? Это же твой
клиент из дома моды, тот, которого ты прострелил у дверей!" Так не
бывает. Точнее, почти никогда не бывает. Но раз уж случилось, из этого
надо попытаться извлечь пользу. Но какую пользу? Так или иначе, не
молчать как истукану.
- Пистолетом!? - Деланно удивился я. Симуляция эмоций далась мне с
большим трудом и сопровождалась очередной вспышкой головной боли. - Ты,
конечно, хочешь сказать, что работаешь в милиции младшим сержантом, что
на днях первый раз после армии увидел пушку, побаловался и прострелил
себе ногу, да?
В том, что "младший сержант милиции" обидит его до глубины души, я
не сомневался ни минуты. И он не преминул обидеться.
- Я? Ментом? Да я, если хочешь знать, частный охранник и любую
пушку на завтрак жрал, понял?
- Ну как не понять? Можно понять. Лучше бы ты овсянку на завтрак
жрал, здоровее был бы сейчас. Коллега, - добавил я издевательски. Пора
было показать, кто здесь хозяин.
Он молчал, по всей вероятности решая, стоит ли погнать на меня
серьезно или стреляный дядя, ради которого освободили койку в
комфортабельной двухместной палате, заслуживает более нежного
отношения.
- Давай по-нормальному, короче, - продолжил я более миролюбиво, с
радостью ощущая, как с каждой минутой крепнет мой голос. - Я тоже
телохранитель и мне тоже не повезло. Про самострел ты кому-нибудь
другому расскажешь, а мне можешь лапшу на уши не вешать...
Дверь в палату стремительно отворилась.
- Что за треп, больные? - строго спросил мужской голос. Врач в
палате как капитан на своем корабле - старше любого, будь он хоть
трижды контр-адмирал Советского Союза. Ну а уж скромный следователь
Кононов для него и подавно "больной". Я, конечно, заткнулся.
- Так-так-так, - он придвинул стул и сел подле меня. - На что
жалуемся?
Хорош вопросец.
- Вам виднее, - сказал я. - Я же не знаю, что там у меня под этой
штукой.
Я легонько постучал по гипсовому корсету.
- Логично, - согласился врач. - Откуда вам знать?
На секунду я испугался. Его тон показался мне чересчур
отстраненным. Так, наверное, он говорил бы, если бы ампутировал мне
обе ноги. Врач, однако, поспешил объясниться.
- Коль вы не знаете, я вам расскажу. На самом деле ничего
страшного. Пуля не смогла пробить вашу замечательную куртку, вы
получили просто очень сильный ушиб, у вас треснули два ребра, синяк на
весь левый бок и почти наверняка легкое сотрясение мозга. Которое вы
получили уже при падении.
Замечательную куртку. Куртка, право, была недурна, тем более, что
ее подарила мне Наташа, но скажите на милость, чего в ней такого уж
замечательного?
- А что куртка? - Наивно осведомился я.
- Ну-ну, не скромничайте, Сергей Владимирович. Мне врач скорой
помощи показывал: отличная кожанка с удивительно прочной и эластической
прокладкой. Если не ошибаюсь, кевлар одной из последних марок.
Я был, мягко говоря, удивлен, но следовало учитывать присутствие в
палате моего "коллеги".
- А, это... - я небрежно махнул левой рукой. - Пустяки.
"Калашников" прошил бы ее насквозь.
- В вас, впрочем, стреляли не из "Калашникова".
- А из чего, кстати? - Мне действительно было интересно.
- Как я понял из общения со врачом скорой помощи, из "Макарова". Он
у нас спец. Говорит, раз пуля на конце полусферическая и на глазок
имеет калибр миллиметров девять, то "Макаров".
Как я устал от "Макаровых"! Рубину - из "Макарова", сам я всю жизнь
хожу с "Макаровым", и сейчас тоже "Макаров". Впрочем, "Магнум" или
"Беретту" или, упаси Господь, "Смит и Вессон", я бы не пережил.
- Так на что все-таки жалуетесь? Что болит? - Спросил врач, не
дождавшись от меня никакой реакции.
- Бок болит. Правый. Голова. Здесь и здесь. Подташнивает, извините.
И есть очень хочется.
- Да, сотрясение, как я и думал. Вас не знобит?
Я постарался внимательно прислушаться к своему организму.
- Н-нет. Нет, - наконец заключил я.
- Отлично. Сейчас померяем температуру, сделаем вам пару
укольчиков, энцефалограмму, покормим и можете отдыхать дальше. Меня
зовут Владислав Николаевич и в ближайшую неделю мы будем видеться
ежедневно, так что привыкайте.
- Неделю?!
- Ну а что вы хотели? - Строго спросил этот самый Николаевич. -
Вам еще очень и очень повезло. На голове-то у вас, небось, куртки не
было.
После этого он потерял ко мне всякий интерес и занялся Сережей, а
ко мне приблизилась медсестра и, делая вид, что ей совершенно
безразличен такой красивый, молодой и отважный мужик, как я, попросила
перевернуться на спину и подставить ей мой молодой и красивый зад.
14 мая, 13.27
Сережа был отправлен на процедуры. Все необходимые процедуры надо
мной были произведены на месте и, строго-настрого запретив мне
вставать, читать, болтать и волноваться, сестра удалилась, пообещав
через полчаса подать мне обед в постель. А что, неплохо. Обед в
постель. Приносит милая девушка. После знакомства с Наташей я снова
стал обращать внимание на женщин. Сравнение, увы, было не в их пользу,
но после того как она чуть было не вышибла мне вчера вечером мозги, я
подумал, не стоит ли пересмотреть свои взгляды. Впрочем, куртку с
кевларовой начинкой подарила она же. Да и зачем ей вообще было в меня
стрелять?
Голова болела и думалось из рук вон плохо. Я решил, что до прихода
сестры лучше немного поспать, но не тут-то было. В палату вошел
невысокий, но толстый призрак, отгородившийся от внешнего мира пышным
импортным букетом бог весть каких цветов.
- Здорово, Володя, - сказал он дружелюбно и я, постепенно признавая
в посетителе Глеба Георгиевича Булавина, ошалело ответил:
- Здравствуйте, товарищ полковник.
- Отставить "товарищ полковник", за глаза ведь кличете меня Глебом
Георгиевичем...
Это я уже слышал. Похоже, я снова у Булавина в фаворе.
- Присесть позволишь? - Спросил он, бережно возлагая на тумбочку
рядом со мной свой заморский букет.
- О чем речь, Глеб Георгиевич? Присаживайтесь, чувствуйте себя как
дома, - сказал я довольно развязно, потому что мне, по большому счету,
было на все наплевать.
- Ну что, Володя? Ты теперь у нас в раненых героях. Пол-управления
к тебе в гости вострится. Ну а мне, старику, от молодежи отставать
как-то неудобно. Хоть в этом ее опередить удалось.
- Спасибо, Глеб Георгиевич.
Да не мути ты уже. Говори, зачем приперся.
Булавин некоторое время помолчал, глядя куда-то в окно, которого я,
лежа на спине, естественно не видел.
- Бухгалтера твоего шлепнули, - наконец сказал он.
Не могу сказать, что меня это сильно огорчало. Его, похоже, тоже.
Но со смертью бухгалтера исчезала возможность прижать хвост Сапегина.
Меня это огорчало. Его - не знаю.
- Как? - Спросил я для приличия, хотя прекрасно понимал, как. Из
"Макарова", разумеется, из того же, из которого первый раз пальнули в
меня.
- Качественно, - заверил Булавин. - Два раза в голову, два раза в
грудь.
- Кто? - Спросил я опять же для приличия, хотя не сомневался в том,
что это была Наташа.
- Кто-кто. Вот ты мне и расскажи - кто. - Сердито сказал Булавин.
- Видите ли, Глеб Георгиевич...
Я вкратце изложил ему события вчерашнего вечера, не умолчав ни о
чем, кроме того, что стреляла Наташа. По этому поводу я, не моргнув
глазом, сообщил, что было очень темно и после первой же пули, которая
досталась мне, потерял сознание. И это была чистейшая правда.
- М-да, Володя... - протянул Булавин. - Нехорошо получается. Он
вроде бы и убийца Рубиной, но его письменных показаний у нас нет, ни
черта у нас нет, сплошная неясность. И связь его с Сапегиным какая-то
невнятная. И контрабанда эта китайская тоже... Но, - вздернул брови
Булавин, - черт с ним, с бухгалтером. Пусть его делом Золотарев
занимается. А вот что мне делать с тобой?
Хорош вопросец. Если бы не боль в правом боку, я бы с удовольствием
пожал плечами.
- В каком смысле, Глеб Георгиевич? - Спросил я в свою очередь.
- В самом что ни на есть прямом. Ты ведь гулял по кабакам как
частное лицо?
- Да, - согласился я, не понимая, к чему он клонит.
- И в больнице ты оказался как частное лицо, Сергей Владимирович, -
Булавин хитро подмигнул. - Сосед у тебя, кстати, интересный, заметил?
- Ничего парень, - согласился я совершенно нейтральным тоном.
- Ну так, пожалуй, и лежи здесь спокойненько, как частное лицо.
Полечишься, поправишься, Золотарев потихоньку закончит дело, ты
вернешься из отпуска и все будет хорошо. Лады?
- Лады, - согласился я. Хотелось бы мне знать, что я принципе мог
сказать Булавину, кроме как "лады". "О'кей" еще мог сказать.
- А вообще ты молодцом. И Наташа твоя молодцом. Какую куртку
пошила! - Восхитился Булавин, вставая. - Не знаешь, сколько стоит,
может, всему Управлению такие заказать?
- Хорошая мысль, Глеб Георгиевич, - опять же согласился я. Общение
с Булавиным всегда представляет собой игру в одни, причем отнюдь не в
его, ворота.
- Ну ладно, Володя, бывай.
- До свидания, Глеб Георгиевич, - с облегчением попрощался я.
14 мая, 17.22
Кононов закрыл глаза. Цветные круги как в калейдоскопе. Открыл
глаза. Сережа крутит ручку настройки переносного телевизора. Закрыл
глаза и погрузился в забытье, населенное призраками смоличей, сапегиных
и длинноногими брюнетками, в которых было нетрудно признать Наташу
Воробьеву. Кононову казалось, что в его правый висок вбит стальной
гвоздь, сдвинувший все извилины с их привычных мест. Кто-то распахнул
дверь в палату. Или это только кажется? Кононов продолжал лежать
неподвижно.
- Сергей Владимирович, вам цветы принесли, - Кононов узнал голос
медсестры и поднял тяжелые, словно бы налитые свинцом веки.
Сестра, вертя задом, подошла к кровати Кононова и положила на
тумбочку запаянный в целлофан букет. Небольшой и нездешний. Внутри
целлофана, на распустившихся чашечках каких-то неведомых Кононову
асфоделей покоилась записка. "Цветы из Голландии, адрес такой-то" -
оповещала бирка, налепленная на целлофан.
Кононов приподнялся на подушках. Даже не взглянув на цветы, он
разорвал обертку, достал сложенную вчетверо записку. Ее чтение он начал
с конца. "Любящая тебя Наташа". Это хорошо. Превозмогая
головокружение, Кононов прочел и остальное. Три раза, благо читать было
особо нечего.
"Миленький, я желаю тебе скорейшего выздоровления. Надеюсь, ты
будешь меня охранять во время гастролей в Арабских Эмиратах. Сегодня
меня не пустили, надеюсь увидеть тебя при первой же возможности.
Мысленно с тобой, любящая тебя Наташа."
Гастроли в Арабских эмиратах... мысленно с тобой... Не пустили... И
ни слова о Смоличе. Ни слова о курточке с кевларовой подкладочкой. Ни о
чем!
Кононов отложил записку и попросил медсестру пристроить букет, что
она и сделала.
- Ты, Сергей Владимирович, прямо как новобрачная, весь в цветах, -
рассуждал вслух его новоявленный тезка, указывая на булавинский букет и
подразумевая наташин.
- Твоя правда, - буркнул Кононов.
Но тут же пожалел, что буркнул. Нужно быть полюбезнее, если хочешь,
чтобы с тобой делились новостями и откровенничали. Начать
откровенничать нужно первым. Записка Наташи тоже может пригодиться.
Особенно полезно то малопонятное место, где идет речь об Арабских
Эмиратах.
- Вот, полюбуйся-ка, - уже гораздо более дружелюбно предложил
Кононов, протягивая соседу только что прочитанное наташино послание.
- Это еще что такое? - Оживился тот, разворачивая сложенный
вчетверо лист.
- Пас вчера одну бабу, певицу, потом началась стрелянина, сам
видишь. Это от нее цветочки.
Сережа с интересом прочитал записку, ухмыльнулся и заключил.
- А она тебя, видать, за пацана не держит!
- Ясное дело, - подтвердил Кононов, уже вполне освоившийся в роли
телохранителя и "навороченного ключа".
- И много она тебе платит? - Второй вопрос явно был близок
сережиной меркантильной природе.
- В том-то и дело, что немного. В Эмираты сама поедет с такими
делами... - сказал Кононов с напускной злобой.
Сережа понимающе покачал головой. Он, как и большинство, жил по
правилу "денег много не бывает".
- Если честно, я и раньше все время подумывал от нее дернуть, а
теперь уже просто уверен, что так и надо. Только пока не понятно куда.
- А что, ничего не предлагали стоящего?
- Предлагали, - Кононов задумчиво приподнялся на локте. - Вот
Костик из "Евтотура", ты его случайно не знаешь? С серьгой такой.
- Кости
...Закладка в соц.сетях
