Жанр: Электронное издание
Conand12
...ли
"Заюшкой". Сейчас настроение у него было отличное.
- А с кассетой что решили? - задала вопрос я, стараясь говорить спокойно.
- Да ничего пока. Шеф сказал, что вечером обсудим все вместе.
Раз в месяц по пятницам в "Золотой пуле" проходили собрания, на которых
подводились итоги и обсуждались планы на будущее.
- А сам-то ты что думаешь? - не отставала от него я.
- Что мне Голяк и что я Голяку? - продекламировал Соболин, как будто произносил
какой-нибудь шекспировской монолог.
Все правильно, подумала я. Володе Соболину нет до Голяка никакого дела. Он же не
работал в "Искорке" и не знал Кирилла Арсеньева. Я окончательно запуталась.
Как обычно, после летучки Агеева находилась во взвинченном состоянии. Она
потрясала ворохом заявок, которые свалились на ее отдел, и говорила, что так
работать нельзя, что Обнорский хочет невозможного, и все хотят невозможного, и в
конце концов ей придется уволиться. Слова ее были не более чем защитной
реакцией. Марина Борисовна работает в агентстве с самого первого дня и вряд ли
представляет свою жизнь без этой привычной суеты, да и без Обнорского тоже.
Сейчас она нервничала, забавно поправляла свои фирменные очки и пыталась что-то
отыскать в компьютере.
Мне следовало включиться в правила игры и сказать ей что-нибудь ободряющее. Но
вместо этого я с грустью подумала, что Агеевой не до меня. И ушла к себе.
До вечера я промаялась с братьями Изумрудчиками, пытаясь осмыслить то немногое,
что дал мне на них Глеб. Но мысли тут же переключались на Кирилла.
Собрание началось в шесть часов и развивалось по своему обычному сценарию.
Обнорский сидел верхом на стуле и говорил о том, что все мы должны строить
собор, а не просто возводить стены или носить камни.
Свою любимую притчу о соборе он вспоминал на каждом собрании.
Обычно я люблю слушать Обнорского и притчу о строительстве собора тоже очень
люблю. Но сегодня его слова отзывались во мне какой-то непонятной болью. Я
ощущала себя предательницей, которая месит в уголке глину, вместо того чтобы
заниматься общим делом. Я вспоминала его лекции в университете и вдруг поймала
себя на мысли, что мне жаль этого волевого сильного человека. Устыдившись, я
прогнала нелепую мысль прочь, потому что кто-кто, а Обнорский никак не нуждался
в моей жалости. Агентство - его любимое детище, и нужно обладать недюжинным
характером, чтобы в наше непростое время поднять и сплотить вокруг себя команду
единомышленников.
Потом я с сожалением подумала о том, что за два года так и не сумела стать
полноправным членом этой команды. Первое время я изо всех сил старалась
оправдать оказанное мне высокое доверие. Но старания мои чаще всего оказывались
неуклюжими. Особенно нелепой стала попытка организовать в агентстве нечто вроде
профсоюзной организации. После этого никто не воспринимал меня в агентстве
всерьез. Из гадкого утенка я превратилась в белую ворону. Вернее, в рыжую, что
было еще хуже.
"Рыжие, они и в Африке рыжие", - невесело подумала я и с завистью посмотрела на
Завгороднюю.
Обнорский говорил долго. Периодически его речь прерывалась тонкой трелью
мобильного телефона.
- Андрей, а что будем делать с кассетой? - задал вопрос Спозаранник после
очередного телефонного звонка.
"Все", - с ужасом подумала я.
Сейчас шеф поднимет забрало, и начнется. Но вопреки моим ожиданиям Обнорский
оставался невозмутимым. Он вытащил из кармана прозрачную кассету и несколько раз
подкинул ее в руке.
- Ути-ути-тю, - произнес он нараспев, а потом серьезно добавил:
- Сработано профессионально, Глеб.
Очень профессионально. Иначе этот говнюк не прибежал бы сюда с поджатым хвостом.
"Подумаешь, доблесть, - подумала я, - включить кнопку диктофона".
А вслух сказала:
- Какой смысл держать у себя кассету, если мы не собираемся публиковать ее?
- Кто сказал, что не собираемся? - чуть возвысил голос Обнорский. - А смысл,
Горностаева, в том, что коль в дерьме по уши, так сидеть надо ровно, а не гнать
волну.
- Вообще-то, Андрей, в использовании этой записи есть что-то порочное. К тому же
Голяк был пьян, - подала голос Агеева.
- Порочное?! - вскипел Обнорский. - Ах, какие мы чистенькие, сопли
интеллигентские распустили.
А то, что на нем как минимум два заказных убийства висят, это как - нормально?
Это вам порочным не кажется, Марина Борисовна, а?
Агеева смущенно молчала. "Ну вот, теперь я еще и ее подставила", - подумала я.
- А может, снять с Голяка две тонны баксов и пусть себе катится со своей
кассетой? - с обворожительной улыбкой предложила Завгородняя.
Ее слова потонули в общем хохоте. Галантно повернувшись к Светке, Гвичия
говорил, что такой дэвушке, как Светлана, можно отдать все что угодно.
- Ладно, - прекращая всеобщее веселье, произнес Обнорский. - Доживем до
понедельника. Посмотрим, как карта ляжет. Возможно, за эти два дня Голяк сам
надумает явиться с повинной и расскажет в милиции то, о чем поведал нам. Ну а
если нет - будем печатать. А пока, Глеб Егорыч, спрячь эту кассету в сейф от
греха подальше.
С этими словами шеф отдал Спозараннику кассету, и собрание кончилось.
Была пятница, конец недели.
Поэтому большинство сотрудников агентства заспешили домой, обсуждая планы на
ближайшие выходные.
В комнате расследователей никого уже не было. Я села за компьютер и разложила
"Свободную ячейку".
Но теперь пасьянс упорно не желал поддаваться. Я начинала игру снова и снова,
выбирала для расклада всевозможные комбинации цифр, но всякий раз на экране
появлялась надпись: "Увы! Вы проиграли. Ни одну карту переложить нельзя". Нужно
было идти домой.
Выполняя наставления Глеба, я обесточила электроприборы, закрыла форточку и, уже
подойдя к двери, вспомнила, что у меня нет ключа.
Он остался в кармане плаща, который я сегодня не надела по причине первого
жаркого дня. Между тем дверь следовало закрыть во что бы то ни стало, иначе
утром в понедельник Глеб разорвет меня в клочки.
И тут я вспомнила, что в столе у Спозаранника должен быть запасной ключ.
Действительно, он был здесь, в верхнем ящике стола, под аккуратной стопкой
пластиковых папок. А поверх этой стопки лежал еще один хорошо знакомый мне ключ.
Видно, Глеб очень торопился сегодня, потому что ключ от сейфа он всегда носил с
собой. С минуту я колебалась, а потом с бьющимся сердцем подошла к сейфу.
Злополучная кассета лежала там. Я осторожно вытащила ее и положила в сумку.
Правду говорят, что на воре шапка горит. Вниз по лестнице я неслась так, словно
за мной гнались по меньшей мере два маньяка-убийцы, жаждущие расчленить мое
тело. На улице я немного успокоилась и тут же задала себе вопрос: "А что делать
дальше?" Ответа на этот вопрос я не знала, и более того - совершенно не
понимала, зачем вообще совершила столь неблаговидный поступок. Впереди два
выходных дня, за этот маленький промежуток времени необходимо найти какой-то
выход.
В субботу утром я решила пойти в церковь. Агеева называет меня "свернутой на
православии", но это, к сожалению, не правда. В моей жизни действительно был
период, когда ничего, кроме Евангелия и духовной литературы, я не читала. Это
было трудное и радостное время узнавания Бога. Тогда я действительно не
пропускала церковной службы, исповедовалась, ходила к причастию. Но это было
давно, еще до агентства.
Сейчас я бываю в церкви непростительно мало, и то, что Марина Борисовна называет
"свернутостью", не более чем естественная реакция православного человека, когда
в его присутствии распятого Иисуса называют "гимнастом".
Служба уже началась, когда я переступила порог подворья "Оптиной Пустыни" на
набережной лейтенанта Шмидта. Прежде я ходила сюда очень часто. Народу в храме
было немного.
Я купила тонкие остроконечные свечи и, осторожно ступая, подошла к иконе Успения
Богородицы. "Пресвятая, Пречистая, Преблагая..." - привычно говорила я, но слова
молитвы не перекрывали ощущения тяжести на сердце и не оказывали на меня
благодатного воздействия. С завистью смотрела я на людей, стоящих в очереди на
исповедь, но заставить себя подойти к священнику не могла.
С трудом я дождалась окончания литургии и вышла на улицу. Был теплый, очень
солнечный день. У пассажирского терминала стоял огромный белый корабль с
английским флагом.
К нему тянулась длинная очередь людей, жаждущих подняться на борт.
В другое время я тоже непременно походила бы по палубам этого величественного
судна. Но сегодня я только издали полюбовалась им и пошла вдоль Невы в сторону
Дворцового моста.
Мысли в моей голове ходили по кругу. В сотый раз я задавала себе извечный
русский вопрос: "Что делать?", а ответа по-прежнему не находила. "Вернуть
кассету в сейф или позвонить Кириллу?" - спрашивала я себя. Вернуть было просто,
но тогда зачем я ее брала? А если позвонить, то что сказать?... Предаваясь такому
активному мыслительному процессу, я добрела до памятника Крузенштерну.
Неожиданный визг тормозов заставил меня вздрогнуть. Я оглянулась и увидела
"семерку", с переднего сиденья которой неловко и как будто нехотя пытался
выбраться мужчина.
Сидевший на месте водителя человек наблюдал за его действиями абсолютно
спокойно. Все это напоминало какую-то замедленную съемку. Мужчина уже почти
выбрался из машины, когда водитель предпринял вялую попытку его задержать.
- Отстань ты, - бормотал пассажир, стряхивая с себя его руку.
- Да ты никак охренел, - спрашивал водитель.
И вдруг, словно кто-то переключил скорость, их движения сделались резкими и
энергичными. Было видно, что сидевший за рулем яростно и с трудом удерживает
рвущегося наружу пассажира. Внезапно спереди и сзади притормозили две "девятки"
с тонированными стеклами. Из них вывалились здоровенные амбалы в спортивных
костюмах. Они быстро затолкали пассажира "семерки" внутрь, и почти одновременно
все три машины рванули вперед.
Вся эта сцена, напоминающая нелепый спектакль, подействовала на меня странным
образом. Я не знала, кто были эти люди - бандиты, собравшиеся на "стрелку", или
представители правоохранительных органов, проводящие таким образом задержание.
Границы добра и зла вдруг резко расширились в моем представлении, не оставляя
места сомнениям.
Дома я затеяла генеральную уборку своего закутка. Такое случалось со мной крайне
редко, и бабушка отреагировала на это событие единственной фразой - "дуб в лесу
повалится".
На самом деле дуб мог преспокойно оставаться на своем месте, потому что
единственной причиной, которая подвигла меня на этот героический шаг, было
желание отыскать старую записную книжку с телефоном Арсеньева.
Но когда я нашла ее, то поняла, что уборку можно было и не затевать: телефон я
помнила абсолютно точно.
Трубку сняли так быстро, что я не успела придумать, с чего начать разговор.
Голос Кирилла я узнала сразу, но на всякий случай сказала:
- Кирилл, это ты?
- Я, - ответил он без выражения. - А ты - это кто?
- Валентина Горностаева из "Искорки", помнишь такую?
- Валя?! - теперь в его голосе слышалось неподдельное изумление и разочарование.
Пора детства прошла, и он не мог взять в толк, с чего это вдруг старая "вожатка"
свалилась ему на голову по прошествии двух лет.
- Как твои дела? - продолжала я светским тоном. - Небось уже студент?
- Да нет, работаю в одном месте.
- А "шлепок" твой как? - продолжала спрашивать я.
- Отец сейчас в отъезде. - Разговор явно начинал тяготить Кирилла, но он
старался быть вежливым. - А сама ты чем занимаешься? Вторым Белинским не стала
еще?
- Белинский погиб во мне, так и не успев родиться. Я работаю в "Золотой пуле".
- В той самой? У Обнорского? - живо заинтересовался он. И тут же, не давая мне
опомниться, заговорил скороговоркой:
- Валя, у тебя есть кассета с отцовским интервью. Ты хочешь ее вернуть, правда,
Валь?
Я слушала взволнованный голос Кирилла и ловила себя на мысли, что этот подросший
мальчик сохранил способность понимать меня без слов.
Мы договорились встретиться завтра в двенадцать часов на площади у
Александрийского театра - там, откуда обычно уезжали автобусы в "Искорку".
Остаток вечера я провела необычайно плодотворно. Перегладила кучу белья,
погуляла с Манюней и даже сочинила для Сашки обещанный реферат по культурологии.
Правда, вместо Питирима Сорокина я писала о мире детства, о внутреннем ребенке,
который живет в душе каждого человека. Сашке все равно, по чему зачет получать,
а мне хотелось еще раз пережить свои лагерные впечатления.
Ночью мне снились лошади. Их было много. Сбившись в кучу, они плыли по реке. Это
было красиво - синяя вода в реке, ярко-изумрудная трава по высоким берегам и
лошади с блестящими мокрыми спинами.
Обычно я редко запоминаю сны, но этот запомнился мне до мельчайших подробностей.
Я думала о нем все утро, а потом почему-то спросила у матери: "К чему снятся
лошади?" "Ко лжи", - кратко ответила она. "Вечно вы, маменька, все испортите", -
хотелось сказать мне словами Бальзаминова, но испортить мое настроение в то
утро, казалось, не могло ничего.
На встречу с Кириллом я собиралась, как на любовное свидание.
Глядя, как я верчусь перед зеркалом, мать решила, что у меня наконец
налаживается личная жизнь. Разочаровывать ее я не стала. В метро я пыталась
читать строки английского стихотворения, напечатанного на окнах вагона в
рекламных целях.
Иногда мне удавалось сложить их в рифму, и тогда я думала, что изучение
английского - это не так уж плохо.
Кирилла я увидела еще издали. Он почти не изменился. Так, возмужал немного.
Заметив меня, по старой лагерной привычке он вскинул правую руку вверх и
легонько подпрыгнул. Мы перешли площадь и сели на скамейку в Катькином саду.
Кирилл достал сигареты и, глядя на меня, спросил:
- Куришь еще или бросила?
- Курю, - ответила я, вынимая из сумки свою пачку.
Сидевшие напротив нас старики играли в шахматы. Мы курили и молчали.
- Слушай, Валь, - наконец сказал Кирилл, - не спрашивай меня об отце. Все равно
ничего объяснить я сейчас не сумею. Все так запуталось.
Я посмотрела на него и подумала, что что-то в нем все-таки изменилось. Прежний
Кирилл доверял мне чуточку больше. Поэтому я не стала ничего говорить, а просто
достала кассету и протянула ему.
- Спасибо, - обрадовался он. - Ты даже не представляешь, как здорово ты нам
помогла.
Я отметила про себя это его "нам" и вспомнила свой сон. Все-таки мама была
права: лошади точно снятся ко лжи. Сидеть дальше не имело смысла, Кирилл уже
явно скучал.
- Пойдем, - сказала я, поднимаясь со скамейки. - Мне домой надо.
- Я отвезу, - отозвался он. - Там, на Зодчего Росси, машина припаркована.
Припаркованную машину я узнала тотчас же. Это был тот самый "крайслер", на
котором я уезжала из лагеря. Садиться в него теперь мне не хотелось. Словно
карты в пасьянсе, мысли перемещались в моей голове, занимая свободную ячейку.
- Ты что, теперь вместе со "шлепком" под крутого косишь или уже в братву
подался? - со злостью выговорила я. - Может, у тебя и ствол теперь имеется? Под
кем ходишь?... - я пыталась вспомнить имена криминальных авторитетов, но как назло
они разом вылетели из памяти.
- Ого, как ты поднаторела у Обнорского, - вдруг улыбнулся Кирилл и спросил очень
серьезно:
- А как ты объяснишь у себя в агентстве отсутствие кассеты?
- Скажу, что двое неизвестных в шапочках и под угрозой предмета, похожего на
пистолет, вынудили меня это сделать, - предательские слезы уже текли по моим
щекам.
Кирилл как-то странно посмотрел на меня.
- Валь, знаешь что...
- Ничего я не знаю и знать не хочу! - я почти кричала.
- Держи, - неожиданно сказал он, протягивая мне кассету. - Сохрани это на память
о встрече с любимым пионером. Отцу не впервой в передряги попадать, выкрутится
как-нибудь.
С этими словами Кирилл вложил мне в руки кассету, быстро пошел к машине, сел в
свой "крайслер" и резко рванул с места.
"Крайслер" проехал всего несколько метров, когда я услышала странные хлопки.
Машина Кирилла слегка вильнула и остановилась.
Я ничего не понимала. К ней уже бежали люди, кто-то просил вызвать милицию и
"скорую", а я по-прежнему стояла на месте.
И только когда над моим ухом протяжно завыла милицейская сирена, я наконец
очнулась и побежала туда, где уже собралась толпа любопытных.
- Сюда нельзя, - преградил мне дорогу человек в милицейской форме.
Но способность соображать уже вернулась ко мне. Я вспомнила о том, что у меня
имеется вполне законное удостоверение корреспондента агентства, которое дает мне
право посещать "специально охраняемые места стихийных бедствий и массовых
беспорядков". Потрясая им, я пробилась-таки через кордон милиции.
- А, журналистка, - рассматривая мое удостоверение, сказал пожилой опер. - Так
вот, девушка, ничего определенного сказать пока не могу.
Можете написать, что сегодня на Зодчего Росси убит Кирилл Арсеньев, лидер
бандитской группировки.
Кирилл был мертв. Пуля попала в голову. Еще не успевшая свернуться кровь стекала
по его виску тоненькой струйкой.
Милиция записывала показания свидетелей и призывала не скапливаться. В толпе
раздавались возмущенные голоса: "Совсем обалдели.
Среди бела дня стреляют".
Граждане, расходитесь. Ничего интересного здесь нет. Обычная бандитская
разборка, - увещевал собравшихся омоновец и, обращаясь к кому-то из своих,
вполголоса добавил:
- Проверь оружие у него.
Странно, что Арсен один, без охраны, на "стрелку" приехал, обычно за ним такое
не водится.
Я выбралась из толпы и медленно побрела к Фонтанке. Реакция на происшедшее еще
не наступила, поэтому ни плакать, ни думать я была просто не в состоянии. "Лучше
бы мне родиться слепою", - повторяла я вслух ахматовские строки.
На Банковском мосту я вынула из сумки кассету и бросила ее в Фонтанку.
"Свободная ячейка" вновь сошлась.
Утром в понедельник я подумала, что на работу сегодня можно и не ходить.
Оправданий моему поступку не было. Рассчитывать на то, что Спозаранник с
пониманием отнесется к тому, что я сотворила, могла только клиническая идиотка.
Да и что я могла ему рассказать? Историю про любимого пионера, ради которого я
украла кассету? Это, безусловно, добавит несколько выразительных черточек к
образу законченного придурка, который я успела создать себе в агентстве.
Но потом я решила, что пойти в агентство все-таки следует. Уж лучше быть
придурком, чем последней свиньей, и слинять вот так, без всяких объяснений. По
счастью, Спозаранник в то утро был один в нашей комнате.
- Глеб, - начала я без всяких предисловий, - можешь думать обо мне все, что
хочешь, но твою кассету я утопила.
- Эту, что ли? - невозмутимо произнес он, вынимая из стола прозрачную коробочку.
- Да нет, другую, ту, что была в сейфе с интервью.
- Так это она и есть, - сказал Глеб и, глядя на мое недоумевающее лицо, вдруг
взорвался: Слушай, Горностаева, то, что я о тебе думаю, - это отдельный
разговор. А ключи в пятницу я оставил специально для того, чтобы дать тебе
совершить свой героический поступок. Ты что думаешь, я не видел, как ты тут
металась, изображая из себя борца за права не праведно обиженных бандитов?
Металась два дня, как затравленная лань, вместо того чтобы делом заниматься.
- А что же тогда я выкинула в Фонтанку? - спросила я, заикаясь.
- Молдавские песни, - с усмешкой сказал Спозаранник. - Пришлось пожертвовать
своей любимой кассетой, чтобы спасти тебя от действия, порочащего звание
расследователя.
Я не знала, как мне следует относиться к словам Глеба. Мне хотелось сказать ему,
что вообще-то это подло и я не подопытный кролик для проверки его
психологических теорий. Но вместо этого я сумела выдавить из себя одну только
фразу:
- Кирилла убили в воскресенье.
- Арсена?! - встрепенулся Спозаранник. - Ты его знала? Я так и предполагал, что
здесь какая-нибудь романтическая история в твоем стиле. Убийство Арсеньева стоит
в сегодняшней сводке. Коль ты была свидетелем - тебе и карты в руки, отписывай
эксклюзив. Только без лишних эмоций. На все про все даю тебе ровно час. А сейчас
иди к Обнорскому, - Глеб перехватил мой встревоженный взгляд, - тебя там Скрипка
дожидается. По следующему заданию будете работать с ним.
Скрипка ждал меня в коридоре.
Перспектива работать в паре со мной его явно не радовала.
- Имей в виду, Горностаева, - начал он, - если ты, по обыкновению, будешь лезть,
куда тебя не просят, а равно травить меня своим дымом, я заранее отказываюсь от
такого сотрудничества.
- Не нуди, Лешенька, - ответила ему я, встряхивая волосами. - Клянусь курить
самые легкие сигареты в строго отведенном месте. А также обещаю не мешать твоему
расследованию в том случае, если оно не будет вредить моему.
Скрипка посмотрел на меня ошарашенно.
ДЕЛО О ЛОПНУВШИХ АГЕНТСТВАХ
Рассказывает Глеб Спозаранник
"Спозаранник Глеб Егорович - один из самых квалифицированных сотрудников АЖР.
В прошлом кандидат физико-математических наук. Прежние навыки - строгое
следование логике, педантизм, дисциплинированность - пытается привить
подчиненным в творческом процессе. Жесткий и требовательный к себе и другим
человек. Отношения в коллективе сложные в силу перечисленных выше особенностей
его характера..."
Из служебной характеристики
Двухметровый громила Зурабик дожидался меня в офисе с приветливой, но
настороженной улыбкой.
На моем столе кипа листов. Сейчас мне предстояло увлекательное чтение - Зурабик
наверняка работал всю ночь. Споткнулся я на первой же странице:
"К концу рабочего дня, руководствуясь самыми злостными намерениями, в офис фирмы
"Антарис" ворвались неустановленные лица (группа омерзительных лиц) с угрозами и
предметом, похожим на пистолет..."
- Зураб Иосифович, - поправляю я очки, - откуда вы знаете, что эти лица
омерзительные, если они не установлены?
Потомок грузинского князя и внук чекиста, бывший майор-десантник возмущенно
разводит руками:
- Глеб Егорыч! Дальше читайте - учинили погром, изнасиловали секретаршу... Это
что, разве не омерзительно? Над молодой девушкой надругаться! В чем она
виновата? Почему должна за хозяина отвечать?...
Если у Зурабика появился грузинский акцент - значит, дело серьезное. Значит, моя
логика окажется бессильной перед его кавказским темпераментом. Интересно: если
дедушка Гвичия и вправду служил в НКВД, то каких бы эпитетов он удостоился от
своего внука - правдолюбца и гуманиста?
Через полчаса демонстрирую Зурабу нещадно исчирканные листы.
Над его текстом я надругался не менее цинично, чем злоумышленники над девушкойсекретаршей.
Он вчитывается, хмыкает, бледнеет, наливается кровью...
- Согласны с моей правкой, Зураб Иосифович? Нет возражений?
- Нет, - вздыхает Гвичия. - Какие возражения, Глеб Егорыч? Только смысл весь
перевернули, а в остальном все нормально...
Полтора часа пытаюсь выяснить, что именно я исказил, по мнению Зураба, в его
нетленке. Переделываю пару-тройку своих же фраз. Когда обессиленный автор готов
согласиться со всем на свете, а я в очередной раз проклинаю тот день, когда стал
начальником отдела, в кабинет с криком:
"Глеб, бля, где текст - мне из "Вечерки" уже час звонят!" врывается пышноусый
Коля Повзло и выхватывает у меня из рук наш совместный шедевр. Так ставится
окончательная примирительная точка в моем противостоянии с майором-десантником.
Уф- ф... Прошло полдня, но ведь впереди еще важная встреча с риэлтером
Брызгаловым.
- Не пора ли ввести в организм пищу, Зураб Иосифович? - смотрю я на часы.
Зурабик охотно соглашается. По пути в бистро "Рио" слушаю вполуха его
рассуждения о том, как одним махом покончить со всей оргпреступностью.
Жена всегда говорила, что быть начальником мне противопоказано, поскольку будто
бы мне нравится морально истязать людей. Я и не рвался в начальники - мне
нравилось быть рядовым журналистом. Но должность - это дополнительные дензнаки,
а они нам с Надеждой крайне необходимы для расширения жилплощади. Как бы ни был
уютен наш однокомнатный рай, жить там впятером немножко дискомфортно.
Потому я не смог отказаться от предложения своего шефа, Обнорского, и возглавил
отдел. Несмотря на зрелый возраст моих "орлов"
(бывшему оперу Зудинцеву, например, уже за сорок), хлопот они мне доставляют не
меньше, чем мои собственные дети. Вот и Зурабик - несмотря на массу ценных для
криминального журналиста качеств, он явно не в ладах с русским языком.
По мнению Обнорского, этот крошечный недостаток обязан исправить
непосредственный начальник Зураба, то есть я.
Или вот Конан-варвар, он же Безумный Макс. Тот еще фрукт. Тексты пишет вполне
связные, грамотные и даже изящные. Правда, с налетом желтизны, но это легко
устранимо.
Однако любит похмеляться по утрам - куда это годится? А еще меня смущает в
Кононове то, что он бывший торгаш. Коммерсант, разорившийся после семнадцатого
августа. Не возникает ли у него соблазн вступить в рыночные отношения с героями
наших журналистских расследований?
С этими двумя орлами мне и предстоит сегодня работать.
Ровно в пять мы втроем входим в парадную старинного особняка на Фонтанке. Минуя
охрану, поднимаемся на лифте на самый верхний этаж, украшенный табличкой
"Холдинг "Северная Венеция".
- Еще раз повторяю, - негромко говорю я своим коллегам, - меня зовут Валентин
Никанорович Ершов. Запомнили?
Они дружно кивают. Я довольно часто представляюсь своим журналистским
псевдонимом. Особенно людям криминального толка. Мера предосторожности
сомнительная, но Надежда настаивает.
Протягиваю визитку с именем Валентина Ершова коренастому брюнету со взглядом
гипнотизера. Здравствуйте, уважаемый Петр Николаевич Брызгалов, президент
"Северной Венеции". Именно таким вы и должны быть - бежевый костюм от "Хуго
Босс", туфли от "Валентино"... А эта высокая рыжеволосая дива в темноизумрудном
декольтированном платье и с ослепительной улыбкой - не иначе как ваша супруга,
директор одноименного агентства недвижимости. Если подсчитать все, что на ней
надето, - как раз потянет на мою однокомнатную "хрущевку". О женщины, исчадия
ада!...
- Инна Андреевна, - протягивает она нам по очереди руку с бриллиантовым кольцом.
У Зурабика похотливо вздуваются ноздри.
Кабинет Брызгало
...Закладка в соц.сетях
