Жанр: Электронное издание
Lustbad14
...позиция битвы отныне здесь.
- Вы доставили мне медиума?
- Нет, - ответил Юджи, помогая Чике внести недвижимого Вулфа в помещение
на верхнем этаже склада около рыбного рынка Сузуки. - Просто этот человек очень
болен.
- И все же он экстрасенс.
- Успокойся, - ответил Юджи Оракулу. Он с беспокойством посмотрел на
сестру.
Она сохраняла удивительное спокойствие с того самого момента, когда
обрушилась задняя стена храма Запретных грез и едва не погребла ее под обломками.
Сквозь еще не осевшую, забивающую легкие пыль от рухнувших камней и
бетонных блоков она разглядела острое изогнутое лезвие серповидного ножа,
торчащего из-под обломков, и это лезвие сжимала чья-то рука. Она сразу узнала ее -
это рука Вулфа.
Чика невольно вскрикнула и, направив в пространство мысленный луч "макура на
хирума", принялась расчищать проход в нагромождении обломков, которые под
действием ее биополя начали расступаться.
Отчаянное, идущее неведомо откуда биополе Достопочтенной Матери угрожающе
шевелило камни и бревна с другой стороны, ее черная аура раздвигала острые обломки
и раскалывала крупные глыбы камней. Чика чувствовала, как лихорадочно и
растерянно мечутся витки "макура на хирума" Достопочтенной Матери, и сперва даже
удивилась, почему та не сумела обнаружить Вулфа, но потом сама почувствовала себя
надежно под защитой биополя, которое Вулф все же успел создать в последний
момент.
Тогда Чика удвоила свои усилия и сумела наконец раскопать бесчувственное тело
Вулфа. Она очень удивилась, обнаружив, что его психическая защита продолжает
действовать, хотя он сам находится в беспамятстве. Приложив все силы, она вытащила
его из поля действия ауры Достопочтенной Матери. Но еще до этого она заметила у
другой стены комнаты скрюченный труп Сумы - это зрелище лишь обрадовало ее, и
ей стало немного легче.
И вот Чика принесла Вулфа сюда, на склад, где Юджи устроил свою тайную
лабораторию. Более безопасного места она и придумать не могла. Она не видела свою
мать там, в храме Запретных грез, и не искала ее. Но, так или иначе, принести Вулфа
назад в дом Минако после последнего разговора с ней она просто не решилась.
Теперь Чика тщательно прощупывала пульс Вулфа, прислушиваясь к его дыханию
я стараясь мысленно отогнать надвигающийся ужас предстоящего разговора. Она
направила биолуч своей "макура на хирума", пытаясь проникнуть в бессознательное
состояние Вулфа и узнать, что там происходит. Снова и снова напрягалась она, но
безуспешно - все пути проникновения оказались блокированными.
Подняв голову, она обратилась к Юджи:
- Не знаю, что Достопочтенная Мать сотворила с ним, но он определенно
умирает.
- Опасность в жизни, а не в смерти, - изрек Оракул.
Юджи, не обращая внимания на слова Оракула, ответил сестре:
- Есть что-нибудь такое, с помощью чего мы сможем спасти его?
- Да, - подтвердил Оракул. - Он экстрасенс.
Чика повернулась к Оракулу в спросила в недоумении:
- О чем это он говорит?
- Не обращай на него внимания, - с печалью в голосе ответил Юджи. - Что-то с
ним случилось. Думаю, он сходит с ума.
- Чушь какая-то, - возразила Чика. - Машины с ума сойти не могут.
- Но ты же не знаешь Оракул.
- А что ты с ним сделал? Его выражение на экране теперь почти как
человеческое.
С печалью и вздохами Юджи рассказал ей, как Хана настояла на том, чтобы ее
подсоединили к Оракулу, и что в результате этого произошло с ней.
- Я никому об этом не рассказывал, - с горечью заметил он, затем, подождав
минутку, громко зарыдал и сказал:
- Не знаю, что и говорить даже. Но я знал, что ты поймешь. Ведь ты лучше всех
должна понимать, как несчастна была Хана. Как и у нее, твой дар "макура на хирума"
заставлял тебя становиться тем, кем ты не хотела быть.
Немного помолчав, Чика спросила:
- Где ее тело?
- Я сделал то, что Оракул... нет, то, что Хана просила сделать с ним. Тело
покоится на дне реки Сумида.
- Нет!
Не время было вспоминать все прожитое вместе с сестрой, но Чика не могла
удержаться. Сама мысль, что Хана ушла навечно, показалась ей непостижимой, и она
почувствовала, как на глаза у нее навернулись слезы и покатились по щекам. Ей
страстно захотелось обнять Юджи и выплакаться на его плече, но обычай не позволял
выражать чувства таким образом. Для выражения горя полагалось просто напиться
вдрызг пьяной.
- О Хана!
И все это время ее, не переставая, сверлила мысль:
"Вулф умирает! Делай что-нибудь! Ты должна спасти его!" Но как? Каким
образом? Вот в чем вопрос. Она и так перепробовала все, что только знала. Если даже
ее дар "макура на хирума" не мог спасти его, то что же тогда спасет? Что сотворила с
ним Достопочтенная Мать? Чем отравила? Никаких соображений на этот счет у нее не
возникало, и это не укладывалось в мыслях...
- Так где же правда? - спросила она. - Жива все-таки Хана или она умерла?
- А это зависит от того, как понимать жизнь и смерть, - подал голос Оракул. -
Чика-сан, вы должны помочь нам. Хана здесь, она внутри меня. Но она в то же время
утонула. Обоих нас захлестнул вихрь неразумных мыслей, которого я не смог верно
истолковать и обуздать. Здесь нужен экстрасенс. Нейрохирург, который, с вашего
позволения, облегчил бы наши страдания.
Чика посмотрела на брата.
- Юджи...
- Такой экстрасенс здесь. Мы чувствуем это. Пожалуйста, приступайте к
излечению и подключайте его.
- Не слушай его бред, - предупреждал Юджи. - Процедура еще не отработана и
требует доводки, она очень и очень опасна. Вспомни, что произошло с Ханой.
- Но она сама не захотела возвращаться.
- Экстрасенс умирает, Юджи-сан. Мы можем сохранить ему жизнь.
- Но в каком виде он будет жить? - с горечью спросил Юджи.
- Угроза нависла над его жизнью. Смерть не страшна. Мы просим вас
подсоединить его к нам.
Чика, положив руку на грудь Вулфа, перевела взгляд с его потемневшего лица на
светящийся экран Оракула и решилась.
- Ну-ка, подключай, - сказала она.
- Что, что?
- Делай, о чем просит Оракул, Юджи-сан! Подсоедини Вулфа к этому аппарату.
- Но ты же не можешь знать, что произойдет в результате...
- Он умирает, и мы не можем спасти его, - настаивала Чика. - Единственный
шанс - подключить его.
Да, она права. Юджи, решив, что о последствиях лучше и не думать, принялся
подключать Вулфа к Оракулу в том же порядке, в каком подключал и Хану.
- Вы об этом не пожалеете, - произнес Оракул.
- А почему мне нужно жалеть о чем-то? - спросил Юджи, тщательно укрепляя
контакты на кончиках пальцев Вулфа.
- Потому что горе переполняет вас, Юджи-сан. Вы горюете по Хане, по мне и
особенно по своей маме.
- Тебя невозможно понять, - заметил Юджи, приступая к сложному процессу
подключения проводов и кабелей, посредством которых в мозг Вулфа будет поступать
биоэнергия.
- Я не понимаю, Юджи-сан, что вы имеете в виду, произнося слова "невозможно
понять". Я никогда не ошибаюсь.
- Что ты подразумеваешь, когда говоришь, что никогда не ошибаешься? -
спросил Юджи, подсоединяя электроды и контакты один за другим. - Не начинай
высказывать свое превосходство. Это ведь отвратительная черта человеческого
заблуждения, о которой тебе надо забыть.
- Да вы что, считаете меня неврастеником, Юджи-сан?
- Я говорю о несколько более объемном понятии, чем область психологии, -
ответил Юджи, подсоединяя последний электрод.
- Психологи небезопасны, Юджи-сан.
- Ты прав. Они частенько бывают такими, - согласился Юджи, нажимая на
первый выключатель, соединяющий Вулфа с Оракулом.
- А я опасен?
Юджи сел за пульт, управляя процессом подключения че.1ь"века к Оракулу, и был
слишком занят, чтобы ответить на вопрос. Он многое узнал об этом процессе, когда
экспериментировал с Ханой, поэтому внимательно следил за показателями
электроэнцефалограммы, предупреждал перегрузку и мог в случае необходимости
отключить любой канал. Но ничего чрезвычайного не происходило - все параметры и
показатели находились в норме, как и должно быть.
И вдруг все пошло наперекосяк: раздался свистящий звук электроперегрузки,
стрелка показателя электроэнцефалограммы резко сместилась вправо на приборе.
Палец Юджи уже было нацелился выключить соответствующую кнопку на панели
управления, но оказалось, что он в любом случае никак не мог управлять дальше
сложнейшим аппаратом своего же собственного изобретения.
- Юджи, да что же это случилось? - воскликнула Чика.
Повеяло резким запахом озона. Рот у Вулфа широко непроизвольно открылся, и
раздался продолжительный стон, заставивший Юджи стиснуть зубы.
И тут же все лампочки и свет внутри Оракула вдруг погасли.
Хэм Конрад ступил на борт отцовской шхуны "Инфлюэнц II". Был великолепный
день начала весны, по небу высоко плыли клочковатые облака, а с берега дул
приятный теплый ветер. Отличный денек для того, чтобы походить под парусом.
"Забавно, однако, все складывается", - подумал он, отдавая швартовы. Днем
раньше он уже было собрался поднять трубку, чтобы позвонить отцу, как вдруг
Торнберг позвонил сам и предложил встретиться в яхт-клубе на полуденной регате.
"Ну вот и отлично", - подумал Хэм, перепроверяя, не забыл ли фотографии,
изобличающие предательство и вероломство отца.
Он понимал, что противостоять Торнбергу будет нелегко, но находка в сейфе в
клинике "Грин бранчес" выбора не оставляла. Яш прав во всем, что касается отца.
Правда, конечно, горька, но ведь выбора-то нет. Хэм все еще продолжал надеяться, что
сможет припугнуть отца, разоблачив его преступные деяния и заставив покаяться в
причастности к гибели ни в чем не повинных людей, ставших жертвой страшных
экспериментов. Может, даже удастся вернуть на родину уцелевших и прикрыть
клинику "Грин бранчес". Ну что же, он всегда отличался оптимизмом.
Хэм вернулся в капитанскую рубку, где находился его отец, выводя шхуну в
открытое море. Весь экипаж, как сказал Торнберг, был на берегу в увольнительной.
- Иногда они как с цепи срываются, - заметил он. - Да и по твоей роже тоже
видно, когда тебе хочется побыть одному.
В воздухе стоял резкий запах моторного топлива, заглушая временами даже запах
соленой морской воды. Выбравшись из бухты, Хэм развернул грот-парус, а затем
поднял и гик-парус, потому что под парусами яхта со стороны смотрелась лучше.
Работу он выполнял методично и охотно, ему всегда нравилось ходить в море.
Торнберг учил его ловить ветер. И если бы научил до конца, то, может, Хэм и понял
бы, что он с отцом одно целое.
Торнберг направил яхту "Инфлюэнц II" в Чесапикский залив, сверяя курс по буям
и маякам, и вскоре растянутый силуэт Вашингтона остался далеко за кормой.
Примерно в полдень Хэм убрал паруса, и они встали на якорь с подветренной стороны
маленького островка. Торнберг выставил на стол всевозможную снедь и закуску:
толстенные бутерброды с мясом и сыром, политые оливковым маслом, красный перец
с сыром, разные салаты, пирог с сырной начинкой и вдобавок ко всему этому шесть
упаковок банок охлажденного пива "Саппоро", к которому они оба приохотились еще
в Японии.
Сидя в камбузе за откидным столиком, Торнберг смотрел, как его сын с хрустом
расправляется с огромными бутербродами, а сам в это время, положив себе в тарелку
немного овощей, медленно пил пиво. Вот уже много лет, как он потерял вкус к пище, а
в последние дни вообще лишился аппетита.
За столом они говорили о всяких незначительных вещах, не спеша и лениво
перебрасываясь словами, будто ослепительный солнечный свет, отразившись от воды,
действовал на них расслабляюще. Торнберг, казалось, не просто отдыхал, а
наслаждался покоем, и Хэм подумал, что так и должно быть после смерти Тиффани.
Сам же он, со своей стороны, чувствовал себя довольно напряженно в ожидании
предстоящего серьезного разговора. Мысль о трауре послужила для него началом
этого разговора, которое он так отчаянно искал и не находил.
- Я вот все думаю, - начал он, вытирая губы салфеткой, - что видел вас в
Вашингтоне в подавленном состоянии и понял, что вам не хочется идти домой, ну мне
и пришло в голову, что вам, может, лучше куда-нибудь отправиться.
- Отправиться? - б недоумением переспросил Торнберг, будто сын предложил
ему уйти в отставку.
- Ну да, отправиться. Например, в Эспен, а может, даже и в Европу, - выпалил
Хэм с излишним энтузиазмом. - Выкиньте все из головы, проветритесь, восстановите
силы.
Торнберг напряженно и внимательно слушал сына, а потом спросил:
- В Эспене делать нечего, разве что проматывать деньги да любоваться
красотками, изнывающими от безделья. Ну а Европа - так там я увижу только
немчуру да япошек, а они и так мне осточертели, напоминая своим видом о державах
довоенной "оси", отчего у меня подскакивает кровяное давление. - Он с холодком
посмотрел на Хэма. - Может, есть какие другие блестящие идеи?
Хэм кинул на отца быстрый пристальный взгляд и воткнул вилку в огромный
кусок пирога с сыром.
- Ну а к тому же еще, - сказал Торнберг, выдержав приличную паузу, - я не
хочу уезжать отсюда, слишком много глупостей наделают без меня. - Он продолжал
изучать Хэма с особым вниманием, споря сам с собой, в какой именно момент сын
поднимет голову и взглянет на него. - Ну вот возьми, к примеру, мои биологические
исследования. - Хэм сразу насторожился, перестав жевать. - Минувшей ночью ктото
вломился в "Грин бранчес". Только подумай! Что там им понадобилось в клинике?
- Может, это промышленный шпионаж? - предположил Хэм и отложил вилку.
"Неплохо придумано", - мысленно отметил Торнберг. Иногда Хэм и в самом деле
удивлял его своей смекалкой.
- Конечно, мы все об этом сразу же подумали. Но тогда почему же
злоумышленники даже не дотронулись до папок и досье? - заметил Торнберг,
прожигая сына глазами. - Ну а потом оказалось, что воров засекли видеокамерой. -
Голова Хэма резко вздернулась, и Торнберг мог поздравить себя, что он все же
выиграл сам у себя пари. - Не хочешь ли прокрутить видеопленку? Я прихватил сюда
копию.
- О господи, нет.
- Господи, нет, - передразнил Торнберг. - И это все, что ты можешь сказать?
- А почему, собственно, я должен что-то говорить? - взорвался Хэм. - Это вам
есть что порассказать!
Торнберг смотрел с холодным любопытством, как его сын пытается выпутаться.
- Мне нет необходимости рассказывать кому-либо о своих делах, - сказал он,
тщательно обдумывая слова. - О них красноречиво свидетельствуют мой возраст,
деньги и привилегии. Но вот что мне необходимо знать в настоящий момент, так это
что замыслил мой сын, вламываясь в мои сейфы и проверяя аппаратуру.
- Я хочу знать...
- Брось эту ерунду, дорогой сынуленька! - произнес Торнберг резко и с такой
злостью, что Хэм даже вздрогнул. - Если бы мне надо было оповестить тебя о том,
что делается в "Грин бранчес", то я, черт бы тебя побрал, не стал с этим медлить. И
если не сделал этого, то только потому, что это не твое дело.
- Ну так я сделал это своим делом.
"Так, так, - подумал Торнберг, - чтобы все это значило? Может, он еще более
твердолобый, чем я полагал?"
- Мы должны обсудить вопрос о том, что происходит в клинике, - твердо заявил
Хэм.
- Мы должны?
- Да. Ради бога, признавайтесь, что вы повинны в похищении людей, пытках и
убийствах. Да вы же просто обыкновенный чертов преступник! Никогда в жизни мне
не допереть, как это вы умудрились обвести вокруг пальца целый коллектив
блестящих ученых в области бионаук и на каких условиях.
Секунду-другую Торнберг размышлял, стоит ли продолжать по-прежнему вести
разговор с сыном в том же тоне. А затем решился: "Да пропади оно все пропадом, если
уж ему так хочется, то я и врежу ему в лоб изо всех стволов".
- Боже мой, какой же ты, черт бы тебя побрал, наивный человек, а еще
считаешься военным, - загремел Торнберг. - Да за деньги и независимость в
проведении исследований, которыми больше нигде и не займешься, они с радостью
готовы сделать что угодно. Ты что же думаешь, что люди - ангелы? Ну уж фигушки,
дорогой мой сыночек, люди они и есть люди со всеми своими слабостями и
недостатками, присущими человеку. Дай только людям, чего им хочется, а они уж за
пеной не постоят.
- Ваши слова похожи на девиз самого дьявола. Торнберг на это лишь рассмеялся,
но смех его привел Хэма в еще большую ярость. Он обозлился уже в тот момент, когда
Торнберг назвал его дорогим сынуленькой, а еще больше, когда отец поднял его на
смех.
- Да не получите вы их ни за что, - предупредил Хэм, размахивая пачкой
фотографий, которые он выкрал из сейфа в клинике "Грин бранчес". - Дни вашего
всемогущества кончились. Я нашел у вас уязвимое место и не ослаблю хватку, пока не
согласитесь на мои условия.
Торнберга едва не хватил удар.
- Никому еще не удавалось диктовать мне свои условия и никому не удастся
впредь, - заревел он.
Кровь ударила Хэму в голову, и он почувствовал, что в любой момент у него
может случиться сердечный приступ. Ему надоело подчиняться приказам старого
лицемера, и он больше не мог мириться с его проделками.
- Принять мои условия - самый легкий путь выбраться из угла, в который вы
сами себя загнали, - предупредил он. - Вы столько раз нарушали законы, что я уж не
в силах и сосчитать. Что вы намерены делать, если эти материалы попадут в руки
главного прокурора и он возбудит дело?
- А как это он их сможет получить, сынок?
- Да я сам передам их ему! - закричал теперь Хэм, не сдержавшись, хотя и
намеревался вести этот неприятный разговор в спокойной манере. - Да перестань
называть меня сынком!
- Вот когда ты перестанешь вести себя как десятилетний бойскаут, тогда я и
стану называть тебя именем, каким окрестил при рождении. Кто дал тебе право
осуждать меня - жюри присяжных или палач? Ты что же, думаешь, что мир такой,
черт бы его побрал, скромненький и порядочный, что мы все должны придерживаться
твоих дурацких надуманных правил поведения? Чушь собачья! Хаос - вот нынешний
закон. Всеобщий закон.
- Нормы морали устанавливал не я, - горячо возразил Хэм. Он уже понял, что
отец умудрился повернуть их стычку таким образом, что сам стал нападать, а сына
заставил обороняться. - Если у разных народов мира и есть что-то общее, то это
нормы и правила морали.
- Рассказывай эти сказки арабам, - парировал Торнберг, - или японцам. Они
даже и не слышали о таком понятии, как мораль.
- Ошибаешься, - возразил Хэм, лихорадочно пытаясь вернуться к обсуждению
противозаконных деяний отца. - Может, их мораль и не во всем совпадает с нашей,
тем не менее...
- Чушь собачья! Напрасная трата времени защищать тех, кто того не стоит. Нету
у них никакой морали, сынок.
- Ради Христа, вы говорите так, будто я - ваш сын и больше ничего!
- А как же иначе? И я был сыном своего отца, пока он не умер.
- Нет и нет, - вскочил с места Хэм. - Я не просто ваш сын, а гораздо больше
этого!
Торнберг взглянул на него из-под козырька кепочки и сказал:
- А кем бы ты был без меня? У тебя есть какие-то идеи? Сомневаюсь. Я
использовал свои связи и оказал нажим, чтобы тебя приняли в школу, а потом и в
колледж. Использовал те же связи, чтобы тебя направили служить в Токио на теплое и
хорошо оплачиваемое местечко, и ты смог там кое-что легально делать и для меня, ну
а затем выцарапал тебя из армии, пристроил в министерство обороны.
Ну а что ты сделал для себя лично? Женился на красивой, но бестолковой
женщине, от которой тебе ни удовольствия, ни радости жизни, ничего взамен, и
никакого уважения к вашему союзу, в котором она милостиво разрешает тебе
крутиться, как мартовскому коту. Ну ладно, а почему бы ей не порезвиться? Тот
теннисный тренер преподал ей несколько таких уроков, что даже я нахожу их
взбадривающими.
- Это неправда! - вскричал Хэм, но в глубине души знал, что это правда.
- Да нет, все так и было, - возразил равнодушно Торнберг. - У меня ведь тоже
есть фотографии, дорогой сынок. Хочешь взглянуть?
Отец снова рассмеялся, показав ряд великолепных искусственных зубов. Хэму
припомнились подобные стычки между отцом и матерью, свидетелем которых ему
случалось бывать в детстве, и тотчас же ощутил, как у него заныли пальцы, потому что
он крепко, как и ту далекую пору, сжал кулаки.
- Господи! Это разврат. Больше чем разврат!
- Ну хватит! - выпалил Торнберг и стукнул кулаками по столу, отчего
подпрыгнули тарелки и алюминиевые банки и разлилось темное пиво, шипя и
испаряясь, словно кислота. - Ты упер мои секретные бумаги, и я хотел бы получить
их обратно. Хватит тут философствовать, давай-ка лучше займемся более насущным.
- Чем займемся-то?
- Делом - вот чем, невежда, - свирепо глянул на сына Торнберг. - Я бы
обломал тебе руки за то, что ты вломился в мою святая святых и спер там кое-что.
Побольше того, что я, откровенно говоря, думал, сможешь спереть. Ну да ладно, тем
лучше для тебя же. У тебя есть кое-что, в чем я нуждаюсь, а у меня - связи и влияние,
нужные тебе. Для меня это вроде как прочная основа для дела, поэтому забудь о
всякой там паршивой морали, пошли все к чертовой матери и давай-ка придумаем чтонибудь.
И тут Хэм понял, что он с самого начала неверно разыграл гамбит. Он пристально
смотрел на отца, словно видел его впервые, а в такой ситуации и впрямь впервые.
Каким же он был дураком, полагая, что сможет загнать отца в угол и заставить пойти
на компромисс. Вместо этого произошло то, что и должно было произойти. Торнберг
принуждает его пойти на сделку, в которой не будет места для морали. Теперь он четко
видит, что его отцу мораль представляется излишней роскошью, без которой легко
можно обойтись, используя деньги и связи. А может, как раз деньги-то и связи мешают
считаться с нормами морали.
Эта неожиданная мысль ударила Хэма будто обухом по голове.
"Господи, - подумал он, - за какое же прегрешение меня угораздило родиться в
его доме? И как только мать уживалась с ним?" Но ответ он, разумеется, знал.
Торнберг Конрад III обладал особым обаянием, которому трудно было противостоять,
хоть даже и начинаешь подозревать, что источник этого очарования нечист и ядовит.
И вот теперь ему стало совершенно ясно - раньше он как-то над этим не
задумывался, - что у него, по сути дела, только один выбор. Когда он только
усаживался вместе с отцом за стол, чтобы договориться об условиях компромисса, то
уже тогда влип и потерпел поражение, как та муха, которая соблазнилась блеском
паутины и попалась в нее, подобно многим другим предшественницам.
- Нет, не будем придумывать, - твердо сказал Хэм. Солнечный свет накатывался
с палубы волнами, отчего у него слегка кружилась голова, и ему захотелось спрятаться
от пристального отцовского взгляда. - Никаких компромиссов, никаких сделок. Вас
можно остановить единственным путем, и я пойду к главному прокурору и принесу
ему улики.
- Не будь идиотом, Хэм. Никуда не ходи с этими фотографиями. Объекты съемок
сгорели в крематории, а когда ты передашь мне негативы и все копии, которые ты
напечатал, то и улик больше не останется.
Хэм с грохотом стукнул кулаком по столу.
- Нет, отец! Улики не исчезнут. Они никуда не денутся, пока существует эта
поганая клиника.
- Не кипятись, сынок. Злость до добра не доведет.
- Не мели чепуху, - не сдержавшись, перебил его Хэм. - Можешь вешать
лапшу на уши любому на выбор, только не мне. Во всяком случае, больше не будешь.
- Он встал и пошел к элетрокабестану для выбирания якоря. - Нам пора
возвращаться к причалу.
- Никуда мы не тронемся с якоря, - угрожающе произнес Торнберг, - пока не
решим этот вопрос в мою пользу.
- Ты уже все сказал, больше тебе говорить нечего, - бросил Хэм, обернувшись
через плечо.
- Если только подойдешь к кабестану, я пальну из этой штуки.
Хэм резко повернулся, скосив глаза на открытую дверь рубки, где сидел за
камбузным столиком Торнберг, и спросил:
- А что это, черт побери, такое?
- А на что это похоже? - спросил Торнберг. - Это же подводное ружье, которое
я таскаю для охоты на акул.
- Вы что, намерены выстрелить из него?
- Разумеется, если возникнет такая необходимость. Так что все зависит от тебя.
Хэм ничего не ответил, а только посмотрел на стальную стрелу в стволе, которая
вполне может пробить даже толстую акулью шкуру. Торнберг осаживал его всю
жизнь, но если по-прежнему думает, что может и теперь взять его на испуг, то глубоко
ошибается.
- Давай кончай эту волынку и садись - поговорим.
Но Хэм упрямо мотнул головой и сказал:
- Мы всего лишь кончим морочить друг другу голову, и каждый станет открыто
гнуть свою линию. Но нет, еще не спета последняя песня.
- Всему приходит конец, - философски заметил Торнберг. - Я вовсе не намерен
прикрывать "Грин бранчес". Но обещаю больше не привозить подопытных кроликов,
кроме тех, которых я уже...
Хэма захлестнул гнев, какого он не испытывал никогда, даже в разгар вьетнамской
войны, и он резко ответил:
- Как вы можете так говорить! Какая невероятная наглость! Если зло сократить
наполовину, оно не перестанет быть злом. Вы намерены пойти на компромисс,
пообещав убить полдюжины людей вместо дюжины, и считаете, что этим самым
замолите грехи.
- А почему бы и не считать? Я хочу пойти на компромисс, Хэм. Но ты из тех,
которые ни на что не соглашаются.
- Нет, так поворачивать нельзя, - не согласился Хэм. - Это вы не согласны, а не
я. Все или ничего - вот мои условия.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Сначала положите этот чертов гарпун на место.
- Все или ничего - это для меня неприемлемо.
- Принимайте его или отвергайте, - сказал Хэм и двинулся к кабестану.
- Не подходи к нему!
- Пошел ты!.. - выкрикнул Хэм и начал выбирать якорь. - Я больше не намерен
называть тебя словом "сэр" и послушно выполнять твои команды.
Стрела из подводного ружья пронзила его прямо между лопаток. Рана сама по себе
была не смертельна, но удар оказался настолько сильным, что Хэма швырнуло вперед,
он наткнулся животом на ограждающие поручни, сложился пополам и, потеряв
равновесие, упал головой вниз прямо в море.
Торнберг, отбросив ружье, подбежал к поручням и, нагнувшись, стал пристально
вглядываться в воду. Он увидел кровавое пятно, расплывающееся и колышущееся,
словно саван, а затем и спину Хэма, из которой торчала, будто древко флага,
металлическая стрела.
- Боже в
...Закладка в соц.сетях
