Жанр: Электронное издание
Lustbad12
...сосредоточена наибольшая энергия. Гавайцы говорят, что именно в этой долине
собирались их древние боги. Здесь они предавались любви и сражались, метали громы
и молнии, обрушивали на землю потоки дождя.
Майкл присел на кушетку рядом с девушкой. Он взял у нее чашку с чаем и
повернул Элиан лицом к себе.
- Элиан, кто ты? Где ты обучилась владеть мечом, словно сенсей, настоящий
мастер?
В ее глазах отразились бледные лучи рассветного солнца. Щеки девушки
порозовели. Элиан высвободилась из его рук и встала. Она подошла к креслу, на
котором висели мятые джинсы, и принялась их натягивать.
- Тебе не кажется, что мы встретились неспроста? Элиан пригладила рукой
волосы и посмотрелась в зеркало, висевшее на стене.
- Не говори только, что это всего лишь совпадение, - не отставал от нее Майкл.
- Я, например, явился сюда, чтобы найти толстяка Итимаду. Твой дружок работал на
него...
- Я знаю, ты все время пытался проникнуть в поместье и выяснить, кто убил
твоего отца.
- Верно.
- Раз уж ты решил открыть мне правду, - сказала Элиан, - то и я признаюсь
тебе, что тоже хотела пробраться в усадьбу. А дружка у меня никакого нет.
Элиан вернулась к кушетке и села. Майкл посмотрел на нее.
- Так кто же ты, Элиан? Итимада тебя знал?
- Я из якудзы, - ответила девушка. - По крайней мере, я - ее детище. Моя
мать - дочь Ватаро Таки. Точнее, падчерица. Он удочерил ее давным-давно, задолго
до моего рождения.
Майкл смотрел на нее с нескрываемой нежностью. Она должна знать, кто я, думал
он. Она должна узнать все.
- Тебя послал Масаси? - спросил он.
- Я не работаю на Масаси. Я его презираю, как и моя мать.
- Но ты все же пришла сюда. Почему?
- Чтобы попытаться найти бумаги Катей. Найти их раньше, чем это сделают
люди Масаси.
- Итимада сказал, что мой отец украл документ Катей у Масаси Таки.
- Я слышала об этом.
- Что такое документ Катей?
- Это сердце Дзибана - клики министров, образованной сразу после второй
мировой войны. Клика Ватаро Таки была обречена на гибель. У Дзибана имелся
долговременный план развития Японии.
- Что за план?
- Этого никто не знает, - ответила Элиан. - Никто, кроме членов Дзибана. А
может быть, теперь еще и Масаси. У него были какие-то контакты с Дзибаном.
- И чего же Дзибан хочет?
- Независимости для Японии. Они не хотят зависеть от нефтедобывающих стран.
Но больше всего жаждут освобождения от американского влияния.
В мозгу Майкла прозвучал предупредительный звоночек, но Майкл был не в
состоянии задуматься, почему. Слишком много всего навалилось... В голосе его
роилась тысяча вопросов. Например, таких, как те, что задал на прощанье его отец:
"Ты помнишь Синтаи?"
И где он мог видеть красный шнурок, о котором упоминал Итимада?
- Почему ты приехал на Мауи? - спросила Элиан.
- Потому что мой Отец, по-видимому, звонил толстяку Итимаде в тот день, когда
его убили.
- Об этом Итимада говорил перед смертью, да?
- Я не знаю, - соврал Майкл.
Он сидел рядом с полуобнаженной женщиной, к которой испытывал заметное
влечение, особенно сейчас, когда вокруг царили тишина и покой. Но можно ли ей
доверять? Это уже совсем другой вопрос...
- Почему ты мне сразу не сказала, что ты из якудзы? - спросил он.
- Может быть, по той же причине, по какой ты мне ничего не рассказывал. -
Элиан смотрела на солнечный свет, который заливал вершины вулканов, высившиеся
над долиной; казалось, она любовалась картиной художника-небожителя. - Я не
доверяла тебе. Мне были непонятны твои мотивы. Они мне до сих пор неясны.
Это прозвучало как признание, но облегчения Майклу не принесло.
Тсуйо предупреждал его:
"Самый умный из твоих врагов первым делом постарается стать тебе ближайшим
другом. Вместе с дружбой приходят доверчивость и беспечность. Это самые лучшие
союзники твоего врага".
- Как убили твоего отца? - спросила Элиан. - Боже, это было ужасно...
- Не знаю. Я приехал на Гавайи именно для того, чтобы это выяснить. Я
надеялся, что толстяк Итимада сможет мне рассказать. Теперь надо разыскать Удэ и
расспросить у него.
"Как уберечься от умного врага, сенсей?" - спросил однажды Майкл.
"Так же, как охраняет свою жизнь барсук, - ответил Тсуйо. - Он постоянно
обнюхивает и проверяет все вокруг. И ты проверяй каждого, кто попытается с тобой
сблизиться. Другого способа нет".
- Ты любил его? - спросила Элиан. - Ну, своего отца?
- Да. И жаль, что мне не хватило времени получше узнать его.
- А почему не хватило?
Я был слишком занят постижением тонкостей японского языка, подумал Майкл.
Он пожал плечами.
- Отец слишком часто уезжал, когда я был маленьким.
- Но ты почитал его?
Майкл задумался. Как ответить на ее вопрос? Это оказалось непросто... Филипп
Досс не был вице-президентом преуспевающей компании, каким гордятся дети. Но, с
другой стороны, он всего добился сам, без чьей-либо помощи.
- Большую часть моей жизни я даже не знал, чем он занимается, - ответил
Майкл. - Так что о почтении говорить трудно.
Горы уже заливал яркий свет. Пламя наступающего дня пробивалось сквозь
плотные заросли.
- Мне трудно разобраться в своих чувствах, - продолжал Майкл. - Я им
восхищаюсь. Он обладал огромным даром убеждения.
- Но? - Элиан что-то уловила в его голосе.
- Я не уверен, что одобряю его деятельность.
- А чем он занимался?
- Поговорим лучше о твоем отце, - предложил Майкл. Элиан взяла кружку и так
стиснула руками, словно от нее сейчас зависела жизнь.
- Я его уважаю.
- Но? - Теперь настала очередь Майкла улавливать что-то в ее голосе.
- Никаких "но"! - Элиан смотрела прямо перед собой.
- Ладно. Если не хочешь, не будем об этом говорить. Но Элиан все же решилась.
С большим трудом. Сложность заключалась в том, что раньше ей не с кем было
поделиться своими переживаниями. Она никогда не могла раскрыть свою душу
матери.
- Мой отец не обращал на меня внимания. - Элиан уставилась в кружку, на дне
которой темнели чаинки. - Мною всегда занималась только мама. Отец занимался
бизнесом. И всякий раз, когда мама пыталась вмешиваться, он очень сердился. Он
считал, что у нее не деловой склад ума. Но мама все равно вмешивалась. Она
постоянно вмешивается.
Элиан поставила кружку и добавила:
- Пока я не повзрослела, я редко общалась с отцом. Элиан поняла, что признание
далось ей с трудом. С большим, чем можно было себе представить. Но ей отчаянно
хотелось поделиться своими переживаниями. Ей вдруг показалось, что она всю жизнь
искала человека, которому могла бы довериться.
- Но был другой человек, - произнесла она. - Друг моей матери. Он приходил
повидаться со мной. Я думала, что он приходит по маминой просьбе. Что мама хочет
таким образом облегчить мне жизнь. Но потом я поняла, что он любит меня и
приходит не из-за матери, а по собственному почину. - Элиан почувствовала, что
вот-вот заплачет, и закрыла глаза, пытаясь совладать с собой. - Мама всегда хотела,
чтобы я ему доверяла. Ей вообще хотелось, чтобы я хоть кому-нибудь доверяла. Но
особенно ему.
- Почему?
Элиан ссутулилась, сжала бока локтями.
- Да просто так! После смерти моего деда мне было необходимо хоть комунибудь
верить!
В комнату потихоньку просачивался солнечный свет. Майкл заметил, что Элиан
беззвучно плачет.
- Я больше не хочу об этом говорить, - прошептала она.
- Элиан!
- Нет, - она покачала головой. - Оставь меня в покое. Вместе с солнечными
лучами в комнату прокралось отчуждение, и между молодыми людьми пробежал
холодок.
Как ни странно, воспоминания об отцах разъединили Элиан и Майкла, вместо того
чтобы сплотить их.
Будь мы искренни друг с другом, этого бы не случилось, подумал Майкл.
Евгений Карск курил сигарету. Дожидаясь телефонного звонка, он наблюдал за
своей женой. Она укладывала его вещи, как всегда четко и сосредоточенно.
- Я хочу, чтобы ты пожила на даче, пока меня не будет, - сказал он, пуская
струю дыма в спальню. - Тебе полезно ненадолго уехать из Москвы.
- За городом пока холодно, - сказала жена. Она была красивой женщиной:
темноволосой, стройной, изящной. Всегда хорошо одевалась. Вдобавок, эта женщина
подарила ему трех сыновей. Да, он сделал удачный выбор... Карск погасил окурок и
тут же зажег новую сигарету.
- Ну и что? У тебя же есть шуба!
- В соболях, - возразила практичная супруга, - ходят в оперу или балет.
Карск досадливо хмыкнул. Он любил появляться на людях под руку с женой. Ему
нравилось то, с какой завистью смотрели на него более молодые офицеры. Да,
действительно, он не промахнулся, сделав такой выбор...
- Ладно, поступай, как знаешь, - сказал Карск. - Ты всегда, в конце концов,
делаешь по-своему. Я просто думал, что тебе пойдет на пользу житье на даче, когда я
буду в отъезде, а мальчики - в школе. Зима в Москве всегда такая холодная и
безрадостная. И такая долгая...
- Ты же знаешь, я в отличие от тебя, не рвусь в Европу, - заметила жена. Она
отряхнула его костюм, прежде чем уложить его в дорожную сумку. - Мне и здесь
нравится.
- А мне разве нет?
Но не промелькнула ли в его ответе нотка раздражения? Не подумает ли жена, что
он оправдывается?
Жена застегнула молнию на сумке и повернулась к Карску.
- Знаешь что, Евгений? У тебя роман, а ты об этом даже не подозреваешь.
- Что ты хочешь этим сказать? Теперь он рассердился всерьез.
- А то, что у тебя есть любовница, - пояснила жена. - Ее зовут Европа.
Жена подошла к Евгению и посмотрела на него в упор. Потом улыбнулась и
поцеловала мужа.
- Ты совсем мальчишка, - сказала она. - Наверное, потому что ты был
единственным ребенком в семье. Психологи говорят, что единственные дети
вырастают более требовательными, чем те, у кого есть братья и сестры.
- Чепуха!
- Если судить по тебе, - усмехнулась жена, - то это истинная правда. - Она
еще раз поцеловала его, как бы показывая, что вполне отвечает за свои слова. - Но ты
не мучайся угрызениями совести. Я тебя к этой любовнице не ревную.
Когда она вышла из спальни, Карск приблизился к широкому окну, из которого
открывался вид на Москву-реку, протекавшую по городу. Будучи одним из четырех
руководителей отдела контрразведки Первого главного управления КГБ, Евгений
Карск пользовался большими привилегиями, в числе которых была довольно
просторная квартира в новом высотном здании, выходившем на Москву-реку.
Но этот весьма живописный вид - мерцающие огни и позолоченные луковки
колоколен - не радовал его. Реку все еще сковывал лед, хотя апрель был в разгаре.
Зима, железной хваткой державшая город за горло, не желала сдавать позиций, даже
когда отпущенный ей срок подошел к концу.
Карск, не докурив сигарету, уже взял новую. В горле саднило, но он никак не мог
остановиться.
Курение для меня своего рода кара, подумал он. Вот только за какие грехи?
Наверное, за то, что он не верит в Бога. Мать его верила, а он, прошедший выучку
в КГБ, привык высмеивать Бога, считая, что в него верят только слабовольные люди.
Религия - опиум для народа. В лучшем случае это некие пустяковые мыслишки,
позволяющие небольшой группке людей - попам - держать в узде народные массы.
А церковь - любая церковь! - представляла собой потенциальную угрозу и мешала
развитию научной диалектике, разработанной Марксом и Лениным.
- То же самое относится и к реформам, - пробормотал Евгений. - Это,
конечно, прекрасно, но всему свое место. Никто не спорит, что советскую экономику
нужно сделать более эффективной. Или что следует положить конец
злоупотреблениям правительственных чиновников. Но проводить реформы надо очень
осторожно. Если хоть чуть-чуть приоткрыть дверь либеральным веяниям, то как их
потом сдержать? Не вынудят ли реформы - просто в силу своей природы -
распахнуть эту дверь настежь?
А тогда? - подумал Карск. Что тогда? В конечном итоге нас будет трудно
отличить от американцев.
Карск прислонился к оконной раме и почувствовал, как повеяло холодом от этой
московской "весны"... Ему не терпелось оказаться в Европе.
Зазвонил телефон. Евгений слышал, что жена возится на кухне - готовит обед.
Карск взглянул на часы. Телефон продолжал звонить. Жена не могла поднять трубку.
Она была далеко и не сумела бы подслушать разговор... Из крана на кухне пошла
вода... Карск решился подойти к телефону.
- Моей, моей? Алло? Я звонил на работу, - сказал Кодзо Сийна. - Дежурный
попросил меня перезвонить позже.
Да, на Сергея можно положиться, подумал Карск. Он всегда спокойно оставлял на
Сергея все дела в конторе.
- Какие новости об Одри Досс? - поинтересовался Карск.
- Пока никаких, - ответил Сийна.
- Мне необходимо знать, где она. - Карск с досадой нахмурился. - Это очень
важно.
- Я делаю все возможное, - сказал Сийна. - Как только я что-то выясню, тут же
вам позвоню. А вам удалось установить, кто убил Филиппа Досса?
- Нет, - откликнулся Карск. - Тут полная неясность.
- Гм... - хмыкнул Сийна. - Это-то меня и беспокоит. Кто же его все-таки убил?
Не люблю игроков-невидимок. Они слишком часто оказываются врагами.
- Не волнуйтесь, - успокоил его Карск. - Кто бы это ни был, он нас теперь не
остановит.
- Значит ли это, что груз будет доставлен по расписанию? - Ни один из них не
осмелился говорить в открытую даже по такой надежной секретной линии связи.
- Да. Через пару дней, - сказал Карск. - Его сейчас переправляют. Вы сами
понимаете, насколько это трудно в сложившихся обстоятельствах.
- Да, я прекрасно понимаю, - Сийна вздохнул с облегчением, узнав, что
последняя часть его плана выполняется. - И ценю вашу заботу.
Они говорили по-японски. Сийна, должно быть, решил, что Карск делает это из
вежливости, но в действительности Евгению просто хотелось улавливать все оттенки
разговора. Карск изучил много иностранных языков, поскольку считал, что при
общении через посредника утрачивается значительная часть важной информации.
Карск свободно владел двенадцатью языками, а диалектов знал даже в два раза
больше.
- Только чтобы на грузе не было никаких русских надписей, - продолжал
Сийна. - Я не хочу, чтобы было ясно, откуда поступил груз.
Особенно для Масаси, подумал он, вспомнив, как тот ненавидит русских.
- Об этом не тревожьтесь, - заверил его Карск. - У нас нет ни малейшего
желания разглашать этот секрет.
Он даже мысли не допускал, настолько ужасающими были бы последствия...
- Ну, а как насчет всего остального? - спросил Карск.
- Близится час уничтожения Таки-гуми, - сообщил Сийна, и в его голосе
зазвучало явное удовлетворение.
Как приятно, подумал Карск, когда люди, работающие на тебя, думают так же, как
и ты. Особенно те, кто не подозревает, что работают на тебя, поскольку ты обвел их
вокруг пальца, заставив поверить, будто относишься к ним как к равным, как к твоим
партнерам. А ведь именно это произошло с Кодзо Сийной.
- Хироси Таки мертв, - проговорил Сийна. - Как мы и задумывали, именно
Масаси благодаря моему подстрекательству отдал приказ. Теперь же, опять-таки в
соответствии с нашей договоренностью, я натравил Друг на друга двух оставшихся в
живых братьев из семейства Таки, Дзёдзи и Масаси.
- Иногда я задаюсь вопросом, - Карск усмехнулся, глядя на плывущие по
Москве-реке льдины, озаряемые тусклым светом от тормозных огней проезжавших по
улице автомобилей, - что доставляет вам больше удовольствия: завоевание вашей
страной нового мирового статуса или уничтожение детища Ватаро Таки?
- Довольно странная мысль, - заметил Кодзо Сийна. - Мне казалось, вы
должны понимать, что эти две цели взаимосвязаны. Будь Ватаро жив, Дзибан никогда
не добился бы своего, Япония не заняла бы достойного места в мире. А вам не
поставить Америку на колени!
- Возможно, - согласился Карск. - Но тогда мы найдем другой путь.
- Нет-нет, Карск! Вспомните свою историю! Вы никогда не проникали в другие
страны иначе как с помощью Красной Армии.
- Мы не хотим захватить Соединенные Штаты, - возразил Карск. - Подобная
затея, даже если бы ее удалось осуществить, не уничтожив при этом полмира, быстро
обескровит Россию. Римская империя, насколько мне известно, пришла в упадок
именно потому, что непомерно разрослась. Римляне были мастерами своего дела,
богами военного искусства. Они побеждали всех на свете. Но, как выяснилось, это
было самое простое. Гораздо труднее и в конечном итоге, как показала история,
невозможно, оказалось другое: удержать в повиновении все владения. Слишком уж
там много было племен и народов, слишком часто они восставали. Содержание
непрерывно увеличивавшейся римской армии привело к краху империи. Мы не
собираемся повторять ошибку римлян.
- Но что же вы тогда собираетесь сделать с Америкой? - спросил Сийна.
Карск, глядевший на дым сигареты, который растекался по оконному стеклу,
заметил, что на улице пошел снег. Плечо, прислоненное к холодной раме, замерзло -
такая уж в Москве весна... Потушив сигарету, Карск вдруг подумал: интересно,
почему он курит только в России?
- То, о чем вы давно мечтаете, Сийна-сан, - произнес Карск. - Мы уничтожим
Америку экономически.
Удэ вернулся в Хану, истекая кровью. На память ему пришли недавние видения.
Он был солнцем, он пылал... Свет, излучаемый им, был ослепительно ярок, он, Удэ,
испускал огромную энергию... Он источал свет, тепло, жизнь. Все это было так, пока
не началось кровотечение. Какая божественная влага вытекает из раненого светила?
Плазма? Магма? Как бы там ни было, Удэ-солнце истекал кровью. И вместе с кровью
иссякали его свет, тепло, жизнь...
Удэ закричал. Он вопил, пока женщина, стоявшая рядом, не влила ему в глотку
двадцать пять миллилитров торазина.
Теперь, в полумраке дома толстяка Итимады, где все жалюзи были закрыты, Удэ
дергал за проволоку, которой была привязана к стулу Одри. Она сидела, уронив голову
на грудь. Удэ несколько раз ударил ее по щекам.
- Помоги мне! - завопил Удэ. - Помоги! Я истекаю кровью!
Глаза Одри открылись. Девушка не понимала, где она и кто на нее кричит.
Перепуганная, измученная голодом и жаждой, она вскрикнула и потеряла сознание.
Удэ, пыхтя, смотрел на нее. Он вспомнил, как она мирно спала, когда он ворвался
в дом. Одри тогда не была связана, а возле постели стояли еда и питье, которые он
торопливо проглотил, читая записку без подписи, лежавшую под плошкой с водой.
"Одри! - было написано там. - Не бойся! Я увожу тебя на Гавайи, чтобы спасти
твою жизнь. Теперь можешь не бояться тех, кто хочет причинить тебе зло. Оставайся
здесь, пока я за тобой не вернусь. Верь мне".
Удэ уничтожил записку. Это он привязал Одри к стулу, чтобы она никуда не ушла,
пока он будет занят другими делами.
Теперь же его заботило одно: как прекратить кровотечение.
Вскоре Одри очнулась, потревоженная птичьим гомоном. На ее груди прикорнула
ящерица геккон. Заметив ее, Одри взвизгнула и взмахом руки стряхнула с себя
маленькую ящерку.
Девушка выпрямилась на стуле, насколько могла.
"Где я?" - подумала Одри. Голова болела так, словно ее зажали в тиски. В горле
ощущался какой-то странный горьковатый привкус. Во рту пересохло, Одри умирала
от жажды.
Вокруг - везде, куда ни посмотреть - росли деревья.
Толстенные, высоченные деревья. По рукам и ногам Одри плясали пятна света.
Она была одета в голубые хлопчатобумажные шорты и белую майку, на ногах -
бордовые пластиковые сандалии. Все поношенное и чужое. На майке Одри заметила
какую-то надпись. Оттянув материал, она прочитала: "Мужские соревнования по
троеборью. Кона Айрон, 1985".
Кона? Где эта Кона? Одри напрягла память. Может быть, на Гавайях? Она
огляделась. Голые руки и ноги овевал теплый ветерок. Щебетали птицы, жужжали
букашки.
"Неужели я действительно на Гавайях?" - мелькнула у Одри мысль.
А потом вопрос: что же все-таки произошло?
Одри стиснула руками ноющую голову и крепко зажмурилась. Солнце светило
слишком ярко. От этого головная боль становилась еще сильнее. О Боже! Боже!
Пожалуйста, сделай, так, чтобы голова перестала болеть!
Теперь Одри вспомнила, что, сидя дома в Беллэйвене, она услышала какой-то шум
и спустилась вниз. Она решила, что это Майкл, зачем-то заглянувший в отцовский
кабинет. Но вместо Майкла...
Кто? Кто оказался внизу? И почему?
В мозгу ее, словно перепуганные птицы, проносились вопросы, на которые она не
знала ответа. Голова заболела пуще прежнего. Одри застонала, скрючилась, и ее
начало тошнить. Но толком не вырвало, потому что в желудке почти ничего не было.
У Одри перед глазами все поплыло, и она легла навзничь на траву. Даже дышать
было тяжело. Но все-таки девушка не потеряла сознания, и постепенно ей стало
получше.
Одри уперлась ладонями в землю и встала. Ноги подкашивались, и не держали ее...
Осознав, что она почему-то стоит на четвереньках, с опущенной головой, Одри
подумала, что, по-видимому, на мгновение опять отключилась.
Ее начал охватывать страх.
- Что со мной такое? - ужаснулась Одри.
Судя по солнцу, лучи которого пробивались сквозь листву деревьев, было уже
далеко за полдень. Вероятно, она очень долго лежала без чувств.
Одри вспомнила, как Майкл окликнул ее. Он вошел в кабинет. Сверкнула его
катана. Звякнули скрестившиеся клинки. Раз, другой, третий...
А что было потом?
Майкл! Майкл!
Одри едва не расплакалась, но овладела собой. В ушах зазвучал укоризненный
голос брата:
"Слезами горю не поможешь. Держи себя в руках, Эйди".
Этот голос словно придал ей сил, и Одри постаралась взять себя в руки.
И тут увидела Удэ. Прежде всего ей бросились в глаза ирезуми - татуировки,
покрывавшие его обнаженный торс. Потом - его богатырское телосложение. На
левом плече незнакомца белела повязка, на которой темным пятном запеклась кровь.
Это был азиат. Японец или китаец, Одри точно не знала. Господи, как же
рассердится Майкл!
- Кто вы? - спросила Одри.
Оказалось, что ей даже два этих слова выговорить - и то неимоверно трудно.
- Вот, - Удэ протянул ей пластмассовый стаканчик, служивший крышкой для
термоса, - выпейте.
Она отхлебнула воды и поперхнулась. Он добавил:
- Пейте медленно.
У Одри опять закружилась голова, она опустилась в высокую траву.
- Где я? - пролепетала Одри. - На Гавайях, да?
Одри казалось, что ее голова налита свинцом. Она уронила ее на скрещенные
руки, но лишь ненадолго, потому что распухшие запястья тоже страшно болели.
- Где вы - не важно, - отрезал Удэ. - Вы ведь тут долго не пробудете.
Одри продолжала пить очень медленно, хотя жажда настолько измучила ее, что
девушка готова была осушить стакан единым духом. Удэ несколько раз подливал в
него воды. Одри поглядела на солнце.
- Что со мной случилось?
- Ладно, - сказал Удэ. - Хватит.
Он взял у Одри стакан и помог ей подняться на ноги. Она едва не рухнула на
землю, так что ему пришлось подхватить ее на руки и пронести почти до конца
посыпанной гравием дорожки, где стояла машина. Одри мельком увидела дом -
наверное, здесь ее держали связанной? - а потом мужчина запихнул ее в машину.
В последующие несколько часов перед глазами у нее все плыло и мелькало. Одри
изо всех сил старалась не потерять сознание, но то и дело впадала в забытье, а потом
мучительно пробуждалась: казалось, ей было отказано даже в праве на мирный сон.
Одри чувствовала, что они едут медленно. Дорога явно пролегала в горах. Одри не
видела ее, но ощущала подъем.
Порой приходилось останавливаться и пережидать. До Одри доносился шум
моторов: вероятно, по встречной полосе проезжали автомобили.
Но вот дорога стала более пологой и, наконец, вышла на равнину. Теперь ехать
было легче, и вконец изнуренная Одри погрузилась в глубокий сон.
У Нобуо Ямамото вспотели ладони. За десять минут он, наверное, раз десять
вытирал их льняным платком, который уже успел посереть от городской гари.
Для такой сильной личности, занимавшей к тому же столь высокое положение, это
было довольно странно. Он сидел, напряженно выпрямившись, в машине, которую вел
шофер; нервы Ямамото тоже были напряжены.
Нобуо уже который месяц подряд очень плохо спал. Стоило ему задремать, как
приходили сновидения, прямо-таки начиненные смертью. Жуткой, испепеляющей
смертью, молниеносной и в то же время мучительно долгой... смертью от вспышки.
Нобуо предпочитал называть это "вспышкой", а не "взрывом". С таким понятием он
еще мог как-то ужиться.
Дело в том, что японец Нобуо лучше других понимал, насколько это опасно. Он
не забыл уроки истории. Уроки Хиросимы и Нагасаки. Японцы с тех пор испытывали
жгучую ненависть к любому устройству, содержащему радиоактивные вещества,
особенно к атомному оружию.
Боже мой! - подумал Нобуо. И как же меня угораздило ввязаться в эту историю?
В действительности он, конечно же, знал как. Все из-за Митико. Она заставила его
сродниться с семейством Таки и душой, и телом. Именно так замысливали этот союз
отец и Ватаро Таки. Нобуо давным-давно позабыл его настоящее имя: Дзэн Годо. Если
два семейных предприятия будут объединены еще и брачными узами, оба обретут
новый источник силы.
Но теперь уже нет ни Ватаро Таки, ни Хироси. Масаси получил все, что хотел. Он
стал оябуном Таки-гуми, а ведь Масаси - сумасшедший! Безумец, с которым теперь
его, Нобуо, связывают узы особого свойства.
Я даю ему то, что он потребовал, подумал Нобуо, у которого при мысли о
завершении работы тошнота подкатывала к горлу, но при этом, как могу, стараюсь
тянуть время. И все же конец близок, больше оттягивать нельзя. Что я могу поделать,
если жизнь моей внучки в опасности?
Однако ночные кошмары не прекращались. Вонь разлагающихся трупов и
призраки мертвецов преследовали Нобуо по ночам, превращая каждую из них в сущую
пытку, заставляя терзаться угрызениями совести.
За окном мелькали виды ночного Токио. Гигантские неоновые надписи и
рекламные щиты мигали буквально повсюду, не было ни одного темного уголка. Даже
сквозь маленький квадратик автомобильного окна огней было видно столько, что и не
сосчитать. Ночной Токио напоминал усеянное звездами небо. Это был своего рода
символ, отражавший явные противоречия японской жизни: бесконечная городская
круговерть создавала впечатление каких-то необъятных просторов, отчего голова шла
кругом. Японцы вообще наделены способностью чудесным образом превращать малое
в большое.
- Он здесь, господин, - сказ
...Закладка в соц.сетях
