Жанр: Электронное издание
Lustbad10
...евних кхмеров, и духах семьи Сока, хотя, возможно, высказывание
его имело более общий смысл. - Теперь герою революции можно и поесть, - он
взмахнул рукой. - Iei Чи, мит Рос, принесите еды для товарища Сока.
Они поставили перед ним миску с рисовой похлебкой, поверх которой плавали
несколько рыбьих голов. Сок не понимал, голоден он или уже нет. Он глядел на
дымящееся блюдо. Рыбьи щечки, любимый деликатес! Но как они узнали? Он уже
собрался приняться за еду, как что-то его остановило. По спине побежали мурашки.
Рыбьи щечки - это был деликатес для богатых. Если он действительно из
деревни, он даже не должен знать, как их едят. Так что, несмотря на терзавший его
голод, он съел только рис.
- Ага! - вскричал командир. - Мы теперь знаем, как отличить истинного
товарища от мерзавца, который может пробраться в Баттамбанг, чтобы сломить волю
Кампучии бороться против патернализма, колониализма и подлых вьетнамцев!
Он похлопал Сока по спине и, торжественно возвысив голос, произнес:
- Мит Свакум мок дал дамбон румдос! Товарищ Сок, добро пожаловать в
свободную зону! Добро пожаловать к красных кхмерам!
Делмар Дэвис Макоумер оторвал взгляд от гранита и стекла панорамы Уолл-Стрит
и глянул на экран компьютера. Он на брал код, затем свое полное имя и вошел в
программу третьего поколения, специально разработанную для него Киеу.
И хотя это был сложный и отнимающий значительное время процесс, Макоумеру
он нравился: это позволяло ему иметь дело с несколькими
высококвалифицированными специалистами, а не с целой кучей помощников.
Система была просто незаменима для его целей - сбора и классификации
информации. Но он также понимал, что компьютерные банки данных не очень-то
хорошо защищены от современных воришек - он сам неоднократно пользовался их
методами для того, чтобы обрести секретную информацию.
И здесь, в "Метрониксе", вся информация охранялась как зеница ока: программа
защиты ее, разработанная Киеу, так и называлась - "Зеница ока". Эти данные
составляли основу основ организации "Ангка", созданной Макоумером четырнадцать
лет назад в джунглях Камбоджи.
Он нажал соответствующую клавишу, и по экрану побежали ряды букв. Если б на
его месте оказался компьютерный воришка, система отреагировала бы мгновенно и
отключилась, и задействовать ее снова смог бы только сам Макоумер - система бы
отреагировала на звук его голоса.
На экране значилось:
"ЭСТЕРХААС, ХАРЛАН, ПРДЛ. СЕН. КОМ. ПО АРМ. СЛ./ ВОЗР: 66, СУПР.
БАРБАРА И ПАРКИНСОН/ ВОЗР: 53, ДЕТИ: РОБЕРТ/33, ЭДВАРД/29, ЭМИ/18"
Далее был указан адрес, дата рождения, но Макоумера интересовало, какие новые
данные были введены в систему за последнюю неделю.
На экране возникли три блока информации. Их было бы вполне достаточно, чтобы
наметить план дальнейших действий, но Макоумер знал, что полагаться на
электронику следует лишь до определенной степени - иначе ты впадешь в слишком
сильную от нее зависимость. Кроме того, он любил личный творческий подход к делу:
разработка сценариев всегда доставляла ему огромное удовольствие. Именно потому
его так ценили люди из спецподразделения в Бан Me Туоте.
До встречи с сенатором Эстерхаасом оставалось сорок минут. Времени
достаточно, чтобы разработать эффективный путь к самому сенаторскому сердцу.
Макоумер уже встречался с Эстерхаасом, впрочем, как и со многими другими
обитателями политического Олимпа - для этого он воспользовался поддержкой и
влиянием Вэнса Трауэра, брата Джой. Старший Трауэр и сам был сенатором, при том
достаточно влиятельным, но младшую сестру обожал безоговорочно, что Макоумер
сразу же понял и использовал теперь на всю катушку. По правде говоря, когда
выяснилось, что брат Джой - сенатор, она стала для Макоумера куда более
желанной.
Он был не из тех, кто быстро привязывался к женщинам - призраки Бан Me Туота
все еще преследовали его. Да и любил он, точнее, остро желал всего лишь одну
женщину... Рут, его первая жена, была хороша только в постели, а Джой... Ну, Джой
вообще нужна ему совсем для другого. Куда важнее ее брат - через него "Ангке"
удалось заманить в свою сеть многих видных политиков. Да и Вэнс Трауэр, сам того
не ведая, тоже оказался в этой невидимой сети. Поначалу Макоумер хотел впрямую
объяснить ему, что от него требовалось, но потом передумал: Вэнс Трауэр был
человеком честным, и Макоумер тщательно скрывал от него даже намеки на свою
деятельность, явно стоящую вне всяких законов.
Возможно, когда-то Макоумер и любил Рут - сейчас он просто об этом не
помнил. Опыт Бан Me Туота почти совсем стер память о прежней жизни. И все из-за
одной-единственной женщины: огромные миндалевидные глаза, губы, полные
соблазна, тело, которое, казалось, воплощало все мыслимые и немыслимые
эротические желания. И то, что она исчезла из его жизни, не изменило ничего. И не
могло изменить. Она жила в нем как вечный, незатухающий огонь.
Он встретил ее при обстоятельствах странных: во время драки, нарушившей его
отдых после двух недель в тылу врага. Пулеметные очереди, шум вертолетов, разрывы
бомб - все это еще звучало у него в ушах, он все еще ощущал привычную дрожь
полуавтоматического оружия, все еще видел извергавшееся из ствола смертоносное
пламя. И, вернувшись в Бан Me Туот, он все никак не мог успокоиться.
Он сидел в баре и мирно потягивал виски, когда рядом разгорелась драка - два
здоровенных морских пехотинца сражались словно олени за олениху. Татуированные,
коротко стриженные, с бицепсами, распиравшими форменные рубашки.
Макоумер встал с плетеного стула и, молча и предельно экономично, для начала
разбросал их в стороны с помощью тяжелых подметок своих ботинок и правого
кулака. Он был прекрасно натренирован и знал, как добиваться своей цели с
наименьшей затратой сил.
Вытянутой ногой он нанес два быстрых удара в переносицу тому, кто был
покрупнее. Второй - был помельче, но поувертливей, и Макоумер попросту врезал
ему тяжелым ботинком между ног.
И лишь после этого увидел ту, из-за которой разгорелась драка: с первого взгляда
на нее стало ясно, что сражались пехотинцы не зря.
Она была очень высокой, почти шести футов ростом, с длинной шеей и большими
миндалевидными глазами, которые взирали на все спокойно, как бы из другого мира.
У нее были узкие бедра, широкие плечи и непривычная на Востоке большая грудь.
- Наследство моей маменьки, - сказала потом она Макоумеру, поглаживая
грудь, отчего у него сразу пересохло во рту. - Она была из камбоджийской
королевской семьи.
- А отец кто? - спросил он. Они пили "скотч" в ее небольшой квартирке, в
нескольких минутах ходьбы от штаба. Она улыбнулась:
- Он из Южного Вьетнама. Очень могущественный. Очень богатый.
Девушка много рассказывала об отце - она им восхищалась.
- Идет война, - сказала она как-то темной грозовой ночью, - и он делает
деньги. - Она пододвинулась поближе: каждое ее движение было полно
непередаваемой грации. - Это не значит, что он бессовестный, просто он умнее, чем
другие.
Ночь дрожала от громовых раскатов, ставни хлопали на ветру, но они не замечали
непогоды - она сильнее электризовала их и без того наэлектризованные тела.
- Сейчас нетрудно сделать деньги, - сказал он немного погодя, - Не хватает ни
товаров, ни услуг. Она с сомнением поглядела на него:
- Ну, если это так просто, почему же ты не делаешь деньги?
- Потому что мне нужно другое, - по черепичной крыше забарабанил дождь. -
Мне нужна власть.
- Над кем? Над людьми?
- Над судьбой.
Она рассмеялась - смех у нее тоже был особенный, теплый, музыкальный:
- По-моему, времена империй и императоров давно миновали.
- Возможно, - мягко ответил он. - Но разве не за это ты любишь и уважаешь
своего отца?
Он вступил с нею в связь, полагая, что прервет ее, когда только пожелает. Он
всегда так поступал, а здесь, в этом конце света, отношения могли быть только
такими: непостоянными, мимолетными, как сон. Такими их делала война.
Но понял он, что она значила для него, только когда она исчезла. Он даже не мог
себе представить, что какая-то женщина может так много для него означать.
Физически она волновала его как никакая другая ни до, ни после. Когда он
прикасался к ней, вся его прошлая жизнь испарялась как туман. Только в ней находил
он истинное освобождение. Он рассказывал ей обо всех своих делах, обо всем, что
видел. С нею он словно изгонял дьявола войны, потому что война была для него
праздником, и он сознавал греховность такого отношения.
Это был совершенно новый для него опыт - его связывал с ней не только секс,
похоже, это и была любовь, а он-то считал себя совершенно неспособным на подобное
чувство.
Но все это он понял лишь тогда, когда вернулся из своей заключительной и самой
ответственной миссии в Камбоджу - именно в том рейде он и заложил основы новой
жизни, основы организации "Ангка". Он вернулся - и нашел крохотную квартирку в
Бан Me Туоте пустой.
Никто не видел, как она уходила - он в этом убедился, он предпринял самые
активные розыски. Но в одном он был твердо уверен: она исчезла не по своей
собственной воле.
Вариантов существовало множество. Она неоднократно говорила ему, что в ее
жизни не было других мужчин. Но ведь в те ночи, когда он пропадал в джунглях, когда
вытирал со своего тесака кровь красных кхмеров... С кем она бывала в те ночи? Память
вновь и вновь возвращалась к их первой встрече, к сражению, устроенному двумя
морскими пехотинцами. Может, она была замужем? Или спала с кем-то еще из
спецподразделения?
Правды он так никогда и не узнал. Но за то время, что оставалось у него до
отправки назад в Штаты, он набрал столько информации, что разобраться в ней ему
было не под силу: она была платным информатором Вьетконга; она работала на
кхмеров; на подпольщиков Камбоджи; она была двойным агентом, передававшим
коммунистам тщательно подготовленную в недрах спецсил дезинформацию.
Это были тяжелые дни, несмотря на то, что внутри у него уже все бурлило от
предвкушения всех тех чудес, которые принесет ему "Ангка". Он снова и снова
припоминал свои долгие разговоры с ней. О скольких своих заданиях он ей рассказал,
какими сокровенными мыслями успел поделиться? Но разве это было важно? Важно
было совсем другое: его любовь, его желание. Она принадлежала ему - вот что было
важнее всего.
И она была последней неразгаданной им в жизни загадкой.
В Музее современного искусства было пустынно - перед входом затеяли ремонт,
земля была перекопана, стояли бульдозеры, и поэтому посетители не очень-то сюда
стремились.
Внутри было прохладно, серые стены и белый каменный пол создавали
прекрасный фон для ярких живописных полотен.
Сенатор Харлан Эстерхаас был довольно мрачным господином крупного сложения
с шапкой желтовато-седых волос над толстощекой физиономией. На кончике носа у
него сидели очки в черной оправе, одет он был, несмотря на погоду, в темный костюм
с жилетом.
Каждый, кто впервые видел сенатора, совершал одну и ту же ошибку -
недооценивал его. Он и в Вашингтоне сохранял вид деревенского простачка, и потому
окружавшим казалось, что с ним довольно легко справиться.
Но все это было отнюдь не так. Он был хитрым и весьма опытным в часто
незаметных для внешнего наблюдателя сенатских баталиях. И теперь, широко шагая
навстречу Эстерхаасу, Макоумер думал только об одном: как бы не дать ему
возможностей для маневра.
- Сенатор, как я рад снова вас видеть! - Он, широко улыбаясь, пожал Эстерхаасу
руку. - Ну, как дела на холме?
- Должен вам сказать, - ответил Эстерхаас глубоким грубоватым голосом, -
что получить от этого конгресса какие-либо одобрения - все равно, что драть зуб без
наркоза. Господи, если что и меняется, то только к худшему. Нам нужны новые
вооружения, но еще больше мы нуждаемся в притоке свежей крови, в .свежем взгляде
на доктрину обороны. А на холме все пребывают в полнейшей апатии, что, откровенно
говоря, меня пугает - это стадо безмолвно подчиняется своему пастырю, а вы ведь
знаете, что он - сплошное миролюбие.
- Я особенно озабочен ситуацией в Европе, - сказал Макоумер. Они медленно
прохаживались по новой галерее. Из окон с дымчатыми стеклами были видны люди в
строительных касках, усердно кромсающие асфальт.
- Меня это тоже тревожило, - кивнул сенатор, - но, по-моему, нам все же
удалось приструнить Мубарака, по крайней мере, завтра к нему отправляется Роджер
Де Витт - сейчас его интересует госсекретарь. Вы его знаете? Он занимает
должность военного атташе, но на самом деле он - нечто большее. Он великолепно
ведет переговоры, но еще лучше - собирает разведывательную информацию.
- Да я озабочен не столько самим Мубараком, - Макоумер и сенатор
остановились перед великолепной картиной Кальдера. - Меня куда больше
беспокоят эти тайные секты, которые проходят подготовку в финансируемых
русскими лагерях для террористов. Вся ситуация чудовищно нестабильна.
Эстерхаас ухмыльнулся:
- Я вижу, вы работаете круглыми сутками. Не беспокоитесь - за дело взялся Де
Витт, он все уладит. Это самый подходящий человек.
- Но, как я понимаю, вы обеспечили ему безопасность.
- Это дело государства, я за эти вопросы не отвечаю. Они перешли от Кальдера к
скульптуре работы Бранкузи.
- Кроме того, у нас нет доказательств того, что русские вовлечены в эту историю
до такой степени, как считаете вы.
Макоумер нахмурился:
- Может быть, мне самому следует слетать в Южный Ливан, чтобы убедиться
своими глазами?
- Как интересно! - рассмеялся Эстерхаас.
Макоумер резко повернулся к нему.
- Это вполне серьезное предложение. Если вы его принимаете, я могу устроить
все за пару часов.
Эстерхаас побледнел:
- Вы собираетесь пробраться в лагерь ООП? Да вас же там на месте пристрелят!
- Такая возможность всегда существует, - внезапная перемена в настроении
сенатора была ему отвратительна: все они, политики, таковы - как только возникают
какие-либо осложнения, они тут же ретируются. Впрочем, для его целей это даже
неплохо - в такие моменты их можно брать голыми руками. Хотя я очень
сомневаюсь, что такое произойдет. Я этого просто не допущу, - он сжал кулак, и
Эстерхаас невольно на этот кулак уставился: странная рука, гибкая, и в то же время
загрубевшая. Макоумер пожал плечами. - Я вижу ситуацию так: вы отрицаете мои
аргументы с помощью донесений тех служб, для которых испокон веку
государственные субсидии были гораздо важнее реальной работы. Но моя точка
зрения подтверждается реальностью. Вы полагаете, что степень участия русских в
международном терроризме весьма незначительна. Но если вы не хотите, чтобы я
проверил это лично, вам придется положиться на мое слово. Разве это не справедливо?
Сенатор в упор разглядывал Макоумера. Потом тихо произнес:
- Похоже, вы уверены в том, что говорите.
- Я верь в факты. А вы?
Эстерхаас глянул в окно, на брызги огня, летевшие из-под сварочных аппаратов.
- До последнего момента у меня была уверенность. Но теперь... - Он повернулся
к Макоумеру. - Честно говоря, вся эта история мне очень не нравится.
- Я хочу, чтобы вы запомнили эту минуту, Харлан, - Макоумер придвинулся
поближе. - Чтобы запомнили навсегда. У вас была возможность узнать все самому.
Вы ею пренебрегли. Теперь вы будете полагаться на информацию, которую я нам даю.
- Понятно.
Макоумеру не понравилась интонация, с которой произнес это слово Эстерхаас.
- Я чем-то оскорбил вас? Вам лучше бы сказать об этом честно и сразу же.
Эстерхаас покачал головой:
- За тридцать с лишним лет в политике я утратил способность обижаться.
Понятно - занятие не для тонкокожих.
Совершенно верно, подумал Макоумер. Занятие для толстокожих трусов. Да, вот
это свойство Эстерхааса компьютер вычислить не смог! Макоумеру предстояло теперь
подумать о другом: что, если Эстерхаас предаст его, прогнется при определенном
давлении?
Они продолжали свое путешествие по музею. Макоумер заложил руки за спину, и
это совершенно изменило его облик - теперь в нем появилось нечто профессорское.
- Как ужасно то, что случилось с сенатором Берки, - сказал он вполне
будничным тоном. - В его возрасте, и погибнуть так дико!
- Не надо играть со мной в такие игры! - Эстерхаас разозлился. - Роланд
звонил мне за день до смерти. Рассказал о принятом им решении. Совершенно
очевидно, что его убил не какой-то налетчик, хотя полиции Чикаго и удалось себя в
этом убедить.
- Но ведь вполне может быть, что полиция права!
Сенатор резко остановился:
- Слушайте, со мной подобная тактика не проходит! Если вы полагаете, что
можете запугать меня напоминанием о том, что случилось с Берки, вы глубоко
заблуждаетесь. Он сглупил - вместо того чтобы обдумывать свое решение то так, то
эдак, он должен был сразу же начать действовать. Тогда он был бы жив и по сей день.
- Ну, если вам нравится так думать, ваше право. И, конечно же, я и не пытался
запугивать вас, Харлан. Что вы! Я ни на секунду не стал бы вас недооценивать: вы
можете быть столь же опасны, как и могущественны. Именно поэтому я к вам и
обратился, - теперь Макоумер был само очарование. - Я слишком глубоко вас
уважаю, сенатор.
Эстерхаас кивнул.
- Вы же понимаете, я прагматик. И всегда успеваю разглядеть начертанные на
стенах письмена. На мой взгляд, у вас также верный подход в действительности. Наша
страна вот уже десять лет беспомощно барахтается в море международной политики.
Черт побери, я хорошо знаю об этом и сражаюсь с этим изо всех сил. Но пока что
битву мы проигрываем, поскольку на ключевых постах слишком мало людей,
разделяющих наши взгляды. И все же теперь у нас появился шанс. Этот шанс дали
нашей стране вы, и я восхищен вами, - он потер подбородок. - И все же я прошу вас
не идти мне наперекор. Если лошадь, которую вы мне предоставили, начнет
брыкаться, я просто сменю лошадь. Такова уж моя манера вести дела.
- Именно это я в вас и ценю, Харлан. И понимаю, почему вы сделали сейчас
такое заявление.
Они прошли мимо картины Лихтенштейна, которого Макоумер всегда терпеть не
мог.
- А как семья, Харлан?
- Все отлично, - Эстерхаас расслабился: последний этап сделки был завершен.
- Барбара вернулась в университет, чтобы получить свою ученую степень, - он
хихикнул. - Представляете? В ее-то возрасте!
- Учиться никогда не поздно, - назидательным тоном произнес Макоумер. - А
ваша красавица-дочь Эми?
- Свет моих очей? - Эстерхаас расцвел в улыбке. - Она - лучшая в своем
классе в Стэмфорде. Единственное, о чем я жалею, так это что мы с Барбарой теперь
редко ее видим.
Макоумер остановился перед очередной скульптурой своего любимого Бранкузи.
Сколько же в его линиях было чувственности и страсти!
- Харлан, вы не находите, что Бранкузи - настоящий гений? - И, не меняя
тона, добавил: - У меня есть пленки, на которых снята Эми.
- Что? - Эстерхаасу показалось сначала, что он что-то не расслышал. - Вы
сказали - пленки?
- Да, - теперь Макоумер говорил медленно и внятно. - Пленки, на которых
заснята ваша дочь. У нее есть любовница. Женщина. Они считают подобные
сексуальные отношения жестом "презрения к капиталистической действительности",
эдаким революционным актом.
- Что?! - заорал сенатор, лицо его сделалось пунцовым. Макоумер схватил его
за руку, чтобы утихомирить. - Я в это не верю!
Макоумер достал цветной снимок:
- Вот, пожалуйста, один из кадров. - Их множество.
Рука Эстерхааса дрожала. Он держал фотографию за краешек, будто боялся
заразиться.
- О, Боже, - простонал он, глядя на свой позор и ужас. - Барбара не перенесет
этого, - он говорил как бы про себя.
- Я вас понимаю, - Макоумер взял у него из рук фотографию, отошел в угол,
склонился над урной и поджег, чиркнув золотой зажигалкой. Подождал, пока снимок
превратится в пепел, потом вернулся к застывшему в той же позе Эстерхаасу.
- Но Барбара не узнает об этом. И никто не узнает. По крайней мере, от меня,
Харлан. Я хочу, чтобы вы это поняли. Не от меня.
- Я думаю, что... - Сенатор медленно возвращался к действительности, - ...что
я понял. - Лицо его исказила гримаса гнева. - Какая же вы сволочь!
- Необыкновенно забавно, - произнес Макоумер, намереваясь уйти, - слышать
эти слова именно от вас.
На Александрию, как и на весь Вашингтон, опустились жаркие влажные сумерки.
Готтшалк был все еще в темно-синих костюмных брюках, но пиджак, жилет и
галстук валялись на спинке шезлонга, словно флаги, брошенные при поспешном
отступлении. Он взял с чугунного столика высокий стакан, приложил запотевший
ледяной бок к щеке и тяжело вздохнул.
У его ног на безукоризненно ухоженной лужайке лежала Кэтлин. На ней была
просторная блузка без рукавов в зеленых, коричневых и серых пятнах - Готтшалку
она напомнила камуфляжные куртки, которые носили солдаты в Юго-Восточной
Азии. Короткие зеленые шорты выгодно подчеркивали ее ягодицы. Кэтлин лежала на
животе, болтая в воздухе ножками, обутыми в серебристые сандалии.
И этот дом, и эта лужайка были для Готтшалка убежищем, местом, где он мог
сбросить с себя невыносимое бремя предвыборной борьбы. За последние восемь
месяцев он по меньшей мере три раза посетил каждый из штатов, где лично
встречался с теми делегатами, которые приедут на съезд в Даллас. Такая жизнь ему
нравилась, но она же и изматывала, хотя в его организме проснулись силы, о
существовании которых он ранее не подозревал. Но ему требовался отдых от всего
этого - от напряжения, политики, от необходимости "держать лицо" на публике, от
планов, от внутренних распрей, от бесчисленных встреч с прессой, от речей, от
"спонтанных" острот, объятий, пожиманий рук, от сигар. Даже от Роберты.
Отдых и кое-что большее дарила ему только Кэтлин. Та самая Кэтлин, которая
сквозь полуприкрытые веки смотрела сейчас на густую листву, которая вкупе с
бамбуковым забором надежно огораживала дом от тихой, сонной улицы. Кэтлин
чувствовала себя здесь в полной безопасности. Более того, она любила этот дом,
потому что он олицетворял для нее определенную ступеньку на пути к самому верху.
Она перевела взгляд на дом. К входной двери и изящной площадке перед нею вела
двойная лестница с филигранными чугунными перилами. Над дверями нависал
полукруглый каменный балкончик, украшенный резьбой: две змеи с высунутыми
жалами, готовые вцепиться друг в друга.
Это был великолепный дом, но Кэтлин вовсе не считала, что ей просто повезло:
она его отработала. Отработала тем, что делала для Готтшалка. Если б она выбрала
время покопаться в себе, то пришла бы к выводу, что ей совсем не нравится развлекать
этого извращенца. Но, в конце концов, это работа, такая же, как и любая другая... К
тому же она любила свое тело, наслаждалась тем эффектом, который оно производит
- да, ей многое в этой истории не нравилось, но если ее тело доставляет такой
восторг, что ж, тогда честолюбие ее удовлетворено, и она согласна забыть о
неудобствах и отвращении.
Когда-то давно и она испытала любовь, она отдала свое сердце человеку куда
более требовательному и замечательному, чем все остальные живущие на земле
мужчины. Так что теперь то, чем приходилось заниматься ее телу, ее совсем не
волновало - главное, чтобы сердце, душу оставили в покое. Не трогали. А секс!..
Господи, да в сексе она может делать что угодно. Разницы никакой. Просто некоторые
действия более приятны, некоторые - менее.
Готтшалк и то лучше, чем иные из тех любовников, которых знало ее тело в менее
удачные времена. В некотором роде он был даже добр к ней. Она была убеждена, что
он и сам не понимает, что же его так к ней влечет: она служила для него тем, чем для
других служат, например, игровые автоматы - средством расслабиться, отвлечься от
забот.
Но всей картины в целом он не представлял. Впрочем, это ее совершенно не
беспокоило, более того, это ей было выгодно. Конечно, когда-то он обо всем узнает -
но только тогда, когда она сама решит ему открыться. Она улыбнулась про себя: надо
же, лежать у его ног, и так думать! Подобные мысли давали ей ощущение тайного
превосходства.
Готтшалк потянулся, допил то, что было в стакане, вытер со лба пот. Рубашка его
взмокла.
- Господи, - взмолился он, - да ты настоящая мазохистка, если предпочитаешь
оставаться на лето в Вашингтоне.
Небо почти совсем потемнело, и лишь голубоватое свечение на западе указывало
на то, что солнце только недавно скрылось за горизонтом.
- Но еще пару таких сезонов я согласен вытерпеть, - он самодовольно
усмехнулся. - А потом буду проводить лето Кэмп-Дэвиде.
До чего ж он уверен в себе! Кэтлин достаточно хорошо его знала, чтобы понимать:
эта его уверенность чем-то подкреплена. Что-то ее подпитывает, что-то со стороны.
Но что? Она уже несколько месяцев силилась это понять. Открыть тайну - вот что
было ее главной задачей.
Он встал.
- Пойду немного поработаю, - он глянул на распростертое на траве тело,
которое было для него желанней всех сокровищ мира.
- Я тоже пойду в дом.
Он поморщился:
- Нет, я хочу побыть один.
Она глянула на него, и он улыбнулся:
- И тебе, по-моему, нравится вечер.
Он перешагнул через нее, и в этот миг она почувствовала неприятный холодок -
будто над ней зависла чья-то грозная рука. А потом он ушел.
Она смотрела, как он вошел в дом. Затем закрыла глаза, сосчитала про себя до
шестидесяти, поднялась, тихонько подкралась к двери и прислушалась.
Из дома не доносилось ни звука. Она повернула ручку и толкнула дверь.
И тут же услыхала голос Готтшалка: он с кем-то говорил по телефону. Она на
цыпочках прошла в кухню, протянула руку к отводной трубке, помедлила. Потом
огляделась, увидела на столе стеклянную вазу с фруктами. Толкнула вазу рукой, та
грохнулась на плиточный пол и взорвалась осколками. В это же мгновение Кэтлин
сдернула отводную трубку.
- Что, черт побери, стряслось?! - заорал из холла Готтшалк.
- Да это я, - крикнула в ответ Кэтлин, прикрыв рукой трубку. - Хотела взять
попить и случайно сбросила вазу.
- Ради Бога, только собери все осколки. Мне еще стекла в пятке не хватало!
- Хорошо, - она услышала, что он вернулся к телефону.
- Я не желаю, чтобы меня дурачили, - сказал он в трубку. - Скажите ему, что
мне нужны гарантии, вот и все.
- Я не идиот, - ответил чей-то голос. Кэтлин
...Закладка в соц.сетях
