Жанр: Электронное издание
Advokt17
...нечно, раньше у нас были кое-какие стычки, без
которых, как вы понимаете, не могут обойтись сотрудники... Тем более...
Тут он резко осекся.
- Тем более?.. - настойчиво повторил я.
Гера Трифонов помедлил минуту, а потом поднял глаза и начал:
- Ну что ж... Я вам скажу. Машкин, конечно, очень хороший ученый. В
качестве бизнесмена он меня не интересует: я в этом мало что понимаю. Но
ученый он талантливый. Работоспособный. Я многому у него научился. И не
сетую на судьбу, что слава и почет за мои работы часто доставались ему.
Только ему. Дело в том, что у него есть одна черта, которая, надо сказать,
очень распространена среди ученых. Я называю это "синдромом Лопе де Вега".
Вы знаете, наверное, что этот драматург за свою жизнь написал огромное
количество пьес. Сюжеты приходили ему в голову по пятьдесят штук на день.
Вопрос был только в том, чтобы их обработать и записать. А наука не
слишком-то отличается от литературы. Здесь тоже самое главное - это идея. И
кому она раньше придет в голову, тот и первооткрыватель. И вот тут-то
начинают вмешиваться другие - коллеги, начальники. Ведь идея в науке
зачастую настолько проста, что каждый раз, читая чужую статью, думаешь:
"Эх, ну надо же, как это мне в голову не пришло". А иногда бывают случаи,
когда тебя эта самая идея посетила год или два назад, и если бы ты не
поленился и записал ее, то тогда она точно совершила бы переворот в
науке... Хочется локти кусать от обиды в таких случаях. Ну вы понимаете, я
покусаю-покусаю, да и чем-нибудь другим займусь. Сделать-то ничего нельзя.
Но есть люди, которые могут в такой ситуации что-то изменить.
- Например, непосредственный начальник? - вставил я.
- Да. Начальник всегда начальник. Что на лесопилке, что в НИИ. Я ведь
раньше в НИИ работал, это потом мне предложили место в "Росал". Начальнику
обязательно нужно постоянно подтверждать собственную значимость. Тут и
вступает в действие "синдром Лопе де Вега". Человек постепенно начинает
думать, что все идеи, которые высказывают его подчиненные, - его
собственные. Ему всего мало. Он хочет быть автором как можно большего числа
работ. Причем я не хочу сказать, что Машкин приписывал себе плоды чужого
труда, нет. Просто... в науке самое главное - это именно оригинальная идея.
А она часто ему не принадлежала.
- Понятно. А Родин, значит, всячески помогал своему шефу?
- Родин, несмотря на молодость, очень сильный юрист. Думаю, во многих
случаях именно юридическая помощь Родина позволяла Машкину выбираться из
затруднительных ситуаций. И поэтому он стал заместителем Машкина.
- Ну что же, спасибо за откровенность, Георгий Ильич...
- Можно просто Гера, - снова сказал Трифонов.
- Хорошо. Искренность, Гера, хороша, только когда она откровенна во
всем, и лишается смысла, если избирательна. Вот и сейчас, вы можете мне
помочь, но почему-то не хотите этого сделать.
Трифонов снял свои очки, и начал протирать стекла специально
предназначенной для этого суконкой. Без очков он выглядел очень
беззащитным.
- Что вы имеете в виду? - спросил он наконец.
- А вы не догадываетесь?
- Нет.
- Когда вы последний раз видели Родина?
- Я вам уже говорил - в начале прошлой недели.
- А в субботу?
Гера, прищурившись, смотрел на меня, как будто желал пробуравить
взглядом черепную коробку и посмотреть, о чем думает его нежданный гость.
Наконец он с размаху хлопнул себя ладонью по лбу:
- Я вижу, от вас ничего не утаишь. Ну ладно, тут уж ничего не
поделаешь.
Он встал из-за стола и вышел из кухни.
Все-таки опыт следователя часто мне пригождается. Вот и сейчас -
внезапность нападения обезоружила противника. И он раскрыл свои карты. Вы
спросите: а если бы Гера не был в субботу в фирме и не видел бы Родина? Что
ж, я бы просто извинился, и все... В любом случае я ничего не теряю.
Через минуту Гера вернулся.
- Вот, - он шлепнул о стол объемистой папкой, - это то, зачем мы
встречались в субботу с Родиным.
Честно говоря, содержимое папки меня несколько разочаровало. Сплошные
таблицы и графики. Минимум текста, и тот на немецком языке.
- Что это?
- Вы не поверите, но в этой папке содержится три года моей жизни. Вам
непонятно? Объясню. Для того чтобы обосновать некоторые утверждения в моей
диссертации, нужно сделать тысячи замеров, сделать вычисления, построить
графики и так далее. Но в свое время Машкин делал нужные замеры. Вернее,
конечно, не он сам, а по его поручению... Что, в общем-то, неважно. Короче
говоря, все нужные мне замеры и вычисления уже сделаны. Они содержатся
именно в этой папке.
- И почему Родин прямо из аэропорта сломя голову поехал в офис? Откуда
такая спешка?
- Я... - Гера замялся, - я пошел в четверг к Машкину. И объяснил, что,
если он не предоставит мне эти расчеты, я предам огласке некоторые факты,
касающиеся его научной карьеры. Вот и все. Он легко согласился, ответил,
что готов отдать мне свои расчеты. Но сделать это сможет только после
возвращения Родина. Очевидно, он ему позвонил - и тот прямо из аэропорта
поехал в офис.
- Интересно, почему без Родина это было невозможно?
- Очень просто. Родин, как заместитель Машкина, занимался всеми
текущими делами, в том числе и архивами. Поэтому только он имел доступ к
личным картотекам Машкина, без которых эту папку было не найти.
Естественно, Машкина все эти мелочи не интересовали.
- Расскажите, что было в субботу.
- Я знал, что Родин должен вернуться в субботу и, скорее всего,
заехать сразу в институт, чтобы извлечь из архивов эту папку. Я пришел на
работу с утра, встретился с Родиным, взял папку, и все. Мы, в общем-то, и
не разговаривали. Понимаете, он ведь знал о моих отношениях с Диной... А я
знаю о его, Родина, отношениях с ней же. Поэтому трудно требовать от нас
нежной дружбы.
- Вы взяли папку, и все?
Гера кивнул.
- Я думаю, вы чем-то серьезным пригрозили Машкину, что он потребовал
от своего заместителя моментально выдать вам папку...
- Поверьте, это касалось только научной карьеры, которую Машкин
сделал... ну, скажем так, не слишком честно. Финансов это не касалось - я,
разумеется, не обладаю такой информацией. Хотя слухи о том, что через
компанию проходит гигантское количество неучтенных алмазов, ходят. И давно.
- Ну об этом даже в газетах пишут, - заметил я, - думаю, Машкин не
испугался бы раскрытия некоторых махинаций. Каждому ясно, что в крупнейшей
компании, которая занимается вывозом за границу алмазов, без махинаций не
обойтись...
Гера рассеянно покачивал в руках чашку с недопитым чаем.
- Нельзя сказать, что он испугался. Наоборот, сказал, что сам бы отдал
мне эти расчеты, если бы знал, что они мне так нужны. Ведь он, как всякий
дальновидный человек, понимает, что я могу ему пригодиться. Поймите, у меня
рак. Осталось очень мало времени. Болезнь прогрессирует, скоро могут пойти
метастазы в кровь. Я просто не имею права тратить три года на чисто
техническую работу.
- Да, я понимаю. И последний вопрос. Вас уже допрашивал следователь?
- Нет, - покачал головой Гера, - но я все выложу ему как на духу.
Какой смысл скрывать? Тем более я ни в чем не виноват.
Маша Кузнецова шла по улице, прижимая к груди папку, не слишком
обращая внимание на то, что делалось вокруг. Опомнилась она только тогда,
когда почувствовала сильный удар в плечо, - обернувшись, увидела спину
стремительно удаляющегося парня в темно-синей футболке. Столичные кавалеры
не спешили ее обхаживать. Вздохнув, она переложила кошелек с новообретенным
гонораром в модную сумочку, за которую в свое время пришлось выложить
кругленькую сумму - ничего не поделаешь, имидж (который есть всё, согласно
намертво застревающему в мозгах рекламному лозунгу), в отличие от жажды
(которая есть ничто), играл в жизни начинающих моделей решающую роль.
Бесполезную папку с резюме Маша поудобнее перехватила локтем и двинулась
дальше, к шумным центральным московским улицам, судорожно сжимая в руках
сумочку.
Мысли Машу одолевали самые разные, и, несмотря на столь стремительное
знакомство с влиятельным законодателем мод, среди них превалировали
грустные. Всегда грустно, когда на пути к мечте сталкиваешься с
непреодолимыми препятствиями.
Чувствуя себя самостоятельной и взрослой, Маша разменяла десять
долларов из полученного гонорара в ближайшем обменном пункте и внезапно
решилась зайти в Макдоналдс, чтобы, во-первых, по укоренившейся с детства
привычке заесть огорчение чем-то вкусным, а во-вторых, наедине с собой
обдумать создавшееся положение. На любое другое кафе у нее уже не хватило
бы смелости, да и денег было все-таки жалко.
В дневные часы зал был почти пуст. Несколько обеспеченных родителей
вывели детей полакомиться вредными и тяжелыми для желудка американскими
яствами, да еще несколько пар разного возраста сидело за столиками. Маше
было неудобно оттого, что вот у нее никакой пары-то и нет, и вообще, как ей
казалось, в ней с первого взгляда можно было заметить неудачницу. В
довершение всего Маша, заказав у скучной девицы в форменной красной блузке
и с вымученной фирменной улыбкой на лице комплексный "хэппи-мил", получила
в придачу к нему игрушку под названием "разбитое сердце". Синее тряпичное
чудовище в форме сердца, если его уронить на пол, издавало мелодичный звон,
напоминая о несбывшихся надеждах и разбитых мечтах...
За стеклянными стенами общепита катили нарядные глянцевые машины,
куда-то толпами спешили хорошо одетые москвичи, все, как один, с суровыми,
напряженными лицами. Изнывали от жары столичные милиционеры, и грустно
поник головой бронзовый памятник поэту, про которого Маше было хорошо
известно еще со школы, что он - "наше всё".
Отец Маши, Василий Степанович Кузнецов, с матерью Настасьей Павловной
держали земельный участок с огородом и домом в одной из недалеких от города
деревень. Семейство регулярно выбиралось сюда на лето, на выходные. Предки
Кузнецовых жили когда-то в этой деревне, и до сих пор еще сохранились
древние старики и старухи, которые называли их прежней родовой фамилией -
Чухнины. Бабушку Маша в живых уже не застала, но дом хранил следы ее
присутствия, старого деревенского быта - деревянные крашеные сундуки,
беленую печь, погреб кирпичной кладки... Мать без конца и с удовольствием
солила, варила и мариновала все, что можно было закатать на зиму в банки.
Отец же делать что-либо руками не любил, хоть и умел. Если матери при
помощи льстивых уговоров, переходящих в яростные скандалы, удавалось
убедить отца взять инструмент, любая работа спорилась. С тех пор Маша,
наблюдая за отцом, получила твердое убеждение, что настоящий мужчина должен
уметь чинить, строить и мастерить без помощи вызванных на дом дорогостоящих
специалистов.
Семья у них была ничего, крепкая и более-менее дружелюбная, но самая
простая и небогатая. Конечно, высокого образования и воспитания родители
дать дочерям не могли, и те росли на улице, как трава. Обе девочки
отличались от собственных родителей гораздо большим интеллектуальным
потенциалом.
Старшая, Светлана, успела уже кое-что испытать на собственной шкуре к
тому времени, как Маша подросла. Например, не очень удачно выйти замуж,
потому она стала главной советчицей Маши и ее старшей подругой. Таким
образом, в опасном возрасте многих неприятностей Маше удалось избежать.
Светлана же давала сестре книги, которые рекомендовали ей педагоги в
институте гуманитарной направленности, и исподволь внушала сестре мысль,
что нужно получать образование и "рвать отсюда когти". Для этого
существовала такая вещь, как шанс. Шанс - это удача, постучавшаяся к тебе в
дверь по независящим от тебя причинам. Его нужно было ждать, ловить и не
упускать, и в этой борьбе за выживание годились все средства.
Поначалу мать и отец Кузнецовы работали "на производстве" - на
авиационном заводе, а проработав верой и правдой лет двадцать, попали под
сокращение кадров. Сперва родители по-простому решили проблему: ушли в
запой, потом отец потихоньку стал шоферить, мать по-прежнему возилась на
даче, но выпивать не перестала, чем вызывала у сестер серьезное
беспокойство... Признаться в том, что нуждается в квалифицированной помощи,
мать не хотела даже самой себе, и потому среди череды мирных дней нет-нет
да и возникали неожиданные, хоть и прогнозируемые, вполне безобразные
сцены. От этих сцен Маша убегала из дома, предпочитая отсиживаться у
сестры. Светлана жила отдельно, с мужем и маленьким ребенком, Машиной
племянницей. Сама Маша подрабатывала тем, что по наводке сестры сидела с
маленькими детьми, по знакомым, за небольшие по сравнению с затрачиваемыми
силами деньги. Детей Маша в принципе любила, а ухаживать за ними
натренировалась еще на племяннице, но постепенно от такой работы любому
иметь собственных детей расхочется... А хотелось Маше, когда по вечерам она
лежала в маленькой отдельной комнате и слушала, как в комнате родителей
бормочет телевизор, вырваться изо всей этой среды, совершенно поменять свою
жизнь. Благо и средство к этому было: Машина внешность. Это открылось ей
внезапно, когда один из ее хозяев, небедный, в общем, человек, имеющий
молодую жену и очаровательного белокурого малыша, стал настойчиво ухаживать
за Машей, даже сравнивал Машу с Синди Кроуфорд, причем не в пользу
последней. От места, конечно, пришлось со скандалом отказаться, но мысль о
карьере фотомодели уже занозой засела в Машиной голове, сперва казалась
нелепостью, но в принципе, подумала Маша, почему бы и нет? Ведь, по
большому счету, больше она ничего и не умела... Кто-то ведь становится
фотомоделями, не в инкубаторах же их выращивают, таких красивых и хорошо
накрашенных? Таким образом, мечта оказалась не более утопичной, чем у
подруг - выйти замуж за иностранца и уехать на постоянное место жительства
в Канаду...
Сколько сил было потрачено на подготовку к недельной поездке в Москву!
Сколько времени (и почти все накопленные средства) отняли водные процедуры,
массаж, припарки, примочки, дорогое белье, чулки, модная стрижка... Хорошо
и удобно следить за собой, когда у тебя муж - "новый русский" и тебя на
собственной машине перевозят из сауны в салон красоты. А ты попробуй то же
с минимальными средствами и в домашних условиях! Тут Маша поняла, что хотел
сказать поэт словами "быть женщиной - тяжелый труд". И ведь счастье было
так возможно! Если бы не проклятая Машина невезучесть.
Маша, начитавшись дешевых и многочисленных американских книг по
психологии с убедительными названиями "Как добиться успеха", "Как решить
проблему", "Как стать знаменитым" и так далее, хорошо усвоила, что удачу в
жизни можно притянуть успешным видом и верой в собственные силы. Вот Маша и
старалась изо всех сил. Не то чтобы это совсем не получалось. Но получалось
как-то наполовину. Вот хотя бы Размахов. Другая бы из такого курьеза
карьеру себе сделала. Надо мне было его соблазнить, подумала Маша. Хотя там
была эта блондинка, Марина, с горечью вспомнила она. Вот такие никогда не
теряются, у них всегда все схвачено.
Ну денег заплатили. Это, конечно, большой плюс. Ну а дальше? Ох, как
не хотелось возвращаться домой несолоно хлебавши, только вдохнув воздух
московской жизни... Просто хоть на панель выходи, чтобы остаться.
Вздохнув еще раз, Маша, слегка посоловевшая от еды, встала и поехала
на метро в Ховрино, где она на время своего пребывания в Москве
остановилась у дальней родственницы, тети Кати.
На следующий день Маша, прямо с утра распрощавшись с родственницей,
отправилась бродить по городу. Несколько часов до отхода поезда хотелось
провести с максимальной приятностью, прощаясь со столицей. Вещей у нее было
немного, один чемодан, и тот небольшой, и практически никаких неприятностей
он ей не доставлял. И чего, собственно, мне в Воронеже не сидится, спросила
Маша саму себя. Прекрасный, между прочим, город. Спокойный...
Выходя из дома, Маша, подчиняясь какому-то древнему инстинкту,
спрятала в ванной комнате за чашечку кружевного бюстгальтера несколько
бумажек из давешнего гонорара. Совершив это малокультурное действие, она
сама покраснела, но поделать с собой ничего не могла: сказались, видимо,
гены бережливых и недоверчивых крестьянских предков. Хранить всю сумму в
одном месте Маша просто побоялась. Тем более что предстояло одинокое
путешествие в поезде, а до того - в наполненном жуликами, бандитами и
бомжами Московском метро. Такое представление о нем сложилось у Маши после
просмотра телепередач, посвященных криминальным новостям. Кроме того, здесь
время от времени взрывались бомбы, так что поездка представлялась
мероприятием со всех сторон рискованным и опасным. Маша слышала про то, как
ловко жулики режут сумки у ничего не подозревающих граждан. За свое же
нехитрое хранилище Маша была спокойна, так как вряд ли вор смог бы
подобраться к нему незаметно, без Машиного ведома.
Красную площадь Маша посетила за время своего краткого пребывания в
Москве уже неоднократно, и она ей очень понравилась, несмотря на
банальность и заезженность символа. Понравилась брусчатка, хоть и неудобно
было ковылять по ней на каблуках, а Маша, оставаясь верной своему
представлению о внешнем виде привлекательной женщины, с каблуков никогда не
слезала - они делали ногу стройнее, как бы приподнимали Машу над толпой, и
она шла, старательно изображая летящую походку и принимая на себя частые
заинтересованные взгляды мужчин. Позолоченные двуглавые орлы на башенках ей
не понравились - вид у них был какой-то откормленный и неприятный, как у
грифов, которых Маша наблюдала в зоопарке. Казалось, вот-вот слетят они со
своих спиц, чтобы полакомиться мертвечинкой... Мавзолей пугал мрачностью -
он словно затаился на обочине красивой площади, замышляя что-то темное,
нехорошее. Под стать двуглавым "грифам".
Она сфотографировалась на память с ряженым под стрельца мужчиной,
державшим бутафорскую алебарду и сильно потевшим в застегнутом на все
пуговицы ярко-алом камзоле. А потом направилась в ГУМ - надо было привезти
домой что-нибудь московское. Магазин совершенно соответствовал Машиным
представлениям о Европе: все блестящее, дорогое, чистое. По его галереям
можно было гулять как по улицам. Здесь находилось такое количество
разнообразных товаров, что можно было долго ощупывать, примерять,
рассматривать, обсуждать с продавцами всякие цацки, прежде чем купить самую
малость. Себе Маша приобрела бусы, отцу - чай в шикарном тисненом кожаном
мешочке, матери шелковый платок, и всем вместе - развесных шоколадных
конфет. В подземный магазин на Манежной площади уже не пошла - а то не
удержишься, нечего деньги зря тратить. Купила мороженое и отправилась в
кассы.
Марина, нервничая, с самого утра прохаживалась вдоль касс Казанского
вокзала. Обещанные Размаховым ребята дежурили тут же, вызывая нездоровое
любопытство одинаковой одеждой и столь же одинаковыми лицами с тяжелой
нижней челюстью. Еще пара таких ребят должна была в это время прохлаждаться
на Павелецком. Марина как раз вышла покурить на улицу. Ну и где,
спрашивается, эта дрянная девчонка? До каких пор ее прикажете здесь
ждать?!.. Ах, какой неприятный прокол с ней вышел! Теперь стой здесь,
словно девочка на побегушках, как в те времена, когда она работала в
переходном возрасте помощником режиссера на "Мосфильме"... Стыдно было
тогда, потому что ничего из себя не представляющие толстые, но знаменитые
дядьки позволяли себе командовать ею, посылать ее, девушку, в магазин за
выпивкой и закуской... Про себя она их презирала. И вот теперь, злилась
Марина, она снова позволяет собой командовать, разыгрывает из себя
помощницу шпиона, торчит на душном, вонючем вокзале, на который по
собственному почину никогда бы и не заглянула. Город перестраивался, но
вокзалы и общественные сортиры (так же, впрочем, как и поликлиники и
милицейские посты) по-прежнему ощутимо напоминали о совке. Советское же
время ненавидела Марина всей душой...
И ты еще, мымра очкастая, вконец свирепея, подумала Марина о
размаховской секретарше, не могла билет с доставкой заказать, все норовит
поменьше телодвижений делать, когда это лично ее не касается... Ну где эта
провинциалка сопливая, пора бы ей уже появиться!..
Два милиционера выволакивали из здания вокзала старую бомжиху в
сильном подпитии. Марине стало плохо: таких бытовых сцен она всегда
тщательно старалась избегать. В очередной раз посетила ее мысль об отъезде
за границу. Уж очень трудно деловой женщине в России пробиваться. Без
мужчины - практически невозможно. Только за его широкой спиной. Уж так
ведутся здесь дела - будь ты хоть умницей-разумницей с тремя высшими
образованиями и собственным капиталом - нужна крыша. И пусть он знает в два
раза меньше тебя, мало что может сам и вообще тютя - традиционно к мужчине
больше доверия... Все Маринины подруги в голос утверждали то же самое. Вот
и пришлось связываться с этим Размаховым...
А что Размахов? При Марининой внешности это не предел. В голове
роились совсем другие фамилии. Гуччи, Москино и Джанфранко Ферре...
Маша вышла на Комсомольской площади. Тетка научила ее, что, если не
хочешь стоять долго в очереди, билет можно получить прямо здесь, в главной
кассе. Якобы не все знают или предпочитают покупать билеты непосредственно
при нужном вокзале.
На самом деле очередь все равно выстроилась немаленькая. Маша
вздохнула, но встала в нее - кто его знает, что еще там на других
вокзалах...
Еще когда Маша только выходила из метро, цепкий взгляд милиционера,
стоящего наверху эскалатора, выхватил ее из толпы.
- Ваши документы, пожалуйста, - произнес страж порядка, нисколько не
обращая внимания на ее женские чары.
Затем, отведя Машу в сторонку, принялся изучать ее паспорт так, словно
сильно сомневался, что это именно она изображена на фотографии.
- Откуда приехали? - спросил он со скучающим видом.
- Из Воронежа... - Маша заискивающе улыбнулась. - А в чем дело?..
- Что тут? - подсуетился другой какой-то тип, в засаленной рубашке и с
белыми нехорошими глазами. Судя по тому, как он обращался к милиционеру, он
тоже имел отношение к органам. Шпик в штатском?
- Такой паспорт я и сам могу сделать, - сказал он, проведя пальцем по
фотографии.
Маше совсем не понравилось, что какой-то гражданский тип мнет и
рассматривает ее паспорт, но возразить она не решилась.
- Похожи вы, девушка. - Многозначительно произнес милиционер. -
Понимаете? Похожи...
После чего, несмотря на таинственную "похожесть" Маши, милиционер
вернул ей документы и задумчивым взглядом вновь уставился в проходящий
сплошной поток граждан.
И что не так, недоумевала Маша, поднимаясь к выходу, чем я не
москвичка? И на кого я, позвольте, похожа? На чеченского террориста?
Нет-нет, прочь отсюда, наверх.
Очередь в кассу, как ни странно, занимала ползала. Видимо, всем срочно
понадобилось на юг. Пришлось стоять, да еще на каблуках, отчего с утра не
знавшие отдыха ноги стали гудеть как органные трубы. Прямо к окошку, минуя
очередь, состоявшую из бабок с тюками и мужчин в куртках из кожзаменителя,
подойти, как всегда, постеснялась.
- А что, девушка, который час? - вальяжно осведомился молодой человек
с серыми глазами, пристраиваясь за Машей в конец очереди. От скуки она
разговорилась с незнакомцем и даже довольно скоро начала, по дурной
провинциальной привычке, жаловаться на собственную жизнь. Как обычно,
приврала - рассказала, что ждет парня из армии, а парень тот служит в Чечне
и лежит в госпитале с простреленной ногой, и она сильно скучает, а по ночам
проливает слезы. Сероглазый согласно кивал, выражал сочувствие, однако
никакой инициативы к продолжению знакомства проявить так и не посмел. Все
хлопал своими задумчивыми серыми глазками, несмело улыбался. Маша внутренне
вздохнула, в который раз подивившись нерешительности иных мужчин, а к тому
времени и очередь подошла...
Само получение билета в кассе не заняло и двух минут.
- Купейных нет, - свысока отозвалась кассирша. - Плацкарт будете
брать?
Отойдя от окошечка, Маша поставила чемоданчик и стала рассматривать
билет на предмет того, какое место в поезде предоставила ей судьба -
верхнее или нижнее, рядом с туалетом или нет? Результаты исследования ее
полностью удовлетворили - верхняя полка, что, когда едешь с незнакомыми
людьми, очень важно: сидя внизу, пришлось бы много общаться.
Когда Маша подняла глаза от билета, чемоданчика с деньгами и
документами возле ноги уже не было.
Проснулся Павел сегодня поздно, довольно помятый после вчерашней
попойки: было выпито много плохого пива, над бильярдным столом в
третьесортном кабаке плавали клубы табачного дыма, а официантки были все в
коротких юбочках и, по позднему времени, сильно бледны. Кабак, судя по
обстановке,
...Закладка в соц.сетях
