Жанр: Электронное издание
kzhizni
...я. Разве сейчас это мы с вами? Это он. А какая воля, какой
простор в душе! Жутко, какая воля. А это не мы, а он.
Я наморщил брови и соображал.
- И сколько над душою стоит других духов - могучих, темных,
обольстительных. Куда до них французскому чертенку! И всем им - власть. И
вам только страшно, больше ничего?
Она наклонилась, заглядывая мне в лицо странно смеющимися глазами.
- И Алексея Васильевича вам только жалко, больше ничего? Только жалко?
Дикие глаза были. Трепетало и билось в них дерзкое,
радостно-безумствующее пламя. И в пламени этом вдруг мне почуялась какая-то
особенная, жутко захватывающая правда.
Катра шаловливо рассмеялась, близко наклонилась к моему уху и
прошептала:
- И будете, как я.
Горячею змейкой юркнул в меня ее шепот. С золотистым звоном все
закружилось в голове.
Мягкий воздух обвевал лицо. Город был назади. В снежной мгле темнели
голые леса. Мчались мы, как в воздухе на крыльях, тройки звенели сзади.
Что-то мы говорили бессвязное, но разговор шел помимо слов. Молчаливо
свивались души в весело-безумном вихре, радовавшемся на себя и на свою волю.
Я что-то хотел сказать, Катра нетерпеливо прервала:
- Не говорите. Дайте руку... Да снимите ваши варежки нелепые. Видите, я
сняла перчатку...
В Гастеевской роще сделали привал. На тихой белой поляне, под яркими
звездами, громко говорили, смеялись, пили вино.
Иринарх увлеченно спорил с Крахтом. Катра, не стесняясь, стояла со мною
под руку и слегка прижималась к моей руке. Лукаво смеясь, она наклонилась и
прошептала:
- Вы знаете, вот эти двое. Совсем разные люди. А отнять у них слова оба
они стали бы совсем пустые. Оба думают мыслями, выражаемыми словами.
Подошел Иринарх. Он улыбался, но глаза смотрели грустно и ревниво.
- Видели, господа, звезды какие? Ехал, - все время глаз не сводил.
Люблю на звезды смотреть, - сколько жизни запасено во вселенной! Мы умрем,
все умрут, земля разобьется вдребезги, а жизнь все останется. Весело
подумать!
- А звезды - это все солнца! Огромные, горячие! Андрей Андреевич,
налейте мне еще! - Катра протянула Баянову стакан. - Господа, тост: за
громадные яркие солнца и за... еще за... Нет, больше ничего!
Мы катили назад. Катра нетерпеливо твердила:
- Гоните скорее! Скорее! Ух, как будто в воздухе летишь!
Она крикнула во весь голос. Эхо покатилось за бор.
- За солнце пили... Хотела я еще сказать - знаете что? "За рабство!" Да
они бы не поняли. Вы знаете, я когда-то... Да бросьте вожжи, она сама будет
бежать... Дайте руку...
Лошадь ровно побежала. Горячая рука говорила в моей руке. Глаза мерцали
и блуждали.
- Вы знаете, я когда-то была восточной царевной. Царь-солнце взял меня
в плен и сделал рабыней. Я познала блаженную муку насильнических ласк и
бича... Какой он жестокий был, мой царь! Какой жестокий, какой могучий! Я
ползала у ступеней его ложа и целовала его ноги. А он ругался надо мною,
хлестал бичом по телу. Мучительно ласкал и потом отталкивал ногою. И евнухи
уводили меня, опозоренную и блаженную. С тех пор я полюбила солнце... и
рабство.
Я слушал, раскрывая глаза. Где это уже было? Где была эта странная,
блуждающая усмешка, эти бесстыдные глаза? Да. И санки даже были тогда.
- Я часто вас ненавижу, Константин Сергеевич. Но было между нами
что-то, и мы тайно связаны. Помните, в подвале... Пахло керосином...
Я резко прервал:
- Не говорите про это!
- Помните, вы тогда меня вырвали из бегущей толпы... Ух, какую я в вас
тогда почувствовала силу. Как волна, она обвила меня и вынесла...
- Да замолчите вы! Слышите?! - грубо крикнул я.
Катра осеклась и взглянула мне в лицо впивающимися глазами. И вдруг в
них мелькнула ненависть. Она быстро отвернулась.
С чуждым удивлением, как очнувшийся лунатик, я оглядывал то, что
создалось между нами. Французский чертенок. Красивое тело человеческой
самки. Предательские инстинкты собственного тела, - и извольте видеть:
"правда" какая-то открывается! А эта склизкая болотная змейка вьется в
темной воде и на всем оставляет свою ядовитую слюну - на самых чистых белых
лилиях... Бррр!..
- Простите, что я так крикнул. Но я слишком иначе отношусь к тому, что
нам тогда пришлось вместе пережить.
Катра беззаботно рассмеялась, взяла вожжи и погнала лошадь.
Холодно, холодно в нашем домишке. Я после обеда читал у стола, кутаясь
в пальто. Ноги стыли, холод вздрагивающим трепетом проносился по коже,
глубоко внутри все захолодело. Я подходил к теплой печке, грелся, жар шел
через спину внутрь. Садился к столу, - и холод охватывал нагретую спину.
Вялая теплота бессильно уходила из тела, и становилось еще холоднее.
Алексей, скорчившись под пальто, лежал у себя на кровати.
Я взял лопату и пошел в сад чистить снег. На дворе меня увидела Жучка и
радостно побежала вперед. Она обнюхивала сугробы, с ожиданием поглядывала на
меня. Я потравил ее в чащу сада. Жучка с готовностью залаяла, бросилась к
забору, волнисто прыгая по проваливавшемуся снегу. Полаяла, потом воротилась
и заглянула мне в глаза.
"Видишь? Я сделала, что надо!"
Робко начала ласкаться. Я погладил ее. Она обрадовалась и бросилась
лапами на пальто.
- Ну, будет!.. Пшел!
Жучка отошла.
Я долго чистил снег. Прозрачно серела чаща голых сучьев и прутьев. Над
березами кружились галки и вороны. Вдали звонили к вечерне. Солнце село.
Вдруг я заметил, что я давно уже без варежек, вспомнил, что уж полчаса
назад скинул пальто. Изнутри тела шла крепкая, защищающая теплота. Было
странно и непонятно, - как я мог зябнуть на этом мягком, ласкающем воздухе.
Вспомнилась противная, внешняя теплота, которую я вбирал в себя из печки, и
как это чужая теплота сейчас же выходила из меня, и становилось еще
холоднее. А Алешка, дурень, лежит там, кутается, придвинув кровать к
печке...
Темнело. К вечерне перестали звонить. В калитке показалась Феня и
тихим, ласкающим голосом крикнула:
- Степочка!
Узнала меня, ахнула и скрылась. Сучья тихо шумели под ветерком,
поскрипывал ствол ели. На самой ее верхушке каркала старая ворона, как будто
заливался плачем охрипший новорожденный ребенок. Жучка ткнула мордою в мою
руку.
- Ты что?
Смешно было, как она говорит глазами. Я опять поуськал ей на забор. Она
опять с готовностью залаяла. Лаяла, и поглядывала на меня, и говорила
взглядом:
"Вот, делаю, что тебе нужно. И даже не спрашиваю себя, есть ли в этом
смысл".
Я подозвал ее и пристально заглянул в глаза. Жучка покорно изогнулась,
робко завиляла хвостом. Я улыбнулся и продолжал смотреть. Она радостно
засмеялась глазами и хотела было броситься ласкаться, но не бросилась, а
медленно опустилась на задние лапы.
И мы смотрели друг другу в глаза.
Долго смотрели. И вдруг я почувствовал, - мы с нею разговариваем! Не
словами, а тем, что лежит в темноте под словами и мыслями. Да, это есть в
ней так же, как во мне. Такое же глубокое, такое же важное. Только у меня
над этим еще бледные слова-намеки, несамостоятельная мысль, растущая из той
же темноты. Но суть одна.
И сквозь темноту, в которой шел наш разговор, вдруг мне почудился
какой-то тихий свет.
Нежно и ласково я погладил Жучку по голове. Она прижалась мордой к
моему колену, и я любовно гладил ее, как ребенка. Все кругом незаметно
сливалось во что-то целое. Я смотрел раскрывающимися, новыми глазами. Это
деревья, галки и вороны на голых ветвях, в сереющем небе... В них тоже есть
это? Это - не сознаваемое, не выразимое ни словом, ни мыслью? И главное общее,
единое?
Птицы притихли на ветвях, охваченные сумеречным небом. Небо впитывало в
себя и их и деревья... Мне показалось, что я к чему-то подхожу. Только
проникнуть взглядом сквозь темный кокон, окутывающий душу. Еще немножко, - и
я что-то пойму. Обманчивый ли это призрак или открывается большая правда?
Или только кажется? Или все узнается?
Но все потерялось. Что-то важное и решающее скрылось.
Я воротился домой. Алеша, заспанный и озябший, нес из сеней охапку
дров. Он угрюмо сказал:
- Хочу еще раз печку протопить... Как холодно.
Было странно смотреть на него. Холодно!..
- Да пойди лучше, Алеша, поработай в саду. Я весь горю жаром!
Он вяло ответил:
- Ну, не хочется.
В кухне на остывающей плите лежала и мурлыкала серая хозяйская кошка. С
незнакомым раньше любопытством я подошел к ней со свечкою и тоже заглянул в
глаза.
- Кс-кс-кс!
Она взглянула прямо в мои зрачки, потом прищурилась. Внутри ее глаз как
будто что-то закрылось, и она снова начала мурлыкать. Теперь узкие щелки
зрачков в прозрачно-зеленоватых глазах смотрели на меня, но смотрели мимо
моей души. И я жадно вглядывался в эти глаза - как будто слепые и в то же
время бесконечно зрячие. Я засмеялся. Она не приняла моего смеха и
продолжала смотреть теми же серьезно-невидящими глазами. Что-то в них было
от меня закрыто, но было закрыто - в них не было пустоты. Было что-то
важное, и я чувствовал, - это возможно было бы понять.
Что такое творится?
От Дяди-Белого вышла молодая женщина. Красивая, одетая усиленно пышно,
как одеваются женщины, вдруг получившие возможность наряжаться.
С страдальческой насмешкой Дядя-Белый спросил меня:
- Видели, какая графиня прошла?
- Кто это?
- Вы ее встречали. Сестра моя. Она с Турманом живет.
Он взволнованно теребил курчавую бородку.
- Кутят с Турманом. Деньги расшвыривают, как купцы. Откуда у них
деньги? Слыхали вы, на той неделе артельщика ограбили за вокзалом, на пять
тысяч? Думаю, не без Турмана это дело.
- Константин, дай-ка мне опия, - второй день живот болит.
- Вот, на!.. Да дай я тебе накапаю.
- Я сам. - Алексей нетерпеливо тянул к себе бутылочку и не смотрел мне
в глаза. - Ведь несколько раз придется принимать, что же каждый раз к тебе
ходить!
Наши глаза встретились. Я побледнел и, задыхаясь, схватил его за руку.
- Алеша!
- Да что ты? Что с тобой?
Мы молча смотрели друг другу в глаза. Алексей удивленно пожал плечами и
пустил бутылочку.
- Ну, бери, накапай сам!
Вздор! Мне это только показалось! Он так старательно лечится! Сначала
должна бы пропасть вера в лечение, он должен бы бросить свою гимнастику и
обливание.
Но ночью я вдруг проснулся, как будто в меня вошло что-то чужое. Из
комнаты Алексея сквозь тонкую перегородку что-то тянулось и приникало к
душе.
Ясно, все ясно! Как я мог сомневаться?.. Недавно к нам зашла Катра, и
меня тогда поразило, - Алексей равнодушно разговаривал с нею, и откуда-то
изнутри на его лице отразилась удовлетворенная, ласковая снисходительность.
Как будто он был доволен, что может смотреть на нее с высокой высоты, до
которой ее чарам не достать; и с Машей он так нежен-нежен, и такой он весь
ясный, тихий, хотя и не смотрит в глаза.
Да, конечно, так! Он по-прежнему носит свою мысль, прочно сжился с нею
и утих в ней. Но силы ушли на те две ночи, он копит новые силы, и вот почему
лечится. Ведь невозможно человеку через каждую неделю приговаривать себя к
смертной казни.
Сквозь перегородку все шло в душу что-то напряженное и гнетущее. Как
будто упорно лилось какое-то черное электричество. Вся комната заполнялась
тупою, властною силою, она жизненно чувствовалась в темноте. Неподвижно и
скорбно вставало Неведомое, некуда было от него деться.
Я поднялся на руках, огляделся. Исчезла перегородка. И я увидел: Алеша
лежит на спине, с пустыми, остановившимися глазами. А Хозяин его, как
вывалившийся из гнезда гад, барахтается на полу возле кровати; в ужасе
барахтается, вьется и мечется, чуя над собою недвижную силу Неведомого.
Заражаясь, затрепетал и мой Хозяин. И я чувствовал, - в судорогах своих он
сейчас тоже выбросится на пол, а я с пустыми глазами повалюсь навзничь.
Я вскочил, разрывая очарование. Прислушался. За перегородкою было тихо,
как-то особенно тихо. Я зажег свечу и пошел к Алексею. Дверь не была
заперта. Алексей быстро поднял от подушки чуждое лицо. И опять нельзя было
узнать, спал он или думал.
- Что ты? - спросил он.
- Мне не спится, а все папиросы вышли... Можно у тебя взять?
- Возьми, конечно...
Я пристально смотрел на него.
- Ты спал?
Он недовольно нахмурился.
- Спал, конечно.
Никогда я этого раньше не представлял себе: душа одного человека может
войти в душу другого и смешаться с нею. Я теперь не знаю, где Алексей, где
я. Он вселился в меня и думает, бьется, мучится моею душою; ища для себя, я
как будто ищу для него. А сам он, уже мертвый, неподвижно лежит во мне и
разлагается и неподвижным, мутным взглядом смотрит мне в душу.
Охватывает жуткая дрожь и раздражительное нетерпение. Я смотрю на его
осунувшееся лицо с остановившеюся в глазах мыслью. Ну, ну!.. Чего ж ты
ждешь?
Я долго сегодня бродил за городом. Небо сияло. Горячие лучи грызли
почерневшие, хрящеватые бугры снега в отрогах лощин, и неуловимый зеленый
отблеск лежал на блеклых лугах. Я ходил, дышал, перепрыгивая через бурлящие
ручьи. Вольный воздух обвевал лицо. Лучи сквозь пригретую одежду пробирались
к коже, все тело напитывалось ликующим, звенящим светом... Как хорошо! Как
хорошо!
Небо безмерное от сверкающего света. Солнце смеется и колдует.
Очарованно мелькают у кустов ярко-зеленые мотыльки. Сорока вспорхнет, прямо,
как стрела, летит в голую чащу леса и бессмысленно-весело стрекочет. Чужды
липкие вопросы, которые ткал из себя сморщившийся, затемневший Хозяин. Где
они? Тают, как испаренья этой земли, замершей от неведомого счастья. Отчего
в душе такая широкая, такая чистая радость?
Отчего... Я не могу не подчиняться, но меня светлый колдун не обманет.
О, я знаю: весеннее солнце коснулось крови, воздух чистого простора влился в
легкие, в коре мозговых полушарий расширились артерии, к ней прихлынуло
много горячей крови, много кислорода, - и вот все безысходные вопросы стали
смешно легкими и нестрашными. Хороша жизнь, хорош я, дороги и милы
братья-люди.
Ну, вот оно и решение! Как просто, - словно настоящее!
Потянуло в город, где суетятся братья-люди.
И я ходил по сверкающим улицам с поющими ручьями, залитым золотом
солнцем. Что это? Откуда эти новые, совсем другие люди? Я ли другой? Они ли
другие? Откуда столько милых, красивых женщин? Ласково смотрели блестящие
глаза, золотились нежные завитки волос над мягкими изгибами шей. Шли
гимназистки и гимназисты, светясь молодостью. И она - Катра. Вот вышла из
магазина, щурится от солнца и рукою в светлой перчатке придерживает юбку...
Царевна! Рабыня солнца! Теперь твой праздник!
Мускулистые плотники с золотыми бородами тесали блестящие бревна.
Старик нищий, щурясь от солнца, сидел на сухой приступочке запертого лабаза,
кротко улыбался и говорил с извозчиками.
- Табачку понюхал, да и пошел в казенку... Бабка подсмотрит: "Ишь,
старый черт, опять в кабак? Пойдем домой!.." Ну, ладно, пойдем!.. Ха-ха-ха!
- А жива у тебя бабка-то? - лениво спросил извозчик.
Старик радостно ответил:
- Жива, жива, милый!.. Жива, слава тебе господи!
Он снял облезлую шапку и стал креститься. И голова его была
благообразная, строгая.
Звенели детские голоса. Спешили люди, смеялись, разговаривали,
напевали. Никто не обманывал себя жизнью, все жили. И ликовали пропитанные
светом прекрасные тела в ликующем, золотисто-лазурном воздухе.
Через два дня.
В Кремле звонили ко всенощной. Туманная муть стояла в воздухе. Ручейки
вяло, будто засыпая, ползли среди грязного льда. И проходили мимо темные,
сумрачные люди. Мне не хотелось возвращаться домой к своей тоске, но и здесь
она была повсюду. Тупо шевелились в голове обрывки мыслей, грудь болела от
табаку и все-таки я курил непрерывно; и казалось, легкие насквозь
пропитываются той противною коричневою жижею, какая остается от табаку в
сильно прокуренных мундштуках.
Из-под ворот текли на улицу зловонные ручьи. Все накопившиеся за зиму
запахи оттаяли и мутным туманом стояли в воздухе. В гнилых испарениях улицы,
около белой, облупившейся стены женского монастыря, сидел в грязи лохматый
нищий и смотрел исподлобья. Черная монашенка смиренно кланялась.
- Во имя скорой послушницы царицы небесной пожертвуйте, благодетели!
И шли по слякоти скучные люди с серыми лицами полные мрака и смрадного
тумана.
Блестели желтые огоньки за решетчатыми окнами церквей. В открывавшиеся
двери доносилось пение. Тянулись к притворам черные фигуры. Туда они шли, в
каменные здания с придавленными куполами, чтобы добыть там оправдание
непонятной жизни и смысл для бессмысленного.
В лужах отражались освещенные окна низкого трактира. Я подумал и вошел.
В дверях столкнулся с Турманом. Он выходил с молодой черноволосой женщиной.
Турман прямо мне в лицо взглянул своим темным взглядом, вызывающе взглянул,
не желая узнавать, и прошел мимо.
Я сел к столику и спросил водки. Противны были люди кругом, противно
ухал орган. Мужчины с развязными, землистыми лицами кричали и вяло
размахивали руками; худые, некрасивые женщины смеялись зеленовато-бледными
губами. Как будто все надолго были сложены кучею в сыром подвале и вот
вылезли из него - помятые, слежавшиеся, заплесневелые... Какими кусками
своих излохмаченных душ могут они еще принять жизнь?
Везде пили, курили. Глотали едкую влагу, втягивали в легкие ядовитый
дым... Ну да. Ведь праздник! Надо же радоваться! А разве это легко?
Бледный парень, заломив шапку на затылок, быстрым говорком пел под
гармонику:
Сидел милый на крыльце
С выраженьем на лице...
Половой поставил передо мной полубутылку. Я смотрел в зеленовато-ясную
жидкость, смотрел кругом на людей и думал:
"Погодите вы все, - вы, противные! И ты, мутная, рабская жизнь! Вот
сейчас я буду всех вас любить. В ответ поганым звукам органа зазвенят в душе
манящие звуки, дороги станут братья-люди, радостно улыбнется жизнь, улыбнется
и засветится собственным, ни от чего не зависимым смыслом!"
Я вышел из трактира с двумя фабричными парнями. Они любовно-почтительно
слушали меня и кивали головами, а я с пьяным, фальшиво-искренним
одушевлением говорил о завоевании счастья, о светлом будущем.
Голова шумела, в душе был смех. Люди орали песни, блаженно улыбались,
смешно целовались слюнявыми ртами. Мужик в полушубке стоял на карачках около
фонарного столба и никак не мог встать. С крыльца кто-то крикнул:
- Ванька!
Мужик сосредоточенно ответил:
- Был Ванька, да уехал!
Поднял ко мне лохматое лицо, лукаво подмигнул и засмеялся. Кто-то
пробежал мимо в темноту.
- Ванька-а-а!!
- Был Ванька, да уехал!
Лохматое лицо подмигивало мне и радостно смеялось.
Отовсюду звучали песни. В безмерном удивлении, с новым, никогда не
испытанным чувством я шел и смотрел кругом. В этой пьяной жизни была великая
мудрость. О, они все поняли, что жизнь принимается не пониманием ее, не
нахождениями разума, а таинственною настроенностью души. И они настраивали
свои души, делали их способными принять жизнь с радостью и блаженством!..
Мудрые, мудрые!..
Я звонил к Катре.
- Дома Катерина Аркадьевна?
Горничная удивленно оглядела меня.
- Сейчас доложу. - Сходила и воротилась. - Пожалуйте!
Катра вышла со свечкою в темную гостиную. Лицо у нее было странное и
брезгливо-враждебное.
- Вы одна... Я боялся, что у вас народ будет! Хотите, - пойдемте
погуляем?.. Чудная погода!
Катра пристально вглядывалась в меня. Вдруг она расхохоталась, как
девочка.
- Знаете, который час?
- Н-нет.
- Двенадцатый!.. И на дворе сырость, туман... Ха-ха-ха!.. Пойдемте...
Только за город пойдем, там туман чистый...
Она смеялась и не могла остановиться и, смеясь, поспешно одевалась.
- Только вы мне много-много говорите и не смотрите на меня. Слышите, не
смотрите! Я сейчас всех выгнала от себя. Боже мой, какие скучные люди!..
И какая тоска!.. Вы много будете говорить?
- А вам разве словами нужно много говорить? Мы все время много
разговариваем, только не словами, - вдруг сказал я.
Она перестала смеяться, быстро взглянула на меня.
- Да-а?.. - И широко открыла глаза. - Идемте!
Мутный туман затягивал поля, но на шоссе было сухо. Над городом тускло
белело мертвое зарево от электрических фонарей. Низом от леса слабо тянуло
запахом распускающихся почек.
И я говорил, говорил.
- ...Алексея я нисколько теперь не жалею, его я почти не чувствую. Но я
весь охвачен запахом трупного разложения, я никуда не могу уйти от него. И
не могу уйти от вставших отовсюду сил. Неведомые, они везде, кругом, - в
луче солнца, в гнили тумана, в моем теле. В душе темнота, наверху бессильною
змейкою крутится сознание, и я с презрением смеюсь над ним. Но сейчас, - вот
перед тем как прийти к вам, - вдруг в этой темноте заполыхал странный,
мелькающий свет. С замиранием я вспомнил о вас и пошел к вам... Катра! Есть
жизнь и для отверженных - для вас, для Алеши, для меня! Вашею мутною душою
вы почуяли путь. Пусть сознание вздымается на дыбы и бросается назад, пусть
гадливо трепещет, презирает и ужасается... Вперед, holla! Под ногами обрыв и
черная ночь? Ну что ж! Вперед с зажмуренною душою. Там радости, которых не
знают сидячие души. И миг полета стоит десятка лет.
Я не замечал, что называю ее Катра.
Большие глаза улыбались нежно и радостно. Пьяно-веселым вихрем все
крутилось во мне, и я чувствовал - этому вихрю звучит в ответ странно
насторожившаяся душа.
- Я скажу, Катра. Мы очень мало с вами говорим, мы все время на ножах.
Но что это такое? Уже давно я чувствую, что вы во мне, и я... да, и я в вас.
И мы играем в прятки.
Что еще говорилось? Не помню. Бессвязный бред в неподвижном тумане, где
низом шел ласкающий запах весенних почек и мертво стояло вдали белое зарево.
Не важно, что говорилось, - разговор опять шел помимо слов. И не только я
чувствовал, как в ответ мне звучала ее душа. Была странная власть над нею, покорно
и беззащитно она втягивалась в крутящийся вихрь.
Я, задыхаясь, сказал:
- Темно. Дайте вашу руку.
И мы шли.
- Все еще нельзя смотреть вам в лицо? А я буду.
Я взглянул в ее огромные насторожившиеся глаза. И темнота не мешала. В
них мерцала радость покорной, отдающейся очарованности. Как будто я нес ее
на руках, а она, прижавшись ко мне щекой, блаженно закрыла глаза.
Я близко наклонился к ней. Вдруг Катра вздрогнула и быстро выдернула
руку.
- Послушайте, вы пьяны! От вас пахнет водкой!.. - Она с отвращением
отшатнулась. - Какая гадость!
Я смотрел на нее. Она повторяла:
- Какая гадость!
Злоба и гадливое отвращение вдруг охватили меня. Я пристально все
смотрел на нее.
- И вы раньше не знали, что я пьян? Неправда! Вы знали уж тогда, когда
пошли со мною! - Я злорадно добавил: - Вы даже были этому очень рады, вы
поэтому именно и пошли!
- Гадость, гадость какая!
Мне казалось, - всем напряжением воли Катра взмучивает в себе
содрогающееся отвращение. Она отбросила взглядом мой презирающий взгляд и
высокомерно сказала:
- Проводите меня домой!
И повернула назад.
Мы шли и молчали.
Было глухо. Было очень тихо от тумана. Катра быстро шла, опустив
голову. В чаще леса что-то коротко ухнуло, рванулось болезненно и
оборвалось, задушенное туманом. Вздрогнув, Катра пугливо оглянулась и пошла
еще быстрее.
Вдруг жалующимся голосом она сказала:
- Я не могу так скоро идти!
Как будто это я ее заставлял.
Пошли медленнее. Катра робко вглядывалась в туман. Жалким, детским
голосом она проговорила:
- Дайте вашу руку. Мне страшно!
Оперлась на мою руку и все с большим страхом оглядывалась.
- Тут вдоль шоссе, трактиры, тут часто режут людей... Везде
безработные, грабежи... У нас ночью по всей улице сняли медные дощечки с
дверей и дверные ручки... Вчера опять была экспроприация на механическом
заводе...
Я злился. Катра вздрагивала, пугливо прижималась ко мне и деланным
голосом повторяла:
- Мне стра-ашно!
Было неестественно. И все-таки делалось жутко. Теперь что-то из ее души
заражало меня. Мертво выдвигались из тумана пригородные кусты, белесые от
далекого зарева.
Вздрагивали искривленные губы, бегали глаза.
- Мне стра-ашно!
Комедиантка! Все в ней деланно и преувеличенно - и боящийся голос и
вздрагивания. Она нарочно вздрагивает, чтобы крепче прижаться ко мне. Это
все она мстит мне за тогдашнюю поездку на тройках.
- Что это?.. Аа... Аааа!!.
С воплем Катра метнулась в сторону. Споткнулась о кучу шоссейного щебня
и упала. Я бросился к ней. Корчась в усилиях воли, она глушила вопль,
впивалась пальцами в осыпавшиеся камни.
Вдруг голова неестественно согнулась. Подбородок впился в грудь. Тело
медленно изогнулось дугою в сторону, скорченные руки дернулись и замерли.
Вот так история! Она была без чувств.
Я старался приподнять ее. Тело было странно негибкое, глаза закрыты.
- Катерина Аркадьевна! Катерина Аркадьевна!
Она неподвижно лежала с закрытыми глазами и вдруг тихо всхлипнула.
Сильнее, все сильнее. Грудь дышала с хриплым свистом, как туго работающие
мехи. Катра раскрыла глаза, в тоске села.
- Боже мой, у меня все тело распухает!.. Нет воздуху, нечем дышать!..
Кто тут? Расстегните мне платье!
Я неумело попробовал. Крючочки какие-то, кнопки... Она нетерпеливо
оттолкнула мою руку, захватила ворот и дернула его, обрывая.
- Куда воздух делся?.. Боже мой! О боже мой!
На первом встречном извозчике я довез ее до дому.
Слабая, разбитая и жалкая, она сидела молча.
Пролетка остановилась у крыльца. Катра с ненавистью взглянула на меня и
с колюще-холодным вызовом сказала:
- Вы думали, я чего-нибудь испугал
...Закладка в соц.сетях
