Жанр: Электронное издание
prevost1
...пажами, увидев, что какой-то
невольник
забыл об уважении к их хозяину и ко мне, подскочили и силою оторвали его от
дверцы. У меня
мелькнула догадка насчет истинной причины этой выходки, и я закричал вознице,
чтобы он
сдержал лошадей. В конце концов коляска остановилась. Я угомонил слуг силяхтара,
продолжавших истязать юношу, и приказал подвести его ко мне.
Силяхтар ничего не понимал ни в этой сцене, ни в том, почему я уделяю ей
столько
внимания. Но из объяснений рыцаря он вскоре узнал все, что мне было известно и
без того.
Несчастный юноша делал нечеловеческие усилия, чтобы отдышаться; легко обретя
вид,
соответствующий его происхождению, он обратился ко мне со словами до того
трогательными,
что я тщетно пытался бы их воспроизвести. Вкратце описав свою историю, он
заговорил о
возлюбленной и тут заметил, что она недвижимо сидит возле меня.
- Вот она! - вскричал он, прерывая самого себя и вновь впадая в отчаяние. -
Она
умирает, спасите ее! Увы, она умирает, - повторил он, - а вы не помогаете ей!
Привести ее в чувство не стоило особого труда. Радость способствует
восстановлению
сил, если только сразу же безвозвратно не сломит их. Девушка обратилась к
Теофее:
- Это он! - воскликнула она. - Это рыцарь; да, да, это он!
Я и без того был уверен в этом. Дав ободряющий ответ молодому невольнику, я
спросил у
силяхтара: в достаточно ли он хороших отношениях с его господином, чтобы не
опасаться за
последствия его отлучки? Силяхтар уверил меня, что хозяин юноши - один из самых
близких
его друзей. Как только я сказал, что хотел бы увезти рыцаря в Орю, силяхтар из
вежливости,
которой я всегда так восхищался в Турции, отправил слугу к своему другу генералу
с просьбой
уступить ему невольника на несколько дней.
- Предвижу, что вы попросите у меня и большую услугу, - обратился он ко
мне, отдав
это распоряжение. - Не дожидаясь такой просьбы, скажу, что готов всячески
служить вам, и
должен вас предупредить, что того, в чем Нади Эмир откажет мне, не добиться уже
никому.
С нами были верховые лошади. Одну из них я велел дать рыцарю, который был
сам не
свой от радости. Однако он нашел в себе силы сдерживать свои порывы и, понимая к
чему его
обязывает его ливрея и положение, не счел возможным приблизиться к возлюбленной
и вообще
старался держаться соответственно тому, на что его обрекла злосчастная судьба.
В пути я не мог не признаться силяхтару, что обратился к нему с просьбой
освободить
Молену потому, что хотел услужить несчастным любовникам, и я с радостью принял
его
предложение похлопотать перед Нади Эмиром, чтобы он отпустил также и юного
рыцаря.
Теофея подогрела рвение силяхтара, сказав, что глубоко сочувствует молодым
людям. Мы
прибыли в Орю. Пока мы выходили из коляски, рыцарь скрылся из виду, но немного
погодя
мне доложили, что он просит повидаться со мною с глазу на глаз. Милость, о
которой он
умолял меня на коленях, называя меня своим отцом и спасителем, заключалась
только в том,
чтобы ему позволили сменить платье. Хотя малейшее переодевание невольника
считается
тяжким преступлением, я не счел это опасным в данных обстоятельствах. Несколько
спустя он
появился в наряде, который сразу же изменил и манеры его, и внешность; уже зная,
что его
возлюбленная свободна и что она принадлежит только мне одному, он попросил
позволения
обнять ее. Эта сцена еще больше умилила нас. Я еще раз попросил силяхтара помочь
юноше, и,
хотя не был непосредственно знаком с Нади Эмиром, я все же рассчитывал на
уважение,
которым пользовался среди турок, чтобы и самому добиться успеха.
Настойчивое желание силяхтара сопровождать нас вынуждало меня сдерживать
свои
чувства, которые, признаюсь, достигли крайнего предела. Будучи уверен в
неизменной
скромности Теофеи, я в то же время надеялся, что мне удалось завоевать ее
сердце; поэтому я
решил объясниться с ней так откровенно, чтобы ей уже не пришлось преодолевать
свою
робость, которую я отныне считал единственным препятствием. Но для столь
ответственного
разговора я хотел быть совершенно свободным. Силяхтар рассчитывал, что мы
вернемся в
Константинополь вместе. Я нарочно преувеличил важность дел, ожидающих меня там,
чтобы
он согласился отправиться как можно скорее. Рыцарь ехал вместе с нами. Помимо
соображений, касающихся его выкупа, была и другая причина, по которой я не хотел
оставлять
его в Орю в мое отсутствие; во всяком случае, следовало так или иначе решить
беспокоивший
меня вопрос. Было мало вероятно, что он собирается вместе с возлюбленной
вернуться на
Сицилию, а еще труднее было предположить, что, находясь возле нее, он
воздержится от
любовной близости, и я думал: пристойно ли мне терпеть такие вольности в своем
доме? Я не
придерживался особенно строгих взглядов и не собирался считать преступным
стремление двух
влюбленных к тому счастью, каким сам мечтал наслаждаться с Теофеей. Но, хотя пыл
молодости порою затмевает предписания религии, у человека все-таки остается
нравственная
честность; к тому же я был связан правилами приличия, которые, при моем
служебном
положении, обязан был строго соблюдать. Эти соображения заставили бы меня
принять
кое-какие меры, неприятные для юноши, если бы по прибытии в Константинополь он
сам не
освободил меня от такой необходимости. Он сказал, что, после того как я окажу
ему
обещанную услугу, он намерен отправиться на Сицилию, чтобы возместить мне
расходы,
связанные с его выкупом из неволи, а также и для того, чтобы разведать, не
удастся ли ему
избавиться от данного им обета. Под влиянием постигших его бед он духовно окреп.
Он
сознавал, что Мария Резати - девушка редкостная, что он ее совратил и судьбу ее
искалечил. У
нее множество достоинств, которые он по-прежнему ценит, - причем даже мысль о
серале не
пугает его, кроме того, он надеется, что девушка унаследует и богатство,
достаточное для его
честолюбивых мечтаний. Эти разумные соображения, очень спокойно изложенные мне,
побуждали его сделать все возможное, чтобы жениться на ней.
Я одобрил его намерения, хотя и предвидел, что он встретит препятствия,
которых не
принимает в расчет.
Нади Эмир вернулся в город, и силяхтар тотчас же повидался с ним. Тот
уступил ему
рыцаря легко, как он и надеялся. Силяхтар был столь великодушен, что отдавал его
мне
безвозмездно, но я сослался на то, что сам получу следуемую сумму, и уговорил
его принять
тысячу цехинов, уплаченную им Нади Эмиру. После того как сицилиец поделился со
мною
своими дальнейшими планами, я не колеблясь отправил его к его возлюбленной. Он
хотел
только проститься с нею и горел таким желанием поскорее отправиться в путь,
суливший ему
несказанное счастье, что мне с трудом удалось убедить его отдохнуть несколько
дней в Орю.
Тем не менее два дня спустя я застал его там, и к великому своему
изумлению, вскоре по
приезде узнал, что он изменил свое решение. Я не сразу проник в эту тайну, я
только спросил,
каков же его новый план. Он ответил, что после долгих раздумий о трудностях,
связанных с
осуществлением первоначального замысла, и о возможных препятствиях со стороны
его ордена
и со стороны семьи Резати, он вернулся к первоначальной своей мысли обосноваться
где-нибудь в Турции; что он надеется на благоприятные условия в Морее, и там он
женится на
своей возлюбленной, ибо, отказываясь от звания мальтийского рыцаря и от
связанных с ним
преимуществ, он считает себя свободным от соответствующих обязательств и,
наконец, что,
еще ничего не истратив из тех денег, которые он перевел векселями в Рагузу и
наличными
одному из банкиров в Мессину, он рассчитывает оказаться достаточно
состоятельным, чтобы
вернуть мне сумму, уплаченную мною силяхтару, и зажить скромной жизнью в стране,
где они
поселятся. Он добавил, что возлюбленная его - дочь весьма богатого человека,
который не
вечно же будет жить, что она ни в коем случае не лишится законных прав на его
наследство и
рано или поздно получит капитал, который не только значительно превысит то, что
им
потребно для обеспеченной жизни, но и позволит оставить наследство детям, если
небу угодно
будет даровать им потомство.
Столь скороспелое решение навело меня на мысль, что оно задумано заранее и
порождено
каким-то из ряда вон выходящим событием. Однако мне и в голову не приходило, что
тут
замешан Синесий. Проживая в Орю двое суток, рыцарь не мог не знать, что в доме
находится
тяжело раненный молодой грек. Он из вежливости навестил юношу, и тот так
пришелся ему по
душе, что сицилиец тут же поведал ему о своих приключениях. Узнав о
затруднениях,
связанных с его женитьбой, Синесий придумал восхитительный план, из которого
рассчитывал
извлечь кое-какие выгоды и для себя. Он предложил рыцарю убежище в одном из
поместий
своего отца и тоже посвятил его в свои сердечные треволнения; так от
откровенности к
откровенности они пришли к заключению, что будь то из любви, будь то из корысти,
но Теофея
наверняка согласится последовать за ними. Согласия ее они еще не получили, и
Синесий
предупредил своего друга, что переговоры надо вести очень осторожно. Они
надеялись с
помощью Марин Резати, горячо поддержавшей этот заманчивый план, убедить Теофею,
что,
независимо от того, дочь ли она Паниота Кондоиди или кого-то другого, влюблена
ли она в
Синесия или нет, ни о чем лучшем ей и мечтать нельзя.
Хотя слова рыцаря и вызвали у меня некоторое недоверие, они в моем
представлении
никак не затрагивали ни Синесия, ни мои собственные виды, а потому, не желая
быть
навязчивым и глубже вникать в его планы, я ни слова не возразил.
- Деньги, уплаченные за ваше освобождение, не должны беспокоить вас, -
сказал я
ему, - я не пожалел бы и большей суммы, если бы она могла способствовать вашему
счастью.
Вместе с тем я думал, что смысл этой затеи, вероятно, известен Теофее. К
тому же мне
хотелось как можно скорее вновь увидеться с нею. Мною владело такое жгучее
нетерпение, что
три дня, которые я вынужден был провести в городе, показались мне нескончаемыми,
а
раздумывая иногда над состоянием своего сердца, я с некоторым смущением замечал,
что
предоставил ему над собою чрезмерную власть. Однако, решив в глубине души
отдаться
страсти, в которой я полагал всю сладость жизни, я отстранял все, что могло
умерить силу
этого упоительного чувства.
Я вошел в комнаты Теофеи, решив не уходить оттуда, пока окончательно не
объяснюсь с
нею. Я застал там Марию Резати. Какая досада! Они очень сдружились, и сицилийка,
уверенная
в том, что нас с Теофеей соединяют любовные узы, пыталась выведать у нее кое-что
относительно нашего якобы безмятежного счастья. Теофее разговор этот не
понравился. Едва я
успел поздороваться с ними, как она обратилась к подруге:
- Вы заблуждаетесь и будете удивлены, но хозяин наш вам подтвердит, что
все, что он
для меня сделал, все его благодеяния объясняются не любовью, а только
великодушием его и
щедростью.
Казалось, обе они ждут моего ответа. Я не понимал смысла их разговора.
Руководствуясь
своими истинными чувствами, я ответил, что действительно красота сама по себе
никогда не
возбуждала во мне любовь и что первые услуги были мною оказаны Теофее просто под
влиянием восхищения, которое она у меня вызвала.
- Но не требуется много времени, чтобы оценить вас, - продолжал я, бросив
на нее
страстный взгляд, - а когда узнаешь ваши совершенства, так хочется отдать вам
свое сердце
навеки...
Теофея, чувствуя, куда клонится моя речь, постаралась ловко прервать ее.
- Действительно, ваши собственные благодеяния вызвали у вас дружеские
чувства ко
мне, - сказала она, - и эта дружба такой бесценный дар, что он всю жизнь будет
заменять мне
богатство и счастье.
Она тут же заговорила о другом. Я был в такой растерянности, что настроение
мое
странным образом изменилось. Будучи не в силах выносить столь мучительное
положение, я
решился на ребячество, которое поймет только влюбленный.
Я удалился в будуар Теофеи и, сознавая, как сильно поколеблены мои надежды,
взялся за
перо, дабы не откладывая сказать то, что, как я предвидел, не в силах буду
выразить словами
после сцены, преисполнившей меня опасениями и горечью. Я в нескольких строках
излил все
то пылкое и нежное, что может чувствовать сердце, преисполненное любви и
благоговения. И
хотя в моих словах не оставалось ничего недосказанного, я в заключение, для
полной ясности,
все же повторил, что говорю не о дружбе, чересчур холодной для моего пламенного
сердца, а о
любви, которой обрекаю себя на всю жизнь. Я добавил, однако, что, поскольку я до
сих пор
сдерживал свои порывы - чего нельзя не признать, - я хочу, чтобы и впредь судьба
моя
зависела лишь от предмета моей любви и, надеясь на ответное чувство, я всецело
предаю себя в
ее руки.
После сделанного таким образом признания я возвратился в комнату несколько
успокоенный и безразличным тоном попросил Теофею, чтобы она одна заглянула в
будуар. Она
пробыла там несколько минут. Вернувшись с очень сосредоточенным видом, она
попросила
меня еще раз зайти туда. На моей записке лежала другая, начертанная ее рукой.
Она была столь
немногословна и столь необыкновенна по содержанию, что запомнилась мне навсегда.
"Несчастная, - писала она, - узнавшая от вас о чести и о добродетели, но до
сих пор
еще не узнавшая имени своего отца, рабыня патрасского губернатора и Шерибера,
сознает, что
достойна вызывать одну лишь жалость, и поэтому не может узнать самое себя в той,
к кому
обращены столь возвышенные чувства".
Читая этот странный ответ, я не мог сдержать громкого восклицания. Теофея
подумала, не
случилось ли со мною чего, и подбежала к двери будуара. Я протянул к ней руки,
приглашая ее
выслушать мои объяснения. Она заметила этот страстный жест и все же, убедившись,
что нет
причин беспокоиться о моем здоровье, поспешила вернуться к подруге. Я находился
во власти
жесточайшего смятения. Однако, будучи не в силах отказаться от своих надежд, я
вновь взялся
за перо, перечеркнул страшный образ, в каком представила себя Теофея, и набросал
другой,
рисовавший ее, наоборот, со всеми совершенствами, коими одарила ее природа.
"Вот что люблю я, - добавил я, - и черты эти так глубоко запечатлены в моем
сердце,
что ошибаться оно не может".
Я встал, подошел к ней и предложил еще раз вернуться в будуар. Она
улыбнулась и
попросила дать ей побольше времени, чтобы ознакомиться с тем, что я там оставил.
Ответ этот утешил меня. Тем не менее я вышел, надеясь окончательно рассеять
свое
смущение. Я сам дивился тому, что мне нужно прибегать к таким предосторожностям,
чтобы
высказать свои чувства девушке, освобожденной мною из-под власти турка, которая
в первые
дни своей свободы, пожалуй, почла бы за счастье сразу же перейти в мои руки.
Поэтому,
невзирая на все упоение любовью, я упрекал себя за робость, не соответствовавшую
ни
возрасту моему, ни опытности. Я оставляю в стороне тайные угрызения совести,
которых не
мог подавить, вспоминая, как я внушал Теофее основы добронравия, оставляю в
стороне боязнь
лишиться ее уважения, если дам волю страсти, конечная цель коей не что иное, как
надругательство над добронравием; хочу только дать правильное представление об
ее облике,
столь способном воспламенять сердца, а следовательно, внушать робость и
благоговение,
особенно когда вместо доступности, такой желанной и как бы подтверждаемой
прелестями
любимой, - встречаешь целомудрие, благородство речей и поведения,
свидетельствующие о
высоких добродетелях, которых нельзя было предполагать под столь соблазнительной
внешностью. Сколько раз, верный свойственным мне правилам прямодушия и чести, я
думал
переломить себя и не отвлекать Теофею от ее добродетельных наклонностей! Вместе
с тем,
увлекаемый страстью, которую моя сдержанность и молчание лишь распаляли, я давал
небесам
клятву не выходить за намеченные пределы и воображал, будто веду себя мудро,
принимая
решение просить у Теофеи только то, что сама она склонна мне даровать.
Остаток дня я провел довольно спокойно в ожидании нового ее ответа, который
она
хотела не спеша обдумать, и уже не искал случая поговорить с нею наедине. Она,
казалось,
тоже избегала этого. Я даже уловил в ее взгляде какое-то смущение, которого
раньше никогда
не замечал.
На другое утро, как только я проснулся, невольник подал мне тщательно
запечатанное
письмо. С каким волнением я стал читать его! И в какое отчаяние сразу же впал,
найдя там
решительный отказ, отнимавший у меня, казалось, малейшую надежду! Это страшное
письмо,
за сочинением которого Теофея провела всю ночь, стоило бы привести здесь
полностью; но по
причинам, о которых будет сказано дальше и о которых я не могу думать без скорби
и стыда, я
в порыве нестерпимой досады разорвал его в клочья. Сначала же оно вызвало во мне
только
печаль и растерянность. Теофея вновь описывала в нем свою историю, т.е. свои
горести, свои
ошибки и мои благодеяния. Рассуждения ее обо всем этом отличались таким
глубокомыслием и
проникновенностью, каких не встретишь и в лучших наших книгах, а сводились они к
тому, что
ни ей, ни мне не подобает отдаваться страсти - ей потому, что она должна
искупить свою
распущенность и позабыть все невзгоды, а мне, ее наставнику в добродетели,
потому, что не
следует злоупотреблять моей законной властью над нею и ее расположением, иначе
это сведет
на нет те чувства, которые владеют ею благодаря моим советам и собственным ее
усилиям.
Если же, однако, ей случится забыть о своем долге, значительность коего она
начинает
сознавать, то я, по ее уверениям, буду единственным, кто может ввести ее в такое
искушение.
Но во имя этого признания в сердечной склонности ко мне она заклинает меня
больше не
говорить ей о своих чувствах и не предпринимать усилий, опасность коих она
сознает. Если ее
присутствие волнует меня - как она, кажется, заметила, - то она просит
позволения
осуществить прежнее свое намерение, а именно укрыться в каком-нибудь тихом
христианском
городке, чтобы ей не пришлось упрекать себя в том, что она мешает счастью
наставника и отца,
ради которого она готова пожертвовать своим благополучием.
Я не привожу здесь всего, что запомнилось мне из этого письма, ибо вряд ли
мне удалось
бы передать изящество и силу, которыми оно было проникнуто. В моем теперешнем
возрасте,
когда я пишу эти воспоминания, мне со стыдом приходится сознаться: все эти
разумные мысли
я воспринял не как свидетельство ее добродетели, а увидел в них лишь крушение
всех своих
чаяний и скорбел о том, что сам дал семнадцатилетней девушке то мощное оружие,
которое она
обратила против меня.
"Мне ли было разыгрывать проповедника, наставника? - горько сетовал я. -
Что за
нелепость для человека моих лет и моего положения! Значит, я был убежден, что в
своей
проповеди найду лекарство, нужное мне самому. Значит, я до такой степени верил в
то, что
говорил, что это стало законом для меня самого! Не противоестественно ли, что я,
постоянно
предававшийся плотским утехам, вздумал воспитывать девушку в добродетели и
целомудрии?
Ах, как жестоко я за это наказан!" Запутавшись в собственных рассуждениях, я
припоминал все
свои поступки, чтобы как-нибудь оправдать безрассудства, в которых сам себя
укорял. "Но моя
ли это вина?" - добавлял я. - Каким же образом внушил я ей столь суровую
добродетель? Я
представил ей позор той любви, которая господствует в Турции: легкость, с какою
женщины
идут навстречу желаниям мужчин, грубость в наслаждениях, пренебрежение всем, что
именуется вкусом и чувством; но разве я когда-нибудь пытался отвратить ее от
возвышенной
любви, от благопристойных отношений, которые являются самым сладостным из всех
земных
благ и величайшим преимуществом, какое женщина может извлечь из своей красоты?
Она
ошибается, она неправильно поняла меня! Я должен разъяснить ей это, к тому
обязывает меня
долг. Было крайне нелепо со стороны светского человека внушать девушке взгляды,
подходящие разве что для монастыря".
Не в силах отказаться от такого рода мыслей, я подумал, что главная моя
ошибка
заключалась в том, что я дал Теофее в руки некоторые нравоучительные сочинения,
где основы
добродетели, как это часто случается в книгах, доведены до крайности, причем она
могла
понять их чересчур буквально, что было бы вполне естественно для девушки,
знакомящейся с
ними впервые. Когда она настолько изучила наш язык, что ей стали доступны наши
сочинители, я дал ей "Опыты" Николя, полагая, что, поскольку она склонна думать
и
рассуждать, ей интересно будет познакомиться с беспрестанно размышляющим
человеком. Она
прилежно изучала книгу. Другим сочинением, которое я дал ей, была "Логика" ПорРуаяля;
этот труд, думал я, разовьет у нее способность правильно мыслить. Она прочла ее
так же
внимательно и с такой же охотой. Мне подумалось, что подобного рода труды могли
принести
девушке с пылким воображением больше вреда, чем пользы, - словом, что они лишь
извратили ее ум. Эта мысль несколько успокоила меня, ибо мне ничего не стоило
подыскать ей
другие сочинения, которые могли оказать противоположное влияние. В моей
библиотеке
имелись сочинения всякого рода. Я собирался давать ей отнюдь не безнравственные
книги, а
хорошие романы, стихи, пьесы, даже некоторые нравоучительные книги, авторы коих
считаются и с потребностями сердца и со светской благопристойностью; я думал,
что такие
произведения могут привить Теофее менее суровые взгляды. И я так радовался своей
выдумке,
что у меня достало сил взять себя в руки и держаться в ее присутствии
непринужденно. Мне
представился случай поговорить с нею с глазу на глаз. Тут я не мог совладать с
собою и
признался, что несколько огорчен ее письмом; но я говорил очень спокойно и
выказал больше
восхищения ее добродетелью, чем сожаления, что оказался отвергнутым; я сказал,
что,
поскольку она отказывается принять мое поклонение, мне не остается ничего
другого, как
бороться с собственной страстью.
Затем я сразу же перевел разговор на ее успешные занятия и, отозвавшись с
похвалой о
некоторых книгах, полученных мною из Франции, обещал прислать ей их пополудни.
Она
никак не ожидала той сдержанности, к какой я принудил себя. Радость ее
выразилась в бурных
проявлениях. Она схватила мою руку и прижалась к ней губами.
- Значит, я вновь обретаю отца! - сказал она. - Вновь обретаю счастье,
благополучие и
все, чего я ждала от его великодушной дружбы. Ах, как я буду счастлива!
Этот порыв растрогал меня до глубины души. Я не мог совладать с собою и,
расставшись
с нею без единого слова, ушел к себе, где долго предавался смятению,
затмевавшему мой
рассудок.
Как она искренна! Как простодушна! Боже! Как она мила! У меня вырвалось еще
немало
восклицаний, прежде чем мне удалось собраться с мыслями. Между тем устами ее
говорила,
казалось, сама добродетель. Во мне тут же проснулась совесть. Так, значит, я
приношу все это
совершенство в жертву распутной страсти!
Под рукой у меня находились книги. Я бросил взгляд на те, что собирался
послать Теофее.
То были "Клеопатра", "Принцесса Клевская" и т.п. Стоит ли загромождать ее
воображение
бреднями, в которых она не найдет никакой пищи для ума? Даже если они вызовут у
нее
какие-то нежные чувства, буду ли я радоваться им, зная, что они порождены
выдумками, на
которые легко откликается сердце, предрасположенное к нежности; но чувства эти
никак не
могут осчастливить меня, раз я обязан ими лишь собственной своей ловкости. Я
знаю Теофею.
Она опять вернется к своему Николю, к его искусству рассуждать, и мне останется
только с
горечью видеть, как иллюзии мои рассеиваются, причем рассеиваются гораздо
скорее, чем мне
удалось приобщить к ним Теофею; если же иллюзии сохранятся, я все равно не
достигну
полного счастья, ибо постоянно буду объяснять любовь Теофеи причинами, к которым
сам я не
имею ни малейшего отношения.
Такого рода мыслями я понемногу умерил охватившее меня волнение.
"Посмотрим, куда может завести меня разум, - рассуждал я уже спокойнее. -
Мне
предстоит справиться с двумя трудностями, и надо решить, с какой мне начать.
Нужно либо
преодолеть свою страсть, либо сломить сопротивление Теофеи. На что же направить
мне свои
усилия? Не лучше ли употребить их против самого себя и обрести покой, который
принесет
успокоение и Теофее? Она склонна полюбить меня, уверяет она. Но она подавила в
себе это
чувство. Чего же могу я ждать от ее любви? А если я стремлюсь к ее благополучию
и к своему
собственному, то не лучше ли для нас обоих ограничиться простою дружбою?"
В сущности то были самые разумные мысли. Но напрасно я воображал, будто в
такой же
мере являюсь хозяином ее сердца, как и своего поведения. Хоть я готов был сразу
же отказаться
от соблазна тронуть сердце Теофеи чем-либо, кроме постоянной заботы о ней, и
хоть я решил
вести себя как можно сдержаннее, несмотря на то, что мне нельзя было избежать
постоянного
общения с нею, - я все же не в силах был позабыть о ране, которую носил в
глубине своего
сердца. Таким образом, самая привлекательная сторона моей жизни, а именно
повседневный
быт моего дома - превращалась для меня в поле непрекращающегося сражения. Я
сразу же
понял это и слепо поддался этой своеобразной пытке. И все же как далек был я от
мысли о
муках, которые сам себе готовил!
Синесий, с которым я еще не виделся со времени его ранения, стал
выздоравливать и
однажды, когда я был погружен в свои грустные размышления, прислал ко мне слугу,
чтобы
просить у меня прощения. После случившегося я пренебрегал юношей; не считая себя
особенно
оскорбленным выходкой влюбленного, я ограничился тем, что распорядился, чтобы за
ним
ухаживали, а когда он выздоровеет - чтобы его отправили к отцу. Но он вел себя
так
смиренно, что расположил меня к себе, и я, расспросив подробнее об его здоровье,
велел
проводить меня в его комнату, из которой, как мне сказали, он еще не в состоянии
выходить.
Он готов был провалиться сквозь землю, если бы она расступилась перед ним, - так
он
смутился, когда увидел меня. Я поспешил успокоить его и только попросил
посвятить меня в
свои планы на будущее, причем добавил, что отчасти уже знаю о них. Вопрос этот
был
ков
...Закладка в соц.сетях
