Жанр: Электронное издание
GOFMAN
...мяуканью Мины, в тревоге
прислушивался, как жалостно звала она меня по имени...
Раскаяние, стыд терзали меня, я вскочил обратно в комнату
хозяина и забился под печь. Меня преследовали самые страшные
видения. Передо мной витал образ Мины, вновь обретенной
пятнистой мамаши, безутешной, покинутой, страстно жаждущей
обещанного угощения, близкой к обмороку... Ах! "Мина...
Мина..."-- завывал ветер в дымовой трубе. "Мина..." --
шелестели бумаги хозяина, скрипели хрупкие бамбуковые стулья.
"Мина... Мина..." — плакала печная заслонка... О, какое
горькое чувство раздирало мне сердце! Я решился при первой
возможности пригласить бедняжку выкушать со мною блюдце молока.
Прохладной, благодатной тенью снизошел на меня при этой мысли
блаженный покой... Я прижал уши и... заснул!
О вы, чувствительные души, вы, постигшие меня до конца!
Если только вы не ослы, а истые порядочные коты, то вы, я
уверен, поймете, что эта буря в груди очистила небо моей
юности, подобно тому как благодетельный ураган рассеивает
мрачные тучи и раскрывает лазурный горизонт. Да, селедочная
голова легла вначале тяжким бременем на мою душу, но зато я
осознал, что такое аппетит и какое это кощунство противиться
матери-природе. Всяк ищи себе селедочные головы сам и не
покушайся на добычу соседа, ибо, ведомый верным чутьем
аппетита, он уж как-нибудь припасет ее для себя. Так я заключаю
этот эпизод моей жизни...
(Мак. л.) ...нет ничего более досадного для историографа
или биографа, как носиться сломя голову, будто верхом на
необъезженном жеребце, по полям и лугам, по холмам и оврагам,
постоянно мечтая выехать на проторенную дорогу и никогда на нее
не попадая. Таково приходится и человеку, взявшему на себя труд
рассказать тебе, любезный читатель, все, что довелось ему
узнать об удивительной жизни капельмейстера Иоганнеса
Крейслера. Охотнее всего он начал бы так: "В маленьком городке
Н., или Б., или К., в Духов день иди на Пасху такого-то года
Иоганнес Крейслер увидел свет!" Но о столь прекрасном
хронологическом порядке нечего и мечтать, когда в распоряжении
несчастного рассказчика имеются лишь сообщенные изустно,
отдельными крохами, сведения, которые надо немедленно записать,
чтобы они не улетучились из памяти. Каким образом накапливались
эти сведения, ты, дражайший читатель, узнаешь, прежде чем
доберешься до конца книги, и тогда, возможно, извинишь ее
рапсодический стиль, а быть может, — кто знает, — даже
убедишься, что, вопреки кажущейся отрывочности, все же некая
крепкая нить связует все части ее воедино.
" Благочестивый Эней (лат.).
Но покуда я только и могу рассказать, что вскоре после
того, как князь Ириной поселился в Зигхартсвейлере, в
прекрасный летний вечер принцесса Гедвига с Юлией прогуливались
по живописному парку Зигхартсгофа. Заходящее солнце словно
набросило на лес прозрачное золотое покрывало. Ни один листик
не шелохнулся. Истомленные предчувствием, деревья и кусты
застыли в молчании, будто ожидая ласки вечернего зефира. Только
плесканье лесного ручья, прыгавшего по белым камушкам,
возмущало глубокую тишину. Взявшись под руки, девушки безмолвно
брели по узким, обсаженным цветами дорожкам, через мостики,
перекинутые над причудливыми извилинами ручья, и наконец
достигли границы парка — большого озера, в которое гляделись
живописные развалины далекого Гейерштейна.
— Как здесь красиво! — растроганно проговорила Юлия.
— Зайдем в рыбачью хижину, — предложила Гедвига. --
Солнце печет невыносимо, а оттуда, особенно из среднего окна,
вид на Гейерштейн еще прелестней: там мы полюбуемся ландшафтом,
словно готовой и уже обрамленной картиной.
Юлия последовала за принцессой, а та, едва войдя в хижину
и взглянув в окно, тотчас же схватилась за бумагу и карандаш,
дабы запечатлеть пейзаж в этом необыкновенно эффектном, по ее
словам, освещении.
— Я готова позавидовать твоему умению рисовать с натуры
деревья и кусты, горы и озера... — заметила Юлия. — Но я
знаю, если бы я даже и научилась так же чудесно рисовать, мне
все равно никогда бы не удалось изобразить ландшафт с натуры, и
чем прекрасней вид, тем я беспомощней. Радость и восхищение при
созерцании его непременно помешали бы мне взяться за работу.
При этих словах Юлии на лице принцессы мелькнула усмешка,
более чем странная для шестнадцатилетней девушки. Маэстро
Абрагам, подчас выражавшийся весьма замысловато, говорил, что
подобная игра лица сравнима с рябью на поверхности воды, когда
на дне что-то угрожающе бурлит... Словом, принцесса улыбнулась,
но не успела приоткрыть розовые уста, чтобы ответить кроткой,
безыскусственной Юлии, как совсем рядом раздались аккорды
дикой, неистовой силы; даже не верилось, что играют на простой
гитаре.
Принцесса замолкла, и они с Юлией выбежали из хижины.
Теперь они еще явственней услышали мелодии, бурно сменявшие
одна другую и связанные самыми причудливыми модуляциями, самой
необычной чередой аккордов. К игре присоединился звучный
мужской голос, который то изливался в сладостной итальянской
песне, то, внезапно оборвав, переходил на серьезную, мрачную
мелодию, то пел речитативом, с особенным выражением подчеркивая
слова.
Вот гитару настраивают... опять аккорды... вот они
оборвались... снова настраивают... потом громкие, словно в
гневе произнесенные слова... опять мелодии... и опять
настраивают.
Любопытствуя, что за чудный виртуоз перед ними, Гедвига и
Юлия подкрадывались все ближе и ближе, пока не увидели человека
в черном платье, сидевшего спиной к девушкам на скале у самого
озера; он продолжал увлеченно играть, сопровождая игру пением и
речами.
Он только что каким-то особенным способом перестроил
гитару, попробовал взять несколько аккордов, то и дело
восклицая: "Опять не то... нет чистоты.... То чуть выше, то
чуть ниже чем надо". Затем схватил обеими руками инструмент,
висевший через плечо на голубой ленте, отвязал его и, держа
перед собой, начал:
— Скажи, маленькая упрямица, где, собственно, твое
сладкозвучие, в какой уголок- твоего существа запряталась
чистая гамма? Или ты вздумала бунтовать против своего хозяина,
уверяя, будто слух его убит насмерть ударами молота
темперированного строя, а его энгармонизм — лишь ребяческая
забава? Ты издеваешься надо мной, я вижу, хотя моя борода куда
лучше подстрижена, чем у маэстро Стефано Пачини, detto il
Venetiano. Это он вдохнул в тебя дух гармонии, каковой для меня
останется вечной тайной. Но знай, милое дитя, если ты не
позволишь мне взять унисонирующие двузвучия Сз и Аа или Ее и
08, да и любых других тональностей, то я напущу на тебя девять
ученых истинно немецких мастеров! Уж они-то отругают тебя
препорядочно и обуздают далеко не гармоничными словами. И не
скрыться тебе в объятия твоего Стефано Пачини, и не останется
за тобой последнее слово, как это обыкновенно бывает со свар- '
ливыми женами. Или ты настолько дерзка и надменна, что думаешь,
будто обитающие в тебе колдовские духи послушны лишь могучим
чарам волшебников, давным-давно покинувших этот мир, и что в
руках жалкого ничтожества...
Именуемый венецианцем (ит.).
При этих словах человек вдруг умолк, вскочил и, глубоко
задумавшись, долго не отрывал взора от зеркальной глади озера.
Девушки, пораженные странным поведением незнакомца, стояли за
кустами, словно приросшие к месту, и едва осмеливались дышать.
— Гитара! — взорвался он наконец. — Да это самый
жалкий, самый несовершенный инструмент, он годен разве только
для воркующих влюбленных пастушков, потерявших амбушюр от
свирели, иначе они, конечно, предпочли бы изо всех сил дуть в
нее и будить эхо своими песнями, засылая жалобные мелодии в
далекие горы, навстречу своим Эммели-нам, которые сгоняют милых
животных веселым хлопаньем бича! О Боже! Пастушки, "вздыхавшие,
как печь", и певшие, скорбя, о прелести очей, вдолбите им, что
трезвучие состоит всего-навсего из трех звуков и что сразить
его можно лишь кинжалом септимы, а потом уже дайте им в руки
гитару! Но серьезные люди, с приличным образованием и
превосходной эрудицией, посвятившие жизнь греческой философии и
прекрасно знающие, что происходит при дворе в Нанкине и Пекине,
ни черта не смыслят ни в овцах, ни в овчарнях — к чему им
вздохи и треньканье гитары. Что ты затеял, жалкий шут? Вспомни,
блаженной памяти Гиппель уверял, что при виде человека, который
обучает барабанить на фортепьяно, ему кажется, будто тот
взбивает белки... Ну а тебе вздумалось тренькать на гитаре...
шут... Жалкий шут! К черту!
С этими словами незнакомец швырнул гитару далеко в кусты и
удалился быстрыми шагами, даже не заметив девушек.
— Ну, Гедвига, — после минутного молчания воскликнула
Юлия, громко смеясь,-- что ты скажешь об атом удивительном
явлении? Откуда взялся этот чудак, который сперва так мило
беседует со своим инструментом, а потом презрительно бросает
его, будто сломанную коробку?
Это возмутительно, — сказала Гедвига, вспыхивая гневом, и
бледные щеки ее окрасились ярким румянцем, — это
возмутительно, что ворота парка не запираются и любой прохожий
может проникнуть сюда!
— Как, — удивилась Юлия, — по-твоему, князь должен был
запретить жителям Зигхартсвейлера, да и не только им, а всем,
кто идет мимо, наслаждаться самым живописным уголком во всей
округе? Какая жестокость! Нет, ты не можешь этого желать!
— А опасность, которой мы из-за этого подвергаемся, для
тебя ничто? --- с еще большим волнением продолжала принцесса.
— Мы часто гуляем, как сегодня, одни по самым глухим аллеям
парка, вдали от слуг! А что, если какой-нибудь злодей...
— Ай-ай-ай! — прервала принцессу Юлия. — Уж не боишься
ли ты, что из-за кустов вдруг выскочит сказочный великан или
знаменитый разбойник и утащит нас в свой замок? Не дай Бог,
конечно! Впрочем, сознаюсь, я не отказалась бы от маленького,
забавного приключения в этом романтическом, таком уединенном
лесу. Мне, кстати, пришла на память сцена из шекспировской "Как
вам это Понравится" — помнишь, маменька долго не разрешала нам
притрагиваться к этой пьесе, покамест наконец Лотарио не прочел
нам ее вслух. Признайся, и ты бы с удовольствием на время
превратилась в Селию, а уж я была бы твоей верной Розалиндой!
Но какую же роль мы отведем нашему неизвестному виртуозу?
— Да, да, все дело в этом! --- воскликнула принцесса. --
Веришь ли, Юлия, его облик, его диковинные речи возбудили во
мне какой-то непонятный ужас. Я до сих пор еще в смятении, я
вся во власти какого-то странного и тяжелого чувства, все мое
существо будто сковано. Где-то в самом далеком, потаенном
уголке души шевелится смутное воспоминание и напрасно силится
выплыть наружу. Я уверена, что когда-то уже видела этого
человека, и это связано с каким-то страшным событием,
воспоминание о котором до сих пор терзает мое сердце. Возможно,
то был только кошмарный сон, запечатлевшийся в памяти... Так
или иначе... человек этот... его необычайное поведение, его
бессвязные речи... он показался мне грозным призраком; кто
знает, быть может, он намерен увлечь нас в гибельный круг своих
колдовских чар.
— Какие химеры! — рассмеялась Юлия. — Что до меня, то я
скорее обратила бы черное привидение с гитарой в мосье Жака или
даже в почтенного Оселка, чья философия сродни причудливым
речам незнакомца... но сейчас прежде всего поспешим спасти
бедняжку, которую этот варвар так безжалостно бросил в кусты!
— Ради всего святого, Юлия, что ты делаешь? — закричала
принцесса, но подруга, не слушая ее, нырнула в чащу и через
несколько минут возвратилась, с торжеством держа в руках
гитару, брошенную незнакомцем.
Принцесса превозмогла робость и принялась очень
внимательно разглядывать инструмент, редкая форма которого
указывала на старинное его происхождение, не будь даже на нем
даты и имени мастера, отчетливо вытравленных на деке и видных
через розетку: "З^апо Расиц !ес. Уепе. , 1532".
Юлия не удержалась, ударила по струнам изящной гитары и
почти испугалась полноты и силы звука, изданного таким
маленьким инструментом.
— Прелесть, прелесть! — восхитилась она, не переставая
играть. Но так как она привыкла на гитаре только
аккомпанировать своему пению, то вскоре незаметно для себя
запела, продолжая идти вперед. Принцесса в молчании следовала
за ней. Юлия приостановилась, и тогда Гедвига попросила ее:
— Пой, играй на этом волшебном инструменте, может быть,
тебе удастся прогнать в преисподнюю злых духов, которые во
вражде своей хотели завладеть мною!
— Опять ты о злых духах! Прочь от этой нечисти! Я петь
хочу, я играть хочу, — ни один инструмент еще не был мне так
по руке и так послушен, как этот. Даже голос мой, думается,
звучит с ним гораздо лучше, нежели обычно. — Она начала
известную канцонетту, украшая ее изящными фиоритурами, смелыми
руладами и каприччо, давая волю всему богатству звуков,
таившихся в ее груди.
Если принцесса за несколько минут до того испугалась при
виде незнакомца, то Юлия едва не окаменела, когда он внезапно
возник перед нею на повороте аллеи.
Человек этот, на вид лет тридцати, был одет в черное
платье, сшитое по последней моде. В его костюме ничто не
поражало, не бросалось в глаза, и все-таки внешность его
обличала нечто странное, необычное. В одежде, вообще опрятной,
замечалась некоторая небрежность, но ее можно было приписать не
столько недостатку внимания, сколько тому, что человеку этому,
видимо, пришлось неожиданно проделать путешествие, для которого
не подходил его наряд. Жилет был расстегнут, галстук
развязался, башмаки так запылились, что золотые пряжки на них
были почти незаметны, — вот каким предстал он перед девушками;
вдобавок, защищаясь от солнечных лучей, он отогнул передние
поля маленькой треуголки, пригодной разве лишь для того, чтобы
держать ее под мышкой, и это придавало ему нелепый вид. Он,
вероятно, пробирался сквозь непроходимую чащу парка — в
спутанных черных волосах застряло множество еловых игл. Мельком
взглянув на принцессу, он затем остановил одухотворенный,
сверкающий взор больших темных глаз на лице Юлии, отчего она
еще более смутилась: на ресницах даже заблистали слезы, как это
нередко бывало с нею в подобных случаях.
Сделано Стефано Пачини, Венеция (лат.).
— И эти божественные звуки, — заговорил наконец
незнакомец мягким, проникновенным голосом, — и эти
божественные звуки смолкают при моем появлении и сменяются
слезами?
Принцесса, стараясь побороть первое впечатление,
произведенное на нее незнакомцем, окинула его высокомерным
взглядом и проговорила довольно резко:
— Во всяком случае, нас изумляет ваше неожиданное
появление здесь, сударь! В такую пору в княжеском парке уже не
встречаются чужие. Я — принцесса Гедвига.
При первых же словах принцессы незнакомец порывисто
обернулся и теперь смотрел ей прямо в глаза. Лицо его сразу
преобразилось, погасло выражение грустной мечтательности,
исчезло без следа глубокое душевное волнение; странная кривая
усмешка подчеркивала выражение горькой иронии, придавая лицу
нечто чудаковатое, даже шутовское. Принцесса запнулась, не
докончив речи, будто ее ударил электрический ток, вся залилась
горячим румянцем и стояла, потупив глаза.
Незнакомец как будто хотел что-то сказать, но тут
вмешалась Юлия:
— Ну разве я не глупая, бестолковая девчонка! Испугалась
и расплакалась, словно проказливое дитя, которое тайком
лакомится недозволенным! Да, сударь! Я действительно
лакомилась, лакомилась чудесными звуками вашей гитары, — она
во всем виновата, да еще наше любопытство! Мы подслушали, как
вы мило разговаривали с этой крошкой; и мы видели, как вы затем
в гневе швырнули бедняжку в кусты и она громко, жалобно
застонала... Меня это так глубоко опечалило, что я не утерпела,
бросилась в кусты и подобрала чудесный, милый инструмент. Ну, и
знаете, — как все девушки, я немного умею бренчать на гитаре,
пальцы так и потянулись к струнам, — я не могла удержаться.
Извините, пожалуйста, — вот ваш инструмент.
И Юлия протянула незнакомцу гитару. — Это очень редкий,
звучный инструмент, — сказал тот, — еще добрых старых времен,
но в моих неумелых руках... Да что там руки... не в руках дело!
Дивный дух гармонии, обитающий в этой редкостной маленькой
вещице, живет и в моей груди, но он закостенел, подобно
куколке, и не может сделать ни одного свободного движения;
только из вашей души, милая мадемуазель, вырывается он в
светлые небесные просторы, переливаясь, подобно сверкающей
бабочке, тысячей радужных оттенков. Да, милая мадемуазель!
Когда вы запели, вся страстная мука любви, весь восторг
сладостных грез, надежд, желаний, — все это поплыло над лесом
и живительной росой пало в благоуханные венчики цветов, в грудь
внимающих вам соловьев! Оставьте гитару у себя — лишь вы одна
повелеваете заключенными в ней чарами!
— Вы ведь бросили ее, — заметила Юлия, вся
раскрасневшись.
— Да, это правда, — ответил незнакомец, быстро схватывая
гитару и с жаром прижимая ее к груди, — да, это правда, я
выбросил ее, но теперь беру назад, освященную. Никогда больше
не выпущу ее из рук?
И опять на лице его появилась шутовская маска, и он
заговорил тонким, резким голосом:
— Собственно говоря, судьба или, вернее, мой злой демон
сыграли со мной роковую шутку, заставив явиться перед вами,
дражайшие дамы, ех аЬшр1о, как говаривали латинисты и прочие
ученые господа! Вога ради, светлейшая принцесса, соблаговолите
окинуть меня взглядом с головы до ног. И вы соизволите
убедиться по моему костюму, что я приготовился сделать ряд
визитов. Да, я как раз собирался посетить Зигхартсвейлер и
оставить в этом славном городке если не свою особу, то по
крайности визитную карточку. О Господи! Уж не думаете ли вы,
что у меня мало знакомств, светлейшая принцесса? Да разве
гофмаршал родителя вашего не был когда-то моим близким другом?
Я знаю, если бы он увидел меня .здесь, то уж непременно прижат,
бы к своей атласной груди и, растрогавшись, попотчевал бы
понюшкой табаку, говоря: "Здесь мы одни, любезный друг, здесь я
могу дать волю своему сердцу и приятнейшим чувствам!" Я бы,
конечно, удостоился аудиенции у милостивейшего князя Иринея и
был бы представлен также и вам, о принцесса! И так представлен,
что — готов прозакладывать мою самую лучшую коллекцию
септаккордов против одной пощечины — сумел бы заслужить ваше
благорасположение. Но вот беда,-- я вынужден сам представляться
вам и в столь неподобающем месте: между утиным прудом и
лягушачьим болотом. О Боже, научись я хоть немного колдовать,
сумей я 5413110 превратить эту благородную зубочистку (он
достал зубочистку из жилетного кармана) в блестящего камергера
Иринеева двора, он схватил бы меня за шиворот и сказал бы:
"Светлейшая принцесса, этот человек — такой-то и такой-то!" Но
теперь... сЬе {ат, сЬе с1г! Пощадите, пощадите, о принцесса, о
благородные дамы и господа!
Незнакомец упал ниц перед принцессой и запел пронзительным
голосом: "АЬ, р1еЙ, р1е1а, з^^пога!"
Принцесса подхватила Юлию и стремглав побежала с нею
прочь, громко восклицая: "Он сумасшедший, сумасшедший, он
сбежал из дома умалишенных!"
Уже возле самого дворца навстречу девушкам вышла советница
Бенцон, и они, запыхавшись, едва не упали к ее ногам.
— Что случилось? Ради всего святого, что с вами, кто вас
преследует? — спросила она.
Принцесса была вне себя, она смогла лишь пролепетать
несколько бессвязных фраз о сумасшедшем, который напал на них.
Юлия спокойно и рассудительно доложила матери о происшествии и
кончила тем, что вовсе не считает незнакомца сумасшедшим;
скорей всего, он просто шутник и насмешник, вроде мосье Жака, и
ему вполне подошла бы роль в "Арденнском лесу".
Советница Бенцон заставила ее еще раз повторить все,
выспрашивала мельчайшие подробности, просила описать походку,
осанку, жесты, голос неизвестного.
— Да, — воскликнула она наконец, — это, конечно, он,
только он, и никто другой!
— Кто — "он", кто? — нетерпеливо спросила принцесса. --
Успокойтесь, дорогая Гедвига, — ответила Бенцон, — напрасно
вы так бежали — видите, даже задохнулись, — незнакомец,
показавшийся вам столь опасным, отнюдь не сумасшедший. Как ни
дерзка, как ни неуместна шутка, которую он себе позволил, а это
вполне возможно при его причудливых манерах, я уверена — вы
помиритесь с ним непременно!
— Никогда! — воскликнула принцесса. — Никогда я не
соглашусь увидеть хотя бы еще один раз этого колючего шута!
— Ах, Гедвига! — рассмеялась Бенцон. — Какой только дух
вложил в ваши уста слово "колючий"! Оно к нему подходит более,
чем вы сами думаете и подозреваете, — об этом говорит все, что
здесь только что произошло.
Внезапно (лат.).
Вдруг (лат.).
Что делать, что говорить! (ит.)
Ах, сжальтесь, сжальтесь, синьора! (ит.)
— Я тоже никак не пойму, милая Гедвига, — вмешалась
Юлия, — за что ты так рассердилась на этого незнакомца? Даже в
его шутовском поведении, в бессвязных речах было нечто,
взволновавшее меня странным, но далеко не неприятным образом.
— Счастье твое, — возразила принцесса, и слезы
показались у нее на глазах, — счастье твое, что ты можешь
оставаться такой невозмутимой и спокойной, мое же сердце больно
ранят насмешки этого ужасного человека! Бенцон, кто он, кто
этот безумец?
— Объясню вам все в двух словах, — ответила Бенцон. --
Когда лет пять тому назад я была в...
(М. пр.) ...убедивший меня в том, что в глубокой душе
истинного поэта живут и детски чистые помыслы, и сострадание к
бедствиям ближнего.
Смутная печаль, какая часто находит на юных романтиков,
когда в сердце у них совершается борение великих, возвышенный
идей, побуждала меня искать уединения. Долгое время казались
мне постылыми и крыша, и погреб, и чердак. Наравне с
небезызвестным поэтом, поселившимся в крошечном домике на
берегу журчащего ручья, под мрачной сенью плакучих ив и берез,
я предавался кротким, идиллическим радостям и грезил, не
вылезая из-под печки. Так и случилось, что я не встречал более
Мины, моей нежной мамаши в прелестной пятнистой шубке. В науках
обрел я утешение и покой. О, как прекрасно общение с ними!
Хвала, пламенная хвала благородному человеку, выдумавшему
науки! Насколько они прекраснее, насколько полезнее, чем адское
изобретение гнусного монаха, который первым выдумал порох, вещь
до смерти противную мне по самой природе и воздействию своему.
Недаром суд потомков заклеймил этого варвара, это исчадие ада
Бертольда жестоким презрением, ибо еще в наши дни, когда желают
высоко вознести прозорливого ученого, историка с широким
кругозором, словом, любого человека отменной образованности, то
о нем говорят: "Этот пороха не выдумает!"
В назидание подающей надежды кошачьей молодежи не могу не
поведать, что, когда меня одолевает тяга к наукам, я вскакиваю
в библиотечный шкаф хозяина, с зажмуренными глазами хватаю
когтями первую попавшуюся книгу, выдергиваю ее и прочитываю,
каково бы ни было ее содержание.
Подобная метода обучения сообщила уму моему гибкость и
многогранность, а моим знаниям — такое сверкающее всеми
цветами радуги богатство, которому будут дивиться потомки. Не
стану перечислять здесь всех книг, без разбору прочитанных в те
месяцы поэтической грусти, — отчасти потому, что надеюсь найти
для этого более подходящее место, отчасти потому, что я уже
забыл их заглавия, — опять-таки до некоторой степени по той
причине, что я взял себе за правило заглавий не читать, а
потому никогда и не знал их. Думаю, что каждый удовлетворится
моим объяснением и не станет винить меня в биографическом
легкомыслии. Мне предстояли новые испытания. Как-то раз хозяин
углубился в толстый фолиант, развернутый перед ним, а я
примостился туг же под столом, на листе отличной атласной
бумаги, и упражнялся в греческом письме, которое превосходно
давалось моей лапе. Вдруг в комнату быстро вошел молодой
человек, — я уже не раз видел его у хозяина, — он неизменно
обращался ко мне с дружеским уважением, более того, с тем
лестным почтением, какое подобает выдающемуся таланту и
признанному гению. Всякий раз, войдя и поздоровавшись с
маэстро, он не только приветствовал меня словами: "Доброе утро,
кот!" — но и слегка почесывал у меня за ушами и ласково гладил
по спине; такое обхождение было причиной, еще более поощрявшей
меня развертывать перед всем светом блеск моих талантов. Но в
тот день все сложилось иначе! В тот день — чего раньше никогда
не бывало — следом за молодым человеком в дверь вломилось
черное косматое чудовище с горящими глазами и, увидев меня,
бросилось прямехонько ко мне. Неописуемый страх обуял меня,
одним прыжком очутился я на письменном столе хозяина, а из
горла моего вырвался вопль ужаса и отчаяния, когда чудовище
тоже вскочило на стол, подняв при этом невообразимый шум.
Добрый хозяин, ис
...Закладка в соц.сетях
