Жанр: Электронное издание
Генрих Гейне. Романсеро
... Зятю моему, --на Грахте
Квашеной капустой, луком
И тряпьем она торгует.
Нет им радостей от сына!
Мастер он играть на лире,
Но зато он трижды мастер
Надувать в тарок и яомбер.
И притом он вольнодумец!
Ел свинину; был уволен
С должности и ныне возит
Труппу крашеных актеров.
Представляет в балаганах
Пикелыеринга и даже
Оло(1>ерна, но известность
Заслужил царем Давидом.
Он псалмы царя Давида
П"л на древнем диалекте,
Как певал их сам Давид,
Как певали наши деды.
Он в притонах Амстердама
Девять шлюх набрал смазливых
И как девять муз их возит,
Нарядившись Аполлоном.
Есть у них одна толстуха,
Мастерица ржать и хрюкать,--
Носит лавры и за это
Прозвана зеленой хрюшкой".
МАЛЕНЬКИЙ НАРОДЕЦ
В ночном горшке, как жених расфранченный,
Он вниз по Рейну держал свой путь.
И в Роттердаме красотке смущенной
Сказал он: "Моей женою будь!
Войду с тобой, моей подружкой,
В свой замок, в брачный наш альков.
Там убраны стены свежей стружкой
И мелкой сечкой выложен кров.
На бонбоньерку жилище похоже,
Царицей ты заживешь у меня!
Скорлупка ореха — наше ложе,
А паутина — простыня.
Муравьиные яйца в масле коровьем
С червячковым гарниром мы будем есть;
А потом моя матушка — дай бог ей здоровья
Мне пышек оставит штучек шесть.
Есть сальце, шкварок пара горсток,
Головка репы в огороде моем,
Есть и вина непочатый наперсток...
Мы будем счастливы вдвоем!"
Вот вышло сватанье на диво!
Невеста ахала: "Не быть бы греху!"
Смертельно было ей тоскливо...
И все же — прыг в горшок к жениху.
Крещеные это люди, мыши ль
Мои герои? --сказать не берусь.
Я в Беверланде об этом слышал
Лет тридцать назад, коль не ошибусь.
Сволочинский и Помойский --
Кто средь шляхты им чета? --
Бились храбро за свободу
Против русского кнута.
Храбро бились и в Париже
Обрели и кров и снедь;
Столь же сладко для отчизны
Уцелеть, как умереть.
Как Патрокл с своим Ахиллом,
Как с Давидом Ионафан,
Оба вечно целовались,
Бормоча "кохаи, кохан".
Жили в дружбе; не желали
Никогда друг другу зла,
Хоть у них обоих в жилах
Кровь шляхетская текла.
Слившись душами всецело,
Спали на одной постели;
Часто взапуски чесались-:
Те же вши обоих ели.
В том же кабаке питались,
Но боялся каждый, чтобы
Счет другим оплачен не был,--
Так. и не платили оба.
И белье одна и та же
Генриетта им стирает;
В месяц раз придет с улыбкой
И белье их забирает.
Да, у каждого сорочек
Пара целая была,
Хоть у них обоих в жилах
Кровь шляхетская текла.
Вот сидят они сегодня
И глядят в камин горящий;
За окном — потемки, вьюга,
Стук пролеток дребезжащий.
Кубком пунша пребольшим
(Не разбавленным водицей,
Не подслащенным) они
Уж успели подкрепиться.
И взгрустнулось им обоим,
Потускнел их бравый вид.
И растроганно сквозь слезы
Сволочинский говорит:
"Ничего бы здесь, в Париже,
Но тоскую я все больше
По шлафроку и по шубе,
Что, увы, остались в Польше".
И в ответ ему Помойский:
"Друг мой, шляхтич ты примерный;
К милой родине и к шубе
Ты горишь любовью верной.
Еще Польска не згинела;
Все рожают жены наши,
Тем же заняты и девы:
Можем ждать героев краше,
Чем великий Ян Собеский,
Чем Шельмовский и Уминский,
Шантажевич, Попрошайский
И преславный пан Ослинский".
Скрипки, цитры, бубнов лязги!
Дщери Иаковлевы в пляске
Вкруг златого истукана,
Вкруг тельца ликуют. Срам!
Трам-трам-трам!..
Клики, хохот, звон тимпана.
И хитоны как блудницы,
Подоткнув до поясницы,
С быстротою урагана
Пляшут девы - нет конца --
Вкруг тельца."...
Клики, хохот, звон тимпана.
Аарон, сам жрец, верховный,
Пляской увлечен греховной:
Несмотря на важность сана,
В ризах даже,-- в пляс пошел,
Как козел...
Клики, хохот,' звон тимпана.
Угасает мирно царь,
Ибо знает: впредь, как встарь,
Самовластье на престоле
Будет чернь держать в неволе.
Раб, как лошадь или бык,
К вечной упряжи привык,
И сломает шею мигом
Не смирившийся под игом.
Соломону царь Давид,
Умирая, говорит:
"Кстати, вспомни, для начала,
Иоава, генерала.,
Этот храбрый генерал
Много лет мне докучал,
Но, ни разу злого гада
Не пощупал я, как надо.
Ты, мой милый сын, умен,
Веришь в бога и силен,
И свое святое право
Уничтожить Иоава".
Сквозь чащу леса вперед и вперед
Спешит одинокий рыцарь.
Он в рог трубит, он песни поет,
Душа его веселится.
О твердый панцирь его не раз
Ломалось копье иноверца.
Но панциря тверже душа, как алмаз,
У Ричарда Львиное Сердце.
"Добро пожаловать! — шепчут листы
Своим языком зеленым.--
Мы рады, король, что в Англии ты,
Что вырвался ты из полона".
Король вспоминает свою тюрьму
И шпорит коня вороного.
На вольном воздухе славно ему,
Он будто родился слова.
Каждый день, зари прекрасней,
Дочь султана проходила
В час вечерний у фонтана,
Где, белея, струи плещут.
Каждый день стоял невольник
В час вечерний у фонтана,
Где, белея, струи плещут.
Был он с каждым днем бледнее.
И однажды дочь султана
На непольника взглянула:
"Назови свое мне имя,
И откуда будешь родом?"
И ответшг он: "Зовусь я
Магометом. Йемен край мой.
Я свой род веду от азров,
Полюбив, мы умираем".
Из окон монастыря
В темноту ночей безлунных
Льется свет. Обитель полнят
Призраки монахинь юных.
Неприветливо-мрачна
Урсулинок вереница;
Из-под черных капюшонов
Молодые смотрят лица.
Пламя зыбкое свечей
Растеклось краснее крови;
Гулкий камень обрывает
Шепот их на полуслове.
Вот и храм. На самый верх
По крутым взойдя ступеням,
С хоров тесных имя божье
Призывают песнопеньем.
Но в словах молитвы той
Исступленный голос блуда:
В рай стучатся души грешниц,
Уповая лишь на чудо.
"Нареченные Христа,
Из тщеславия пустого
Кесарю мы отдавали
Достояние Христово.
Пусть иных влечет мундир
И гусар усы густые,
Нас пленили государя
Эполеты золотые.
И чело, что в оны дни
Знало лишь венок из терний,
Мы украсили рогами
Без стыда норой вечерней.
И оплакал Иисус
Нас и наши прегрешенья,
Молвив благостно и кротко:
"Ввек не знать вам утешенья!"
Ночью, выйдя из могил,
Мы стучим в господни двери,
К милосердию взывая,--
Miserere! Miserere!
Хорошо лежать в земле,
Но в святой Христовой вере
Отогреть смогли б мы душу, --
Miserere! Miserere!
Чашу горькую свою
Мы испили в полной мере,
В теплый рай впусти нас грешных, -
Miserere! Miserere!
Гулко вторит им орган,
То медлительно, то быстро.
Служки призрачного руки
Шарят в поисках регистра.
Пфальцграфиня Ютта на легком челне
Ночью по Рейну плывет при луне.
Служанка гребет, госпожа говорит:
"Ты видишь семь трупов? Страшен их вид!
Семь трупов за нами
Плывут над волнами...
Плывут мертвецы так печально!
То рыцари были в расцвете лет.
Каждый принес мне любовный обет,
Нежно покоясь в объятьях моих.
Чтоб клятв не нарушили, всех семерых
Швырнула в волну я,
В пучину речную...
Плывут мертвецы так печально!"
Графиня смеется, служанка гребет.
Злой хохот несется над лоном вод.
А трупы, всплывая, по пояс видны,
Простерли к ней руки и клятвам верны,
Все смотрят с укором
Стеклянным взором...
Плывут мертвецы так печально!..
От испанцев в Альпухару
Мавританский царь уходит.
Юный вождь, он, грустный, бледный,
Возглавляет отступленье.
С ним — на рослых иноходцах,
На носилках золоченых
Весь гарем его. На мулах --
Чернокожие рабыни;
В свите — сотня слуг надежных
На конях арабской крови.
Статны кони, но от горя
Хмуро всадники поникли.
Ни цимбал, ни барабанов,
Ни хвалебных песнопений,
Лишь бубенчики на мулах
В тишине надрывно плачут.
С вышины, откуда видно
Всю равнину вкруг.Дуэро,
Где в последний раз мелькают
За горой зубцы Гранады,
Там, о коня на землю спрыгнув,
Царь глядит на дальний город,
Что в лучах зари вечерней
Блещет, золотом, багряным.
Но, Аллах, - о стыд великий! -
Где священный полумесяц?
Над Альгамброй оскверненной
Реют крест и флаг испанский.
Видит царь позор ислама
И вздыхает сокрушенно
И потоком бурным слезы
По его щекам струятся.
Но царица-мать на сына
Мрачно смотрит с иноходца,
И бранит его, и в сердце
Больно жалит горьким словом.
"Полно, Боабдид эль-Чико,
Словно женщина ты плачешь
Оттого, что в бранном деле
Вел себя не как мужчина".
Был тот злой укор услышан
Первой из наложниц царских,
И она, с носилок спрыгнув,
Кинулась ему на шею.
"Полно, Боабдил эль-Чико,
Мой любимый повелитель!
Верь, юдоль твоих страданий
Расцветет зеленым лавром.
О, не только триумфатор,
Вождь, увенчанный победой,
Баловень слепой богини,
Но и кровный сын злосчастья,
Смелый воин, побежденный
Лишь судьбой несправедливой,
Будет в памяти потомков
Как герой вовеки славен".
И "Последним вздохом мавра"
Называется доныне
Та гора, с которой видел
Он в последний раз Гранаду.
А слова его подруги
Время вскоре подтвердило:
Юный царь прославлен в песне,
И не смолкнет песня славы
До тех пор, покуда струны
Не порвутся до последней
На последней из гитар,
Что звенят в Андалусии.
И МЕЛИСАНДА ТРИПОЛИ
В замке Блэ ковер настенный
Вышит пестрыми шелками.
Так графиня Триполи
Шила умными руками.
Ив шитье вложила душу,
И слезой любви и горя
Орошала ту картину,
Где представлено и море,
И корабль, и как Рюделя
Мелисанда увидала,
Как любви своей прообраз
В,умиравшем угадала.
Ах, Рюдель и сам впервые
В те последние мгновенья
Увидал ее, чью прелесть
Пел, исполнен вдохновенья.
Наклонясь к нему, графиня
И зовет, и ждет ответа,
Обняла его, целует
Губы бледные поэта.
Тщетно! Поцелуй свиданья
Поцелуем был разлуки.
Чаша радости великой
Стала чашей смертной муки.
В замке Блэ ночами слышен
Шорох, шелест, шепот странный.
Оживают две фигуры
На картине шелкотканой.
И, стряхнув оцепененье,
Дама сходит с трубадуром,
И до света обе тени
Бродят вновь по залам хмурым.
Смех, объятья, нежный лепет,
Горечь сладостных обетов,
Замогильная галантность
Века рыцарей-поэтов.
"Жоффруа! Погасший уголь
Загорелся жаром новым.
Сердце мертвое подруги
Ты согрел волшебным словом".
"Мелисанда! Роза счастья!
Всю земную боль и горе
Я забыл — и жизни радость
Пью в твоем глубоком взоре".
"Жоффруа! Для нас любовь
Сном была в преддверье гроба.
Но Амур свершает чудо,--
Мы верны и в смерти оба".
"Мелисанда! Сон обманчив,
Смерть — ты видишь — также мнима.
Жизнь и правда — лишь в любви,
Ты ж навеки мной любима!"
"Жоффруа! В старинном замке
Любо грезить под луною.
Нет, меня не тянет больше
К свету, к солнечному зною".
"Мелисанда! Свет и солнце --
Все в тебе, о дорогая!
Там, где ты, — любовь и счастье,
Там, где ты, — блаженство мая!"
Так болтают, так блуждают
Две влюбленных нежных тени,
И, подслушивая, месяц
Робко светит на ступени"
Но, видениям враждебный,
День восходит над вселенной --
И, страшась, они бегут
В темный зал, в- ковер настенный.
К одному приходит злато,
Серебро идет к другому,--
Для простого человека
Все томаньг — серебро.
Но в устах державных шаха
Все томаны — золотые,
Шах дарит и принимает
Только золотые деньги,
Так считают все на свете,
Так считал и сам великий
Фирдуси, творец бессмертной
Многоелавной "Шах-наме".
Эту песню о героях.
Начал он по воле шаха.
Шах сулил певцу награду:
Каждый стих — один томан.
Расцвело семнадцать весен,
Отцвело семнадцать весен,
Соловей прославил розу
И умолк семнадцать раз,
А поэт-сидел прилежно
У станка крылатой мысли,
День и ночь трудясь прилежно,
Ткал ковер узорной песни!
Ткал поэт ковер узорный
И вплетал в него искусно
Все легенды Фарсистана,
Славу древних властелинов,
Своего народа славу,
Храбрых витязей деянья,
Волшебство и злые чары
В раме сказочных цветов.
Все цвело, дышало, пело,
Пламенело, трепетало,--
Там сиял, как свет небес,
Первозданным свет Ирана,
Яркий, вечный свет, не меркший
Вопреки Корану, муфти,
В храме огненного духа,
В сердце пламенном поэта.
Завершив свое творенье,
Переслал поэт владыке.
Манускрипт великой песни:
Двести тысяч строк стихов.
Это было в банях Гасны,--
В старых банях знойной Гасны
Шаха черные посланцы
Разыскали Фирдуси.
Каждый нес мешок с деньгами
И слагал к ногам поэта,
На колени став, высокий,
Щедрый дар за долгий труд.
И поэт нетерпеливо
Вскрыл мешки, чтоб насладиться
Видом золота желанным,--
И отпрянул, потрясенный.
Перед ним бесцветной грудой
Серебро в мешках лежало --
Двести тысяч, и поэт
Засмеялся горьким смехом.
С горьким смехом разделил он
Деньги на три равных части.
Две из них посланцам черным
Он, в награду за усердье,
Роздал — поровну обоим,
Третью банщику он бросил
За его услуги в бане:
Всех по-царски наградил.
Взял он страннический посох
И, столичный град покинув,
За воротами с презреньем
Отряхнул с сандалий прах.
"Если б только лгал он мне,
Обещав — нарушил слово,
Что же, людям лгать не ново,
Я простить бы мог вполне.
Но ведь он играл со мной,
Обнадежил обещаньем,
Ложь усугубил молчаньем,--
Он свершил обман двойной.
Был он статен и высок,
Горд и благороден ликом,--
Не в пример другим владыкам
Царь от головы до ног.
Он, великий муж Ирана,
Солнцем глядя мне в глаза,--
Светоч правды, лжи гроза,--
Пал до низкого обмана!"
Шах Магомет окончил пир.
В его душе любовь и мир.
В саду у фонтана, под сенью маслин,
На красных подушках сидит властелин.
В толпе прислужников смиренной --
Анзари, любимец его неизменный.
В мраморных вазах, струя аромат,
Буйно цветущие розы горят,
Пальмы, подобны гуриям рая,
Стоят, опахала свои колыхая.
Спят кипарисы полуденным сном,
Грезя о небе, забыв о земном.
И вдруг, таинственной вторя струне,
Волшебная песнь полилась в тишине.
И шах ей внемлет с огнем в очах.
"Чья эта песня?" — молвит шах.
Анзари в ответ: "О владыка вселенной,
Той песни творец — Фирдуси несравненный".
"Как? Фирдуси? — изумился шах.--
Но где ж он, великий, в каких он краях?"
И молвил Анзари: "Уж много лет
Безмерно бедствует поэт.
Он в Туе воротился, к могилам родным,
И кормится маленьким садом своим".
Шах Магомет помолчал в размышленье
И молвил: "Анзари, тебе повеленье!
Ступай-ка на скотный мой двор с людьми,
Сто мулов, полсотни верблюдов возьми.
На них,нагрузи драгоценностей гору,
Усладу сердцу, отраду взору, --
Заморских диковин, лазурь" изумруды,
Резные эбеновые сосуды,
Фаянс, оправленный кругом
Тяжелым золотом и серебром,
Слоновую кость, кувшины и кубки,
Тигровы шкуры, трости, трубки,
Ковры и шали, парчовые ткани,
Изготовляемые в Иране.
Не позабудь вложить в тюки
Оружье, брони и чепраки
Да самой лучшей снеди в избытке,
Всех видов яства и напитки,
Конфеты, миндальные торты, варенья,
Разные пироги, соленья..
Прибавь двенадцать арабских коней,
Что стрел оперенных и ветра быстрей,
Двенадцать невольников чернотелых,
Крепких, как бронза, в работе умелых.
Анзари, сей драгоценный груз
Тобой доставлен будет в Туе
И весь, включая мой поклон,
Великому Фирдуси вручен".
Анзари исполнил повеленья,
Навьючил верблюдов без промедленья, --
Была несметных подарков цена
Доходу с провинции крупной равна.
И вот Анзари в назначенный срок
Собственноручно поднял флажок
На них,нагрузи драгоценностей гору,
Усладу сердцу, отраду взору, --
Заморских диковин, лазурь" изумруды,
Резные эбеновые сосуды,
Фаянс, оправленный кругом
Тяжелым золотом и серебром,
Слоновую кость, кувшины и кубки,
Тйгровы шкуры, трости, трубки,
Ковры и шали, парчовые ткани,
Изготовляемые в Иране.
Не позабудь вложить в тюки
Оружье, брони и чепраки
Да самой лучшей снеди в избытке,
Всех видов яства и напитки,
Конфеты, миндальные торты, варенья,
Разные пироги, соленья..
Прибавь двенадцать арабских коней,
Что стрел оперенных и ветра быстрей,
Двенадцать невольников чернотелых,
Крепких, как бронза, в работе умелых.
Анзари, сей драгоценный груз
Тобой доставлен будет в Туе
И весь, включая мой поклон,
Великому Фирдуси вручен".
Анзари исполнил повеленья,
Навьючил верблюдов без промедленья, --
Была несметных подарков цена
Доходу с провинции крупной равна.
И вот Анзари в назначенный срок
Собственноручно поднял флажок
И знойною -степью вглубь Ирана
Двинулся во главе каравана.
Шли восемь дней и с девятой зарей
Туе увидали вдали под горой.
Шумно и весело, под барабан,
С запада в город вошел караван.
Грянули враз: "Ля-иль-ля иль алла!"
Это ль не песня триумфа была!
Трубы ревели, рога завывали,
Верблюды, погонщики — все ликовали.
А в тот же час из восточных ворот
Шел с погребальным плачем народ.
К тихим могилам, белевшим вдали,
Прах Фирдуси по дороге несли.
Вздымалась волна. Полумесяц из туч
Мерцал так робко нам.
Когда садились мы в челнок,
Нас трое было там.
Докучливо весла плескались в воде,
Скрипели по бортам,
И с шумом волна белопенная нас
Троих заливала там.
Она, бледна, стройна, в челне
Стояла, предавшись мечтам.
Дианою мраморною тогда
Она казалась нам.
А месяц и вовсе исчез. Свистел
Ветер, хлеща по глазам.
Над нами раздался пронзительный крик
И взмыл высока к небесам.
То призрачно-белая чайка была;
Тот вопль ужасный нам
Сулил беду. И всем троим
Так жутко стало там.
Быть может, я болен и это - бред?
Понять не могу я сам.
Быть может, я сплю? Но где же конец
Чудовищным этим снам?
Чудовищный бред! Пригрезилось мне,
Что я — Спаситель сам,
Что я безропотно крест влачу
По каменистым стезям.
Ты, бедная, угнетена, Красота,
Тебе я спасение дам --
От боли, позора, пороков, нужды,
Всесветных зловонных ям.
Ты, бедная Красота, крепись:
Лекарство я горькое дам,
Я сам поднесу тебе смерть, и пусть
Сердце мое — пополам!
Безумный бред! Кошмарный сон!
Проклятье этим мечтам!
Зияет ночь, ревет волна...
Укрепи, дай твердость рукам,
Укрепи меня, боже милосердный мой!
Шаддай милосердный сам!
Что-то в море упало! Шаддай! Адонай!
Вели смириться волнам!..
И солнце взошло... Земля! Весна!
И края не видно цветам!
Когда на берег мы сошли,
Нас было лишь двое там.
Прелюдия
Вот она — Америка!
Вот он — юный Новый Свет!
Не новейший, что теперь,
Европеизован, вянет,--
Предо мною Новый Свет,
Тот, каким из океана
Был он извлечен Колумбом:
Дышит свежестью морскою,
В жемчугах воды трепещет,
Яркой радугой сверкая
Под лобзаниями солнца...
О, как этот мир здоров!
Не романтика кладбища
И не груда черепков,
Символов, поросших мохом,
Париков окаменелых.
На здоровой почве крепнут
И здоровые деревья --
Им неведомы ни сплин,
Ни в спинном мозгу сухотка.
На ветвях сидят, качаясь,
Птицы крупные. Как ярко
Оперенье их! Уставив
Клювы длинные в пространство,
Молча смотрят на пришельца
Черными, в очках, глазами,
Вскрикнут вдруг — и все болтают,
Словно кумушки за кофе.
Но невнятен мне их говор,
Хоть и знаю птиц наречья,
Как премудрый Соломон,
Тысячу супруг имевший.
И наречья птичьи знавший,--
Не, новейшие одни
Но и, древние, седые
Диалекты старых чучел,
Новые цветы повсюду!
С новым диким ароматом,
С небывалым ароматом,
Что мне проникает в ноздри
Пряно, остро и дразняще,--
И мучительно хочу я
- Вспомнить наконец: да где же
Слышал я подобный запах?
Было ль то на Риджент-стрит
В смуглых солнечных объятьях
Стройной девушки-яванки,
Что всегда цветы жевала?
В Роттердаме ль, может быть,
Там, где ламятник Эразму,
В бедой вафельной палатке
За таинственной гардиной?
Созерцая Новый Свет,
Вижу я моя особа,
Кажется, ему внушает
Больший ужас... Обезьяна,
Что спешит в кустах укрыться,
Крестится, меня завидя,
И кричит в испуге: "Тень!
Света Старого жилец!"
Обезьяна? Не страшись:
И не призрак и не тень;
Жизнь в моих клокочет жилах,
Жизни я вернейший сын.
Но общался с мертвецами
Много лет я — оттого
И усвоил их манеры
И особые причуды...
Годы лучшие провел я
То Кифгайзере, то в гроте
У Венеры,-- словом, в разных
Катакомбах романтизма.
Не пугайся, обезьяна!
На заду твоем бесшерстом,
Голом, как седло, пестреют
Те цвета, что мной любимы:
Черно-красно-золотистый!
Обезьяний зад трехцветный
Живо мне напоминает
Стяг имперский Барбароссы.
Был он лаврами увенчан,
И сверкали на ботфортах
Шпоры золотые — все же
Не герой он был, не рыцарь,
А главарь разбойной шайки,
Но вписавший в Книгу Славы
Дерзкой собственной рукой
Дерзостное имя Кортес.
Вслед за именем Колумба
Расписался он сейчас же,
И зубрят мальчишки в школах
Имена обоих кряду.
Христофор Колумб — один,
А другой — Фернандо Кортес.
Он, как и Колумб, титан
В пантеоне новой эры.
Такова судьба героев,
Таково ее коварство
Сочетает наше имя
С низким, именем злодея.
Разве не отрадней кануть
В омут мрака и забвенья,
Нежели влачить вовеки
Спутника,с собой такого?
Христофор Колумб великий
Был герой с открытым сердцем,
Чистым, как сиянье солнца,
И неизмеримо щедрым.
Много благ дарилось людям,
Но Колумб им в дар принес
Мир, дотоле неизвестный;
Этот мир — Америка.
Не освободил он нас
Из темницы мрачной мира,
Но сумел ее расширить
И длиннее цепь йам сделать.
Человечество ликует,
Утомясь и от Европы,
И от Азии, а также
И от Африки не меньше...
Лишь единственный герой
Нечто лучшее принес нам,
Нежели Колумб, — и это
Тот, кто даровал нам бога.
Был Амрам его папаша,
Мать звалась Иохавед,
Сам он Моисей зовется,
Это — мой герой любимый.
Но, Пегас мой, ты упорно
Топчешься вблизи Колумба.
Знай, помчимся мы с тобою
Кортесу вослед сегодня.
Конь крылатый! Мощным взмахом
Пестрых крыл умчи меня
В Новый Свет — в чудесный край,
Тот, что Мексикой зовется.
В замок отнеси .меня,
Что властитель Монтесума
Столь радушно предоставил
Для своих гостей-испанцев.
Но не только кров и пищу --
В изобилии великом
Дал король бродягам пришлым
Драгоценные подарки,
Золотые украшенья
Хитроумного чекана, --
Все твердило, что монарх
Благосклонен и приветлив.
Он, язычник закоснелый,
Слеп и не цивилизован,
Чтил еще и честь и верность,
Долг святой гостеприимства.
Как-то празднество устроить
В честь его решили гости.
Он, нимало не колеблясь,
Дал согласие явиться
И со всей своею свитой
Прибыл, не страшась измены,
В замок, отданный гостям;
Встретили его фанфары.
Пьесы, что в тот день давалась,
Я названия не знаю,
Может быть — "Испанца верность"
Автор — дон Фернандо Кортес.
По условленному знаку
Вдруг на короля напали.
С
...Закладка в соц.сетях
