Pesnya
КАК СЛОЖИЛИ ПЕСНЮ
Вот как две женщины сложили песню, под грустный звон колоколов монастыря, летним днем. Это было в тихой улице Арзамаса, пред вечерней, на лавочке у ворот дома, в котором я жил. Город дремал в жаркой тишине июньских будней. Я, сидя у окна с книгой в руках, слушал, как моя кухарка, дородная рябая Ус-тинья, тихонько беседует с горничной моего шабра, земского начальника. - А еще чего пишут? - выспрашивает она мужским, но очень гибким голосом. - Да ничего еще-то, - задумчиво и тихонько отвечает горничная, худенькая девица, с темным лицом и маленькими испуганно-неподвижными глазами. - Значит, - получи поклоны да пришли деньжонок, - так ли? - Вот... - А кто как живет - сама догадайся... эхе-хе... В пруду, за садом нашей улицы, квакают лягушки странно стеклянным звуком; назойливо плещется в жаркой тишине звон колоколов; где-то на задворках всхрапывает пила, а кажется, что это храпит, уснув и задыхаясь зноем, старый дом соседа. - Родные, - грустно и сердито , говорит Усти-нья, - а отойди от них на три версты - и нет тебя, и отломилась, как сучок! Я тоже, когда первый год в городе жила, неутешно тосковала. Будто не вся живешь - не вся вместе, - а половина души в деревне осталась, и всё думается день-ночь: как там, что там?.. Ее слова словно вторят звону колоколов, как будто она нарочно -говорит в тон им. Горничная, держась за острые свои колени, покачивает головою в белом платке и, закусив губы, печально прислушивается к чему-то. Густой голос Устиньи звуччт насмешливо и сердито, звучит мягко и печально. - Бывало - глохнешь, слепнешь % алой теске по своей-то стороне; а у меня и нет никого там: батюшка в пожаре сгорел пьяный, дядя - холерой помер, были братья - один в солдатах остался, ундером сделали, другой - каменщик, в Бойгороде живет. Всех будто половодьем смыло с земли... Склоняясь к западу, в мутном небе висит на золотых лучах красноватое салнце. Тихий голос женщины, медный плеск колоколов и стеклянное кваканье лягушек - все звуки, которыми жив город з эти минуты. Звуки плывут низко над землею, точно ласточки перед дождем. Над ними, вокруг их - тишина, поглощающая всё, как смерть. Рождается нелепое сравнение; точно город посажен в большую бутылку, лежащую на беку, заткнутую огненной пробкой, и кто-то лениво, тихонько бьет извне по ее нагретому стеклу. Вдруг Устинья говорит бойко, но деловито: - Ну-кось, Машутка, подсказывай... - Чего это? - Песню сложим... И, шумно вздохнув, Устинья скороговоркой запевает:
Эх, да белым днем, при ясном солнышке. Светлой ноченькой, при месяце...
Нерешительно нащупывая мелодию, горничная робко, вполголоса поет:
Беспокойно мне, девице молодой...
А Устинья уверенно и очень трогательно доводит мелодию до конца:
Все тоскою сердце мается...
Кончила и тотчас заговорила весело, немножко хвастливо: - Вот она и началась, песня! Я те, милая, научу песни складывать, как нитку сучить... Ну-ко... Помолчав, точно прислушавшись к заунывным стонам лягушек, ленивому звону колоколов, она снова ловко заиграла словами и звуками:
Ой, да ни зимою вьюги лютые, Ни весной ручьи веселые...
Горничная, плотно придвинувшись к ней, положив белую голову на круглое плечо ее, закрыла глаза и уже смелее, тонким вздрагивающим голоском продолжает:
Не доносит со родной стороны Сердцу весточку утешную...
- Так-то вот! - сказала Устинья, хлопнув себя ладонью по колену. - А была я моложе - того лучше песни складывала! Бывало, подруги пристают: "Устю-ша, научи песенке!" Эх, и зальюсь же я!.. Ну, как даль" ше-то будет? - Я не знаю, - сказала горничная, открыв глаза, улыбаясь. Я смотрю на них сквозь цветы в окне; певицы меня не замечают, а мне хорошо видно глубоко изрытую оспой, шершавую щеку Устиньи, ее маленькое ухо, не закрытое желтым платком, серый бойкий глаз, нос прямой, точно у сороки, и тупой подбородок мужчины. Это баба хитрая, болтливая; она очень любит выпить в послушать чтение святых житий. Сплетница она на всю улицу, и больше того: кажется, все тайны города в кармане у нее. Рядом с нею, крепкой и сытой, костлявая, угловатая горничная - подросток. Да и рот у горничной детский; маленькие, пухлые губы надуты, точно она обижена, боится, что сейчас еще больше обидят, и вот-вот заплачет. Над мостовой мелькают ласточки, почти касаясь земли изогнутыми крыльями: значит, мошкара опустилась низко, - признак, что к ночи соберется дождь. На заборе, против моего окна, сидит ворона неподвижно, точно из дерева вырезана, и черными глазами следит за мельканием ласточек. Звонить перестали, а стоны лягушек еще звучней, и тишина гуще, жарче.