Жанр: Электронное издание
Ledohod
...ла-а...
Он прыгал, словно на него осы напали, и, держа саженный ватерпас, как
ружье, тыкал им вокруг себя, точно сражаясь с кем-то, а мимо него,
вздрагивая, плыл город. Лед подо мною заскрежетал, мелко ломаясь, на ноги
мне хлынула вода, я вскочил, слепо бросился к Осипу.
- Куда? - замахнувшись ватерпасом, крикнул он. - Стой, чёрт!
Показалось, что это не Осип, - лицо странно помолодело, всё знакомое
стерлось с него, голубые глаза стали серыми, он словно вырос на пол-аршина.
Прямой, как новый гвоздь, плотно сжав ноги, вытягиваясь вверх, он кричал,
широко открыв рот:
- Не крутись, не сбивайся кучей - башки пора-зобью!
И снова замахнулся на меня ватерпасом.
- Ты - куда?
- Потонем, - тихонько сказал я.
- Цыц! Молчи...
Но, оглянув меня, он прибавил тише и мягче:
- Потонуть и дурак сумеет, а ты вот выберись.., ты - вылезь!
И снова залился, закричал ободряющие слова, выгибая грудь, закинув
голову.
Лед потрескивал и хрустел, неспешно ломаясь, нас медленно сносило мимо
города; какая-то силища проснулась в земле и растягивает берег: часть его -
ниже нас - неподвижна, а та, что против, тихо отходит вверх по реке, и
скоро земля разорвется.
Это жуткое, медленное движение лишало чувства связи с землею: всё
уходило, щемя грудь тоской, ослабляя ноги. В небе тихо плыли красные
облака, изломы льда, отражая их, тоже краснели, точно напрягаясь, чтобы
достичь меня. Ожила вся огромная земля к весенним родам, потягивается,
высоко вздымая лохматую влажную грудь, хрустят ее кости, и река, в мощном
мясе земли, - словно жила, полная густой, кипучей крови.
Угнетало обидное ощущение своей малости и бессилия в этом уверенном,
спокойном движении масс, а в душе, - на обиде, - растет, разгорается
дерзкая человечья мечта: протянуть бы руку, властно положить ее на гору, на
берег и сказать:
"Стой, пока я не дойду до тебя!.."
Грустно вздыхает гулкая медь колоколов, но - я помню, что через сутки,
в ночь, они грянут весело, возвещая воскресение.
Дожить бы до этого звона!..
...Семь темных фигур качались в глазах, подпрыгивая на льду; они
размахивали досками, точно гребли в воздухе, а впереди их вьюном вертится
старичок, похожий на Николая Чудотворца, и немолчно звенит его властный
голос5
- Не зева-ай!..
Река стала шероховатой, ее живой хребет взраги-вал и извивался под
ногами, напоминая о ките из "Конька-Горбунка", и всё чаще из-под чешуи льда
еы-плескивалось жидкое тело реки - мутная холодная вода, жадно облизывая
ноги людей.
Люди шли по узкой жердочке над глубоким оврагом. Тихий, зовущий плеск
воды вызывал представление о бездонной глубине, о том, как бесконечно долго
будет опускаться тело в эту холодную, тесную массу, как ослепнешь в ней и
замрет сердце. Вспоминались утопленники, осклизлые черепа, вздутые лица со
стеклянными, выпученными глазами, растопыренные пальцы вспухших рук,
отмокшая на ладонях кожа, точно тряпка...
Первым провалился под лед Мокей Будырин; он шел впереди мордвина, как
всегда молчаливый, отсутствующий, шел спокойнее всех и вдруг - точно его
дернули за ноги - исчез, на льду осталась только его голова и руки,
вцепившиеся в доску.
- Помога-ай! - завыл Осип. - Не толпись все, один, двое - помоги!
А Мокей, отфыркиваясь, говорил мордвину и мне!
- Отойдите, парни... я сам... ничего... Выбрался на лед и, отряхаясь,
сказал:
- Пострели те горой, эдак-то, гляди, и в сам-деле потопнешь...
Теперь, щелкая зубами и облизывая большим языком мокрые усы, он
особенно стал похож на большого, смирного пса.
Мимолетно вспомнилось, как он, месяц тому назад, ртсек себе топором
напрочь сустав большого пальца левой руки - поднял бледный обрубок с
посиневшим ногтем и, разглядывая его темным взглядом непонятных глаз,
виновато, тихонько говорил:
- Скольки разов я его, чудашку, портил, прямо - счету нет!.. Вывихнут
он у меня, неправильно действовал... Теперь - схороню...
Тщательно завернул обрубок в стружку, положил в карман и тогда уже
перевязал пораненную руку.
За ним выкупался Боев - казалось, он сам нырнул под лед и тотчас
закричал неистово:
- А, б-батюшки, тону, смертынька, братцыньки, дайте помощь...
Он так бился в судорогах страха, что вытащили его с трудом и в
хлопотах около него едва не погиб мордвин, окунувшись с головою в воду.
- Вот попал бы к чертям ко всенощной, - выбравшись на лед и
сконфуженно усмехаясь, сказал он, теперь еще более тонкий и угловатый.
Через минуту снова провалился и завизжал Боев.
- Не ори, Яшка, козлиная душа! - кричал Осип, грозя ему ватерпасом. -
Нашто пугаешь людей? Я те задам! Распояшься, ребята, карманы вывороти,
ловчей будет...
На каждом десятке шагов открывались, хрустя и брызгая мутной слюною,
зубастые челюсти, синие острые зубы хватали ноги: казалось, река хочет
всосать в себя людей, как змея всасывает лягушат. Намокшая обувь и одежда,
мешая прыгать, тянули книзу; все стали скользкими, точно облизанные,
неуклюжими и немыми, двигались тяжко, медленно и покорно.
Но Осип словно заранее сосчитал трещины во льду и такой же мокрый, как
все, скакал зайцем со льдины на льдину; перескочит, остановится на секунду
и, осматриваясь, звонко кричит:
- Гляди, как надо, эй!
Он играл с рекою: она его ловила, а он, маленький, увертывался, умея
легко обмануть ее движения, обойти неожиданные западни. Казалось даже, что
это он управляет ходом льда, подгоняя под ноги нам большие, прочные льдины.
- Не падай духом, божьи детки, э-эй!
- Аи да дядя Осип! - тихо восторгался мордвин. - Ну - человек!.. Это
действительно - человек...
Чем ближе к берегу, тем более измельчен, истерт лед и всё чаще
проваливались люди. Город уже почти проплыл мимо, скоро нас вынесет на
Волгу, а там лед еще не тронулся и нас подтянет под него.
- Пожалуй - потонем, - тихонько сказал мордвин, поглядывая налево в
синюю муть вечера.
Но вдруг - точно пожалев нас - огромная чка уперлась концом в берег,
полезла на него, ломаясь, хрустя,и встала.
- Беги-и! - яростно закричал Осип. - Валяй во всю мочь!..
Прыгнул на чку, поскользнулся, упал и, сидя на краю льдины,
заплескиваемый водою, пропустил всех мимо себя - пятеро убежали на берег,
толкаясь, обгоняя друг друга. Мордвин и я остановились, желая помочь Осипу.
- Бегите, щенки свинячьи, ну!..
Лицо у него было синее и дрожало, глаза погасли, рот странно открылся.
- Вставай, дядя... Он опустил голову.
- Ногу я сломил будто... не встать...
Мы подняли его, понесли, а он, закинув руки на шеи нам, ворчал, щелкая
зубами:
- Утопнете, лешманы... ну, слава те богу, не попустил, батюшко...
Глядите - троих не сдержит, шагай осторожно! Выбирай, где лед снегом не
покрыт, там он тверже... бросить бы вам меня!..
Заглянул прищуренным глазом в лицо мне и спросил:
- А книжка-то грехов наших, поди, вовсе размокла у тебя, пропала, а?
Когда мы сошли с куска льдины, навалившегося на берег, раздавив в щепы
какую-то барку, вся часть льда, лежавшая в воде, хрустнула и, покачиваясь,
захлебываясь, поплыла.
- Ишь ты, - одобрительно сказал мордвин, - поняла дело!
Мокрые, иззябшие и веселые, мы на берегу, в толпе слободских мещан;
Боев и солдат уже ручаются с ними, мы кладем Осипа на какие-то бревна, он
весело кричит:
- Ребя, а книжка-то решилась, размокла ведь...
Эта книжка - точно кирпич за пазухой у меня; не заметно вынув, я
швыряю ее далеко в реку, и она шлепается о темную воду, как лягушка.
Дятловы помчались,в гору - в кабак за водкой, бе-туг, колотят друг
друга кулаками и орут:
- Р-ря!
- Их ты-и!..
Высокий старик с бородою апостола и глазами вора убежденно говорит над
моим ухом:
- А за то, что вы взбулгачили народ мирный, надо бы вас, анафемов, по
мордам...
Боев, переобуваясь, кричит:
- Чем мы вас потревожили?
- Христиане тонут, - ворчит солдат, еще более охрипший, - а вы что
делали?
- А что нам делать?
Осип лежит на земле, вытянув ногу, и, щупая полушубок дрожащими
руками, жалуется тихонько:
- Ах, мать честная, как измочился... Спорчена одежа на нет... а - года
не носил!
Стал он маленький, сморщился и словно тает, лежа на земле, становясь
всё меньше.
Вдруг, приподнявшись, он сел, охнул и злым, высоким голосом заговорил:
- Понесли вас беси, дураков, - в баню, в церковь вишь ты! Чертогоны!
Туда же... Не проживет бог без вас свой праздник... На смерть наткнулись
было... одежу всю спортили, чтоб вас розорвало...
Все переобувались, отжимали одежу, устало сопя, охая, переругиваясь с
мещанами, а он кричал всё горячее:
- На-ко, что удумали, окаянные! Баня им надобна... вот, - полицию бы,
она бы вам показала баню...
Кто-то из мещан услужливо сказал:
- За полицией послано...
- Ты - что? - закричал Боев Осипу. - Ты зачем притворяешься?
- Я?
- Ты!
- Стой! Этв как же?
- Кто подбил народ, чтоб идти, а?
- Кто?
- Ты!
- Я?
Осип задергался, точно в судороге, и сорвавшимся голосом повторил:
- Я-а?
- Это совсем верно, - спокойно и внятно сказал Будырин.
Мордвин тоже подтвердил, тихонько, печально:
- Ей-богу, ты, дядя Осип!.. Ты забыл...
- Конешно, ты заводчик делу, - угрюмо и веско крикнул солдат.
- За-абыл он! - яростно кричал Боев. - Как же, забыл! Нет, это он
пробует, нельзя ли свою вину на чужую шею хомутом одеть, знаем мы!
Осип замолчал и, прищурив глаза, оглядел мокрых, полуодетых людей...
Потом, странно всхлипнув - смеясь иди плача - дергая плечами и разводя
руки, стал бормотать:
- А ведь - верно... и впрямь - моя затея-то... скажи на милость!
- То-то! - победоносно крикнул солдат.
Глядя на реку, кипевшую, как просяная каша, Осип, сморщив лицо и
виновато спрятав глаза, продолжал:
- Прямо - затмение... ах ты, батюшки! И как не утонули? Даже понять
нельзя... Фу ты, господи!.. Ребята... вы - того... не сердитесь, праздника
ради... простите уж!.. Помутилось в уме у меня, что ли-то... Верно: я
подбил... экой старый дурак...
- Ага? - сказал Боев. - А как бы я - утоп, чего бы ты говорил?
Мне казалось, что Осип искренно поражен ненужностью и безумием
сделанного им, - скользкий, точно облизанный, напоминая новорожденного
теленка, он сидел на земле, покачивая головою, шаря руками по песку вокруг
себя, и не своим голосом всё бормотал покаянные слова, ни на кого не глядя.
Я смотрел на него, думая - где же тот воевода-человек, который, идя
впереди людей, заботливо, умно и властно вел их за собою?
В душу наливалась неприятная пустота, я подсел к Осипу и желая что-то
сохранить, тихо сказал емуг
- Будет тебе...
Он искоса взглянул на меня и, распутывая бороду пальцами, так же тихо
молвил:
- Видал? То-то вот...
И снова заворчал громко, для всех:
- Какая штука - а?
...На вершине горы, на фоне уже потемневшего неба, стоит черная щетина
деревьев, гора прилегла к берегу, точно большой зверь. Появились синие тени
вечера, они выглядывали из-за крыш домов, прижавшихся к темной коже горы,
точно болячки, смотрели из рыжей, влажной пасти глинистого оврага, широко
разинутой на реку, - чудилось, будто она тянется к воде, чтобы выпить ее.
Река потемнела, шорох и скрежет льда стал глуше, ровнее; иногда льдина
тыкалась краем в берег, как свинья рылом, минуту стояла неподвижно,
покачнувшись, отрывалась, плыла дальше, а на место ее лениво вползала
другая.
Быстро прибывала вода, заплескивая землю, смывая грязь, - грязь
расходилась темным дымом по мутно-синей воде. В воздухе стоял странный звук
- хрустело и чавкало, точно огромное животное, пожирая что-то, облизывалось
длинным языком.
Из города плыл приглушенный расстоянием сладкозвучно-грустный
колокольный звон.
С горы, как два веселых щенка, катились Дятловы, с бутылками в руках,
а наперерез им - вдоль берега - шел серый околодочный и двое черных
полицейских.
- Ах ты, господи! - стонал Осип, тихонько поглаживая колено.
Мещане, завидя полицию, раздвинулись шире, выжидающе примолкли, а
околодочный - сухонький человечек с маленьким лицом и рыжими усами в
стрелку - подошел к нам, строго говоря сиповатым, деланным баском:
- Это вы, дьяволы...
Осип опрокинулся спиной на землю и торопливо заговорил:
- Это - я, ваше благородие, я всему затейщик! Простите, праздников
великих ради, ваше благородие...
- Как же ты, старый чёрт, - закричал околодочный, но крик его пропал,
потонул в быстром потоке умильных, ласковых слов.
- Квартера у нас здесь, в городу; на том берегу ничего нам нет, и
денег нет у нас на хлеб, а после завтрея, ваше благородие, велик Христов
день, - в баньку надобно, на церковную службу хочется, как мы христиане, ну
- я и говорю: "Айдате, ребята, что бог даст, не по худому делу пойдем". И
за продерзость наказан я, вот - ноженьку разбил вовсе....
- Да! - сурово крикнул околодочный. - Ну, а если б вы утопли - что
тогда было бы?
Осип глубоко и устало передохнул:
- Что же было бы, ваше благородие? Ничего бы, чать, не было,
извините...
Полицейский ругался; все слушали его молча и внимательно, точно
человек не матерей оскорблял грязно и цинично, а говорил важные слова,
которые всем необходимо знать и помнить.
Потом, переписав наши имена, он ушел; мы, распив жгучую водку,
согретые и проибодренные, стали собираться домой - Осип, усмехаясь,
поглядел вслед полиции и вдруг, легко поднявшись на ноги, истово
перекрестился.
- Вот и конец всему, слава тебе господи!..
- Стало быть, - изумленно и разочарованно загнусил Боев, - стало быть,
нога-то - цела? Не сломал, значит?
- А тебе надо чтобы сломать?
- Ах, - комедьян! Петрушка ты несчастный...
- Пошли, ребята! - скомандовал Осип, натягивая на голову мокрую шапку.
...Я шел рядом с ним сзади всех; он говорил мне тихонько, ласково и
как бы сообщая одному ему известную тайну:
- И что ни делай, как ни кружись, ну - без хитрости, без обману -
никак нельзя прожить, такая жизнь, такая она есть, пострели ее в душу... Ты
бы на гору, а чёрт за ногу...
Темно, и во тьме вспыхивают красные, желтые огни, как бы говоря: "Сюда
идите!.."
Идем встречу звону на гору, журчат ручьи, сбегая под ноги нам, и
ласковый голос Осипа утопает в их шуме:
- Ловко я полицию-то обошел! Вот как надобно дела делать - чтобы никто
ничего не понял, а каждому чудилось, будто он и есть - главная пружина,
да... Пускай каждый думает, будто его душа - дело совершила...
Я слушаю его речь и - плохо понимаю ее.
Да мне и не хочется понимать, в душе у меня просто и легко; я не знаю
- нравится мне Осип или нет, но готов идти рядом с ним всюду, куда надобно,
- хоть бы снова через реку, по льду, ускользающему из-под ног.
Гудят, поют колокола, и радостно думается"
"Еще сколько раз я встречу весну!.."
Осип говорит, вздыхая:
- А душа человечья - крылата, - во сне она летает...
Крылата? Чудесно!..
ПРИМЕЧАНИЯ
ЛЕДОХОД
Впервые, под заглавием "Из впечатлений "проходящего"", напечатано в
журнале "Вестник Еаропы", 1912, кн. 12, стр. 75 - 95. Новое название
произведению дано было автором при подготовке его для Собрания сочинений
(СПб., "Жизнь и знание").
Стр. 285. Пещер - котомка, лубяная корзинка.
Стр. 286. Галман - грубиян, невежа.
Стр. 287. ..пишет тоже печатными буквами церковного устава -
гражданская пропись непонятна ему. - Церковный устав - старославянское
письмо, так называемая кириллица. Гражданский шрифт был введен Петром I в
1708 - 1710 годах вместо старославянского, употреблявшегося с этого времени
только в церковных книгах.
Стр. 294. ..напоминая о ките из "Конька-горбунка"... -
"Конек-Горбунок" - сказка П. П. Ершова (1815 - 1869), созданная по мотивам
устной народной поэзии.
Стр. 301. Чка - плывучая льдина.
с
Г 71
Горький А. М.
Дело Артамоновых. Рассказы. - Мл Правда, 1980. - 496 с, ил. ИСБН
В данное издание великого советского писателя А. М. Горького вошли
известная повесть "Дело Артамоновых" и рассказы из цикла "По Руси", в
которых отображена жизнь социальных низов дореволюционной России.
70302-304 С
Г --------------80-4702010200
080(02) - 80
Текст печатается по изданию: М. Горький. Собрание, сочинений в 16-ти
томах, тт. 7, 10. М., "Правда", 1979.
й Издательство "Правда". 1980. Составление.
OCR Pirat
Закладка в соц.сетях
