Жанр: Электронное издание
zahoder
... Звёздочка - и не только она, а и все её братья,
сестры, дети и внуки приходят в сад и делают своё Полезное Дело только по
ночам.
Ёжик откашлялся и сказал:
- А теперь можешь задавать вопросы.
- Сколько? - спросил Ежонок.
- Три, - ответил Ёжик.
- Ой! Тогда... Первый вопрос: а правда, что Звёздочки, то есть жабы, не
едят Бабочек, или это только в сказке?
- Правда.
- А Очень Глупый Мальчишка говорил, что жабы ядовитые. Это правда?
- Чепуха! Конечно, брать их в рот я тебе не советую. Но они совсем не
ядовитые.
- А правда... Это уже третий вопрос?
- Да, третий. Всё.
- Как - всё?
- Так. Ведь ты уже задал его. Ты спросил: "Это уже третий вопрос?"
- Ну, папка, ты всегда дразнишься.
- Ишь какой умный! Ну ладно, так и быть, задавай свой вопрос.
- Ой, забыл... Ах, да... Куда же всё-таки исчезали все эти противные
враги?
- Ну конечно же, она их глотала. Просто она так быстро хватает их своим
языком, что никто не может за этим уследить, и кажется, будто они просто
исчезают. А теперь у меня есть вопрос, пушистенький мой: не пора ли нам
спать? Ведь мы с тобой тоже полезные и тоже должны делать своё Полезное Дело
по ночам, а сейчас уже утро...
История Гусеницы
Вдоль садовой ограды малина и смородина росли так тесно, что казалось,
там больше не поместиться и травинке, но крапива, видно, так не считала: ух,
сколько её там было!
Там-то и жила Гусеница.
Жила она на самом большом кусте крапивы и с утра до ночи жевала крапиву
- это было всё, что она умела делать, бедняжка!
Но не подумайте, что она жаловалась на свою судьбу. Ничего подобного!
- Ах, как хорошо жить на свете, когда крапивы вдоволь! - приговаривала
она в те редкие минуты, когда переставала жевать. - Да, это и называется -
жить в своё удовольствие! Как хорошо!
А кругом и правда было так хорошо!
Солнце с каждым днём поднималось всё выше, сияло всё ярче, грело всё
сильнее - и на земле все старались ему подражать: деревья, кусты и травы
тянулись в вышину; речка сверкала так, что больно было смотреть; всё теплее
становился ветер, а луг покрылся тысячами маленьких жёлтых солнышек - это
расцвели одуванчики.
Что говорить - была весна!
Но Гусеница и знать не желала о весне.
Она никогда не оглядывалась вокруг. Она смотрела только на крапиву,
видела только крапиву, думала только о крапиве и жевала, жевала, жевала
крапиву...
Даже Лесной Клоп, который жил по соседству, на ветке смородины,
находил, что это чересчур.
- Конечно, еда - дело важное, - объяснял он Тлям, сидевшим под листом,
- но нельзя же из-за еды - тем более из-за крапивы - забывать обо всём на
свете! Где, спрашиваю я, где у этой Гусеницы высшие, духовные интересы? Тут
ими и не пахнет!
И Тли, хотя они и ничего не понимали в этих рассуждениях, хором
поддакивали Клопу: ведь сам-то Клоп, что и говорить, умел не только есть, но
и пахнуть, да ещё как - особенно когда волновался. А он всегда волновался,
если ему возражали...
Но Гусеница и не думала волноваться. Она, можно сказать, и ухом не вела
(тем более что ушей у неё не было).
- Я выше этих пересудов, - ворчала она. - Я занимаюсь делом, а на всех
остальных мне наплевать!
Спору нет, своё дело она знала: ведь далеко не каждый сумеет с утра до
ночи глодать сырую крапиву и ни разу не обжечься! И всё-таки... И всё-таки,
по-моему, ей не следовало так презирать всех остальных! Например, птиц.
- Поют, - сердито ворчала она, когда птицы распевали свои лучшие песни.
- Поют и чирикают! Пустозвоны! Песнями сыт не будешь!
- Ах, нет! Петь - это так прекрасно! - вздохнул молоденький Кузнечик,
который умел играть на своей скрипочке одну-единственную ноту. - Я бы так
хотел петь, как птица!
- Ну и пой! Пой на здоровье! - хихикнула Гусеница. - Можешь даже
летать! Самое подходящее занятие для пустозвона!
- А... ведь... когда-нибудь... и ты... будешь... летать, соседка... -
раздался чей-то медленный, скрипучий голос.
Гусеница так изумилась, что даже оглянулась.
Это говорила мудрая старая Улитка. К её словам нельзя было не
прислушаться: все знали, что она старше всех на свете - ей было два, а то и
три года - и она много повидала на своём веку.
- Это вы мне? - спросила Гусеница.
- Да... да... именно тебе... Когда-нибудь у тебя вырастут крылья, и
ты... будешь... летать... почти... как...
Но Гусеница не дала ей договорить.
- Какая чушь! - крикнула она. - Я - летать? Нет уж, спасибо! Да ни за
что на свете! Пусть этой чепухой занимаются птицы! Бессмысленные,
пустоголовые твари!
- Ты бы... поосторожнее... о птицах... - проговорила Улитка, опасливо
втянув рожки. - Ведь... они... могут... тебя съесть!
Тут Гусеница чуть не подавилась от возмущения.
- Съесть меня? - крикнула она. - Съесть меня? Меня никто не может
съесть! Я волосатая и очень-очень противная на вкус! - с гордостью
проговорила она, немного успокоившись. - Это видит всякий, у кого есть
глаза! Да! Меня никто не может съесть! Есть - это моё дело!
И она было уже собралась заняться своим делом, как вдруг...
Как вдруг что-то огромное, страшное с шумом и свистом налетело на неё.
Гусеница почувствовала, что её стиснули, подхватили и понесли высоко-высоко,
в самое небо...
"Ну что ж, попила, поела - недаром жизнь прожила", - мелькнуло у
Гусеницы в голове. Бедняжка решила, что пришла её смерть...
На самом деле это был Скворушка, совсем молоденький, желторотый: он
даже не знал, что таких гусениц не едят, и был очень горд своей добычей.
- Мама, мама! Гляди, чего я нашёл! - крикнул он, усаживаясь на ветку
перед скворечником, прибитым на очень высокой ёлке.
Из скворечника выглянула мама Скворчиха.
- Брось немедленно эту гадость! - строго сказала она. - Ох уж эти дети!
Всякую дрянь тащат в рот! Брось сейчас же, а то у тебя живот заболит.
Скворушка, к счастью для себя - а особенно для Гусеницы! - был
послушным ребёнком. Он немедленно выпустил Гусеницу из клюва, и она
стремглав полетела вниз.
Но, надо отдать ей справедливость, она не потеряла головы: падая, она
успела выпустить шелковинку, и чем длиннее становилась шелковинка, тем
плавнее становилось падение. А вскоре шелковинка зацепилась за сучок.
Гусеница ловко подтянулась и наконец, слегка помятая и очень испуганная,
уселась на сучке и смогла перевести дух.
Чуть-чуть отдышавшись, она почувствовала сильный голод и огляделась в
поисках своей любимой крапивы.
И она увидела...
Она увидела луг, и речку, и лес за рекой - весь мир, большой и широкий
мир, в котором она родилась и выросла и которого никогда не замечала.
- Сколько крапивы! - вырвалось у неё. - Я и не знала, что на свете так
много крапивы!
- Извините, вы что-то сказали? - спросил чей-то бас у неё над самым
ухом (хотя ушей у неё, как вы помните, не было).
Гусеница вздрогнула и обернулась.
Возле неё сидел Жук, такой большой, что просто странно, как это она не
заметила, когда он появился. Он был весь закован в блестящий
тёмно-коричневый панцирь, а на голове у него торчала пара длинных, грозных
рогов.
- Я сказала, как много крапивы, - объяснила она, против обыкновения,
довольно вежливо: уж очень внушительный вид был у Жука.
- Крапивы? Где? - переспросил Жук удивлённо.
- Ну, всюду! - Гусеница повела головой.
Но Жук продолжал недоумевать.
- Если вы имеете в виду вот это, - показал он вперёд, - то это вовсе не
крапива! Это речка!
- Да нет! Вон там, наверху!
- Наверху? - засмеялся Жук. - Это небо! Уверяю вас, там нет никакой
крапивы!
- То-то, я смотрю, цвет какой-то странный, - согласилась Гусеница. - А
вон там, впереди? Там всё зелёное - это, уж конечно, крапива!
- Да что вы, - удивился Жук, - это же лес! Лес!
- Это ещё что такое? - буркнула Гусеница. Ей стало уже неинтересно
слушать.
Но Жуку, видно, понравилось объяснять.
- Лес - это замечательная вещь! - с воодушевлением продолжал он. - Это
много-много деревьев, и кустов, и трав, и... и всего, чего душе угодно!..
- Значит, там-то есть крапива? - перебила его Гусеница.
- Ещё бы! - ответил Жук. - Крапивы там хоть отбавляй! Но что крапива!
Там есть вещи гораздо повкусней! Например, ягоды! Земляника! Или листья на
берёзах! Объедение! Куда лучше крапивы!
- Сомневаюсь, - сухо сказала Гусеница.
- Уверяю вас! - горячо продолжал Жук, - Хотите, полетим туда! И вы сами
убедитесь!
Гусеница пробормотала что-то невнятное. Ей почему-то было стыдно
признаться, что она не умеет летать.
Но Жук ничего не заметил. Он был занят: приподняв жёсткие блестящие
надкрылья, он развернул пару чудесных прозрачных крыльев и загудел,
накачиваясь воздухом, - так делают все жуки, готовясь в полёт.
- Полетели! - крикнул он наконец, и Гусеница осталась одна...
- Подумаешь, расхвастался, надутый! - обиженно сказала она. - У меня
тоже будут крылья! Вот!
- Вы были правы, соседка, - сказала она Улитке, когда, после долгого и
трудного путешествия по стволу ёлки, добралась наконец до родной крапивы и
утолила первый голод (люди в таких случаях говорят "заморила червячка", но,
конечно, Гусенице это выражение вряд ли бы понравилось).
- Права?.. Я всегда права... А ты... о чём, соседка? - спросила Улитка.
- Я поняла, что мне нужны крылья! Я очень рада, что они у меня будут! И
поскорей бы! Ведь тогда я полечу и съем весь этот вкусный... как его... ага,
лес!
Улитка только покачала головой. Зато Лесной Клоп, который с интересом
прислушивался к их разговору, с довольным видом сказал:
- Не говорил ли я? Не говорил ли я, что, когда она повидает свет, у неё
сильно расширится кругозор?
И Тли, хотя и не могли припомнить ничего подобного, разумеется, дружно
с ним согласились, чтобы не волновать Клопа...
Гусеница их уже не слушала: она принялась грызть крапиву. Ведь теперь
ей ещё больше хотелось вырасти и поскорее стать крылатой.
Но хотя грызла она свою крапиву с прежним аппетитом и крапивы было
по-прежнему вдоволь, не всё оставалось по-прежнему.
Одуванчики давно отцвели и облетели; на лугу появились новые цветы;
вскоре отцвели и они - ведь цветы живут так недолго.
Изменилась и сама Гусеница. Она очень выросла - и не мудрено, ведь на
аппетит она никогда не могла пожаловаться! А главное, она стала совершать
поступки, которых от неё никак нельзя было ожидать!
Порой, например, она переставала грызть крапиву, поднимала голову и
озиралась, словно чего-то ждала. А иногда она даже всползала на самую
верхушку куста и подолгу смотрела вдаль.
Конечно, она бы ни за что и никому - даже самой себе! - не призналась,
что ей хочется снова увидеть небо, и речку, и луг, и лес...
Но вокруг ничего не было видно, кроме листьев крапивы - крапива тоже
очень разрослась к этому времени! - и Гусеница спускалась вниз и со вздохом
принималась грызть самый большой и сочный крапивный лист.
А однажды Гусенице приснился сон. Кто бы мог подумать! Да, да, самый
настоящий сон!
...Она вдруг стала большая-пребольшая; кожа на спине у неё лопнула,
приподнялась - точь-в-точь как у Жука! - развернулись два огромных
перепончатых крыла, и она взлетела!
Вот она кружит над ёлкой - скворцы в ужасе прячутся в свой скворечник,
а Гусенице и нет до них дела: мерно взмахивая могучими крыльями, она летит
над лугом, над речкой - туда, к далёкой синеющей полосе леса.
Вот-вот она будет там... Остаётся всего несколько взмахов... Но тут с
шумом и свистом налетает страшный вихрь... крылья обрываются... и она
падает... падает... падает...
Она проснулась, вздрогнув, и от её резкого движения что-то
полупрозрачное, лёгкое, как мушиное крыло, сорвалось с листа и, покачиваясь,
медленно, плавно опустилось на землю. Её крыло!
Но нет, это была всего-навсего её старая шкурка. Гусеница так выросла,
что уже не помещалась в ней, и шкурка лопнула и свалилась...
Так, значит, она просто-напросто перелиняла во сне? А крыльев у неё всё
нет? Да и будут ли они когда-нибудь? Ведь время идёт и идёт...
Да, время шло и шло. И хотя лето было в самом разгаре, и солнце,
казалось, грело сильнее прежнего, и на смену отцветшим цветам приходили всё
новые - что-то ушло вместе с ушедшей весной.
Гусеница и сама не понимала, что ей чего-то не хватает, как однажды у
неё вдруг вырвалось:
- Как жаль, что птицы больше не поют!
Она тут же испуганно оглянулась - не слышал ли кто её странных слов?
Слава богу, кажется, никто не слыхал? Хотя почему Лесной Клоп так
сердито на неё смотрит? И почему все Тли дружно захихикали тоненькими
голосами?
Ну что ж, она заслужила насмешку! Подумать только, что она - она! -
могла сказать такую вещь!.. Нет, надо выкинуть все эти глупости из головы.
И в этот самый день прилетел откуда-то первый жёлтый лист.
А потом жёлтых листьев стало много-много, и они начали падать; всё чаще
накрапывал дождь, ветер становился всё сильнее и холоднее, и даже солнце
ничего не могло с этим поделать...
И наконец наступил роковой день: день, когда Гусеница почувствовала,
что она больше не хочет - не может! - есть.
Да, да! Вялая, сонная сидела она на листе - на большом, сочном,
аппетитном листе! - и, вместо того чтобы грызть его, вяло и сонно, словно от
нечего делать, обматывала сама себя шелковинкой.
- Смотри-ка! - взволнованно сказал Лесной Клоп. - Наша соседка-то,
видно, помирает! Перестала есть! Ну что ж, я всегда говорил ей, что фантазии
до добра не доведут! Но кто в наши дни слушает разумные советы!
На этот раз Тли даже не поддакнули ему: они только ещё глубже уткнули
носы в мякоть смородинного листа. Да и неудивительно: Клоп действительно
очень разволновался!
А Гусенице было уже всё равно. "Может быть, я и правда умираю, - сонно
подумала она. - Значит, у меня так и не будет крыльев... Ну что ж... хотя
жаль... жаль..."
Кто знает, о чём она жалела...
Но она не умерла. Вяло и сонно, но упорно она продолжала до поздней
ночи обматываться шелковинкой.
А когда настало утро, Гусеницы на листе крапивы уже не было. Зато под
листом, крепко-накрепко привязанный к толстому стеблю, висел плотный
шелковистый кокон.
Так прочно был он устроен, так надёжно прикреплён, что ему были не
страшны ни дожди поздней осени, ни снег, падавший вокруг, ни метели,
завывавшие в голых ветках, ни морозы, от которых порой замертво падали
голодные пташки и трещали, лопаясь, стволы деревьев.
Прошла зима; с сосулек закапали первые слезинки - сосулькам было жалко,
что зима проходит; набухли почки на деревьях; на проталине выглянул первый
подснежник - кокон всё висел и висел, неподвижный, застывший, словно
неживой. Может быть, и правда там не было никого живого?
Но едва раскрылись одуванчики на лугу, с кокона слетела верхушка и
какое-то странное существо неуклюже выползло наружу и уселось на сухом
листе.
Боже, какое жалкое это было создание! Мокрое, беспомощное, всё измятое,
и вдобавок на спине у него висели две сморщенные, тоже мокрые, тряпочки!
Но солнце, доброе весеннее солнце, для которого все равны, поглядело на
него так же ласково, как на самый прекрасный цветок; и под его тёплым
взглядом морщинистые лоскутки расправились, развернулись - и ослепительными
красками засияла пара чудесных крыльев!
Да, никто бы не узнал в этой прелестной Бабочке нашу старую знакомую -
Гусеницу!
Да и кому было её узнавать? Ведь ни Кузнечика, ни Лесного Клопа, ни
Тлей давно не было на свете...
И всё-таки кто-то её узнал.
- Ну, что... соседка? - прозвучал скрипучий медленный голос. - Вот...
видишь... у тебя... теперь... есть крылья...
- Ах, здравствуйте, милая Улитка! - отвечала Бабочка. - Да, да, у меня
теперь и правда есть крылья! Крылья!
- И ты... можешь... полететь... и сгрызть весь... лес... как ты...
собиралась...
- Сгрызть? - удивлённо приподняла крылышки Бабочка - Что это значит -
сгрызть?
Улитка тихонько хихикнула.
- Ах, да! - вспомнила Бабочка. - Помню, помню! Но почему-то мне совсем
не хочется грызть! Да и нечем, по правде говоря! - смущённо засмеялась она.
Она говорила правду: вместо зубастого рта у неё теперь был нежный,
тоненький хоботок, пригодный разве для того, чтобы пить цветочный нектар.
- Без... еды... долго... не протянешь... - начала было Улитка, но
Бабочка не дослушала её.
- У меня есть крылья! Крылья! - ликующе повторяла она. - Я могу лететь,
куда хочу, и любоваться всем на свете! Ведь крылья... ведь для того и даются
крылья, правда?
И Улитка - впервые на своём долгом веку - не знала, что сказать.
Она ещё обдумывала свой ответ, когда рядом с Бабочкой опустился на
листик молоденький Мотылёк.
Он был горд и взволнован: ведь это был первый его полёт, и даже когда
он сел на листик, крылышки его так и ходили!
- Полетим? - крикнул он, заметив Бабочку.
- Полетим! - радостно откликнулась она.
Оба вспорхнули и полетели туда, где на лугу пестрели цветы, где
ослепительно блестела речка, где вдали синела зубчатая полоса леса, - оба
юные, сами прелестные, как два цветка...
А Улитка всё думала...
Почему рыбы молчат
В старину рыбы любили поговорить, а Судак - так тот уж даже слишком.
Добро бы он дело говорил, а то всё пустяки: то лясы точит, то ерунду мелет,
то чепуху несёт, а бывало и того хуже: лишнее болтает.
И до того он как-то всем рыбам надоел, что ни одна с ним и
разговаривать не желает: только разлетится он к какой-нибудь рыбе
побеседовать, а она вильнёт хвостом - и поминай как звали!
Вот плавал он, плавал, молчал-молчал - до того намолчался, хоть топись!
А язык чешется смерть как!
Подплыл Судак с горя к берегу. Думает: нет ли хоть там кого, с кем бы
посудачить.
Высунул нос из воды, смотрит - верно, сидит на берегу кто-то
мохнатенький, четыре лапки, пятый - хвост.
- Эй ты, Мохнатенький, - говорит Судак. - Ты кто будешь? Рыба?
- Да что ты, - говорит Мохнатенький, - какая же я рыба! Я зверь -
Выдра.
- Вот и я думаю, что не рыба, - говорит Судак. - Что рыбе на сухом
месте делать? Дура она, что ли?
Сказал - и тут же язык прикусил.
Но Выдра - ничего, не обиделась, только облизнулась.
- Почему же это сразу - дура? - спрашивает. - Разве на бережку плохо?
- Ещё бы не плохо, - говорит Судак. - Совсем жить нельзя!
- А в воде, выходит, можно?
- В воде-то? Сравнила тоже! В воде знай плавай в своё удовольствие!
- А если я плавать не умею?
- Плавать не умеешь? - удивился Судак. - Вот смехота! Да ведь это проще
всего - плавать! Войди в воду - сразу и поплывёшь!
- А не утону?
Судак со смеху чуть не захлебнулся. Даже пузыри пустил.
- Да что ты, - говорит, - кто же это в воде тонет? Мы вот, рыбы, всю
жизнь в воде живём, и ни одна, слава богу, не утонула!
Вошла Выдра в воду осторожно-осторожно: сперва по грудку, потом по
шейку... поплыла, поплыла... да вдруг как кинется на судака!
Еле-еле он от неё ушёл, только из хвоста она ему серёдку вырвала: был
хвост лопатой, а стал уголками.
"Ой-ой-ой, - думает Судак, - ни за что не буду с незнакомыми
разговаривать, особенно со зверями! Ты им - слово, а они - за хвост! Ишь
звери!"
Сказать сказал, а язык-то всё чешется! Поплавал немного - в другом
месте к берегу подплыл. Опять нос высунул.
Смотрит - на большом камне Незнакомка сидит, вся в перьях, беленькая,
хорошенькая, а сама плачет жалостно-прежалостно: "Чаю! Чаю!"
Жалко её стало Судаку.
- Эй ты, - говорит, - беленькая, хорошенькая! Ты не зверь?
- Да что ты, - говорит Незнакомка, - я, чай, птица! Чай, знаешь, Чайка
я!
- А чего же ты плачешь?
- Отчего плачу? Есть хочу, оттого и плачу!
- Есть хочешь? - удивился Судак. - Так зачем плакать? Возьми да поешь!
- Хорошо тебе советы давать! - говорит Чайка. - Я, чай, это и сама
знаю! А что взять-то? Взять-то нечего, кроме песка да гальки!
Судак ну хохотать!
- Ох, уморила ты меня, - говорит наконец. - Еды сколько хочешь, а она
говорит - есть нечего!
- Где?
- Да у нас в воде! И ракушки вкусные, и червяки, и раки ничего себе, а
вкуснее всего... - Тут запнулся было Судачишка, да язык у него сам собой
выговорил: - ...вкуснее всего - кой-какие рыбёшки!
И только у него эти слова вырвались - Чайка как взлетит, как ухватит
его за спину, за самую середину!
Ну, Судак - он тоже не промах - кой-как извернулся, ушёл. Только
плавник спинной ему Чайка изорвала - он у Судаков и по сие время неровный.
Уплыл Судак в море, на глубокое место. Еле-еле отдышался. Сам себя
ругает ругательски!
"Так мне, Судаку-дураку, и нужно, - думает. - Ведь знал же, что не
годится с незнакомыми разговаривать! Ну уж теперь хоть режьте меня - ни за
что не буду! Зарок даю! Ни со зверями, ни с птицами! И к берегу не подплыву!
Пусть у меня плавники отсохнут!"
И долго крепился, терпел. Целый день почти. Только уж к вечеру душа не
вынесла - опять к берегу подобрался.
"Хоть одним глазком погляжу, - думает, - а говорить - ни-ни!"
Смотрит: что за чудо такое? Сидит на берегу Незнакомец, а кто он - и не
понять! Вроде бы птица: нос птичий и посвистывает, да перьев нет! Вроде бы и
зверь - да нет: на двух ногах и шерсти мало! Сидит, вечернюю зорьку
встречает.
Глядел, глядел на него Судак, а заговорить боится: плавник-то ещё
саднит.
А Незнакомец заметил Судака и говорит:
- Добрый вечер!
Судак молчит.
- Что же ты не отвечаешь? - говорит Незнакомец. - Невежливо, брат.
Молчит Судак.
- А-а, ты, наверно, говорить не умеешь, - догадался Незнакомец. -
Верно, верно, рыбы ведь говорить не умеют! Забыл я, извини!
Обидно стало Судачишке. До того обидно - мочи нет!
- Это мы-то не умеем? - выпалил. - Да мы, если хочешь знать, ого-го-го
как умеем! Ещё и тебя научим!
- Да ну? - удивился Незнакомец. - Так что ж ты раньше-то молчал?
- А потому молчал, что я зарок дал - ни со зверями, ни с птицами не
разговаривать, а то больно кусаться любят! Ты-то сам что за птица?
- Что ты, - говорит Незнакомец, - какая я тебе птица!
- Тогда, выходит, зверь?
- И не зверь я... Я, как бы тебе понятней объяснить... Человек я.
- Челове-ек? - повторил Судак. - Первый раз слышу! Ну, если Человек -
тогда ничего.
- Вот и я думаю - ничего, - говорит Незнакомец. - А тебя-то как звать?
- Судак.
- Ну, вот и познакомились, - говорит Человек. - Можем и побеседовать с
тобой, пока я снасть налажу.
А сам на палку нитку привязывает.
- И для чего же такая снасть? - спрашивает Судак.
- Это я, - отвечает Человек, - врать тебе не стану - рыбки надумал
наловить.
А Судак - от большого ума - как захохочет!
- Ры-ы-ыбки? - говорит. - Да как же это ты палкой рыбку ловить будешь?
- Там видно будет, - говорит Человек, а сам на нитку тоже что-то
привязал - загогулинку какую-то.
- Хотя верно, - говорит Судак, - у нас в море-океане такая дура-рыба
есть, что и на палку клюнет! Не поверишь, какая дура! Камни - и то хватает!
Но, - говорит, - если хорошую рыбу хочешь подманить, ты ей...
И пошёл, и пошёл выкладывать: что какая рыба ест, да что особо любит,
где ходит, да когда спит, да когда кормится.
Всё выложил. Болтал, болтал - даже самому есть захотелось.
И вдруг видит: перед самым его носом червячок в воде вьётся-извивается,
аппетитный, толстый, словно говорит: "Съешь меня!"
Судак его и хамкнул.
Да только проглотить не успел - оказался на крючке.
- Ну, - говорит Человек, - что же мы с тобой делать будем? Уху варить?
А Судак от страха и "мама" сказать не может. Замер.
Жалко стало его Человеку.
- Так и быть, - говорит, - отпущу тебя для первого знакомства. Но,
гляди, в другой раз не попадайся!
Снял он Судачишку с крючка и в воду бросил.
Судак как припустится - и "спасибо" не сказал! Обеспамятел от радости,
видно.
Но только с этого самого дня стало рыбы в реках-морях заметно
убавляться.
И собрались однажды все рыбы на совет.
- В чём, - говорят, - причина? То нас ни зверь, ни птица, ни человек не
трогали, а теперь таскают не судом! Признавайся, кто их научил!
Пришлось Судачишке каяться.
- Так и так, - говорит, - я, дурак, проболтался! Делайте со мной что
хотите - я всему виной!
Хотели было рыбы его за это смерти предать, да, спасибо, Камбала -
умнее её рыбы на свете нет - отговорила.
- Этим, - говорит, - горю всё равно не поможешь. И Судак у нас теперь
учёный - будет молчать! Вот лучше-ка давайте и мы все вперёд будем язык за
зубами держать, чтобы ни люди, ни птицы, ни звери больше никаких наших
рыбьих хитростей не узнали.
Так и порешили.
С тех-то самых пор все рыбы воды в рот набрали и ни с людьми, ни со
зверями, ни с птицами не разговаривают.
Говорят только между собой.
И то - тихо-тихо.
Ма-Тари-Кари
Жил-был Крокодил.
Нет, нет, это был совсем не тот известный Крокодил, который
ПО НЕВСКОМУ ХОДИЛ! -
ведь тот Крокодил, как ты, конечно, знаешь, жил да был, а этот просто
жил-был. Это большая разница!
К тому же этот Крокодил ходил мало (он чаще плавал), не курил никаких
папирос (и правильно делал, это очень вредно!) и говорил только
по-крокодильски.
Словом, это был самый настоящий Крокодил, и жил он в самой настоящей
Африке, в большой реке, и, как полагается настоящему Крокодилу, всё у него
было страшное: страшный хвост и страшная голова, страшная пасть и ОЧЕНЬ
СТРАШНЫЕ ЗУБЫ! (Только лапки у него были коротенькие, но Крокодил считал,
что они СТРАШНО коротенькие.)
А самое страшное: он никогда не чистил своих ОЧЕНЬ СТРАШНЫХ ЗУБОВ: ни
перед едой, ни после еды (аппетит у него тоже был СТРАШНЫЙ!), ни утром,
перед завтраком, ни вечером, умываясь перед сном... (Умываться он, что
правда, то правда, никогда не забывал, но когда
...Закладка в соц.сетях
