Жанр: Электронное издание
tropoyu_djeyrana
...бе больно? Ты весь горишь. Может, дать
попить?
Неровно дыша и вздрагивая, веря и все еще не веря в свое спасение,
Хаятолла молча обвел глазами незнакомую комнату. Прямо перед ним, на
противоположной стене, выкрашенной простой масляной краской, выделялся на
лоскуте материи разноцветный герб нового Афганистана и висел стволом вниз
довольно потертый, немало послуживший автомат. Мальчик переместил взгляд
правее и заметил, что, кроме Олима, в комнате находился еще один мужчина,
явно знакомый Хаятолле.
«Да, он же из Департамента газовой промышленности!» — радостно
припомнил Хаятолла, с облегчением отделываясь от мрачных картин только что
пережитого ужаса. И единственным, что еще связывало его с недавним
кошмаром, оставался тот же ровный усыпляющий звук, льющийся откуда-то
сверху, от окна.
— Ты кричал, Хаятолла, звал маму, — ласково заговорил с ним Олим. —
Тебе приснилось что-то дурное? Что-нибудь страшное?
Светловолосый человек из Департамента газовой промышленности
улыбался, подбадривал.
— А вот мы его сейчас накормим как следует борщом, и все страхи
пройдут, как рукой снимет. Ел когда-нибудь настоящий украинский борщ? О,
это такое блюдо...
Хаятоллу по-прежнему занимал непонятный звук, манила и зачаровывала
его неразгаданная тайна.
— Что это жужжит? — показал он глазами на окно.
— Жужжит? Где? А! Это... — Мужчина замялся, отыскивая на родном для
Хаятоллы языке подходящее слово, но, так и не найдя его, пояснил
по-своему: — Это такая штука, чтобы в комнате было прохладно. Кондиционер.
— Кондиционер, — твердо повторил Хаятолла, будто пробовал чужое слово
на вкус.
У мужчины от удивления высоко поднялись брови. Он оглянулся на Олима
и, снова обращаясь к мальчику, по-учительски, с нажимом произнес:
— Парабеллум!
— Парабеллум, — довольно чисто выговорил Хаятолла, облизывая
пересохшие губы.
— Параллелограмм!
Хаятолла немного поразмыслил и уже без прежней уверенности, по слогам
повторил:
— Па-рал-лело-грамм...
Олим почему-то встревожился, снова провел ладонью по горячему лбу
мальчика, укоризненно покачал головой.
— Ты отдыхай, не напрягайся. Тут твои друзья и поэтому забудь обо
всем.
— Извини, Хаятолла, я не нарочно. — Светловолосый усталый человек
виновато улыбнулся. — В самом деле, нечаянно. Удивил ты меня. А меня ты
еще не забыл? Помнишь, как приходил к нам в департамент? Ты еще разыскивал
своего дядю... Тогда представиться было недосуг, так что давай знакомиться
теперь. Не возражаешь? Я друг Олима, а значит, и твой друг. Зовут Николаем
Александровичем. Николай Александрович Березин. Запомнишь?
Какая-то упорная, неотвязная мысль не давала мальчику покоя, мешала
думать и говорить. Он беспокойно огляделся, еще раз задержав взгляд на
автомате и национальном гербе.
Олим по-своему воспринял его встревоженность, склонился ниже.
— Может, и впрямь поешь? У меня остался плов, правда, холодный. Так
ведь разогреть недолго. Есть еще банка компота из ананасов. Как, Хаятолла?
А то, хочешь, — усердно исполнял он роль няньки, — позовем Людочку. Она у
нас особенная. Красивая.
— Рафик Олим, ты... видел отца?
Олим откинулся на спинку стула, исподлобья взглянул на Николая
Александровича, в замешательстве не зная, что отвечать.
— Тебе сейчас вредно волноваться, Хаятолла. И не надо. Лучше
постарайся уснуть. Поверь, когда человек спит, силы его прибывают...
— Где мой отец? — перебил его Хаятолла, и болезненная дрожь снова
прошла по его маленькому телу. — Что с ним? Бандиты... там было много
бандитов. Их перехватили, Олим?
Сквозь смуглую, цвета кофе, кожу щек мальчика проступил румянец.
Глаза, как бы подернутые матовой дымкой истощения и болезни, маслянисто
блеснули. Он поскорее отвернулся к стене, где над кроватью висел на
гвоздях старенький, с жестким ворсом коврик. Недетское чувство опасности
подсказывало мальчику, что от него что-то скрывают.
— Отца... убили?
— Нет, Хаятолла, что ты, успокойся. Он жив. — Олим твердо повторил: —
Жив. На этот раз банде удалось уйти. Ахмет-хана кто-то предупредил о
засаде, и он не стал испытывать судьбу, оставил богатый кишлак почти
нетронутым, а сам поскорее удрал на машине. Хорошо, что безвинные дехкане
не пострадали. Ведь Ахмет-хан, как ты знаешь, никого не щадит...
Мягкий бархатный голос Олима убаюкивал. Хаятолла закрыл глаза, и сон
опять подхватил исстрадавшееся, ноющее тело мальчика, словно пушинку
ветер, повлек Хаятоллу из прохладной комнаты с кондиционером в иссушенную
зноем пустыню, в уже минувшие страдания и ночь... Ему опять пригрезился
безлюдный родной кишлак, над которым обреченно, с плачем и стонами,
носились стаи летучих мышей и настырно выл чуть ли не под самым дувалом
шакал. Опять он искал и не находил у родных стен спасения от неутомимых
своих преследователей, от бед, сыпавшихся на его голову.
«Ничего, скоро настанет утро, и все пройдет», — успокаивал себя
мальчик, хотя прекрасно знал, что утра ему не дождаться; рядом бродили,
отыскивая Хаятоллу, его мучители, посланные с гор отцом. Их шаги
неотвратимо приближались, были совсем рядом...
«Мама, мне страшно!..» — взмолился Хаятолла.
«Я здесь, мой мальчик, не бойся...»
Мама стояла рядом, невидимая в темноте, ласково ворошила его вихры на
макушке, успокаивала. Пахло от нее теплом и домом, и Хаятолла прижимался к
матери все тесней.
«Видишь, я с тобой. Теперь я никуда от тебя не уйду. Успокойся, мой
мальчик. То ветер скулит во дворе, шарит в щелях. Он решил с кем-нибудь
поиграть, ведь и ветру тоже бывает иногда одиноко, вот он и ищет себе
товарища...»
«Это не ветер, мама. Ветер не ходит в сапогах и не говорит
человеческим голосом. Это они. Они пришли за мной. Это злые люди, мама».
«Полно, сынок. Спи. Хочешь, я спою тебе сказку? Когда-то ты любил мои
сказки...»
«Теперь не люблю. Я уже большой, мама. Я уже давно вырос».
«Конечно, конечно! Понимаю... Ты стал уже таким взрослым!
Совсем-совсем взрослым... Скоро и ты покинешь наш дом, как твои старшие
братья, и станешь жить самостоятельно...»
«У нас нет дома, мама, и ты об этом знаешь. У нас уже никогда больше
не будет своего дома».
«Нехорошо говоришь. Человек не может без дома. Только у бродяг не
бывает своего дома. Спи и ни о чем больше не думай...»
Хаятолла потянулся, но вместо шелковых одежд матери нащупал жесткий
ворс старенького коврика у кровати. И он услышал голоса двух знакомых
Хаятолле людей — Николая Александровича и Олима.
— ...Удалось только перехватить их «джип» с радиостанцией да еще
несколько человек, и среди них — личного повара Ахмет-хана, — приглушенным
голосом рассказывал Олим. — Не густо, конечно. Главарь держал повара «при
дворе», повсюду таскал его за собой, а в этот раз за какую-то провинность
оставил в обозе.
— Как же все-таки удалось уйти? — недоуменно спросил Березин. —
Прости, может, я чего-то недопонимаю, но мы в своем департаменте далеки от
боев, наше дело, сам знаешь — работа: газ, трубы... Они что, выскользнули
из заблокированного кишлака? Ведь когда проводится такая крупная операция,
в ней участвуют и царандой*, и подразделения ХАД**, и бойцы отрядов
НОФ***. Банда незамеченной не пройдет...
_______________
* Ц а р а н д о й — народная милиция.
** Х А Д — органы государственной безопасности ДРА.
*** Н О Ф — Национальный отечественный фронт.
Жадно ловя каждое слово, Хаятолла старательно делал вид, будто все
еще спит. К счастью, и мужчины, увлекшись беседой, ничего не замечали.
Говор их звучал спокойно, значит, они не опасались быть кем-то
услышанными.
— Да, были там и царандой, и хадовцы, — не сразу отозвался Олим, и
стул под ним скрипнул. — Но гонцы Ахмет-хана упредили его, так что
блокировать кишлак не имело смысла: он был пуст.
Олим прополоскал горло остывшим чаем, цокнул языком.
— Ахмет-хан сильный и хитрый противник. Он не доверяет никому и
ничему. Тот опальный повар, которого мы прихватили, вряд ли когда вернулся
бы к ханскому очагу; попал в немилость, значит, напрочь потерял доверие. У
хана, кроме него, еще пять таких же искусных поваров, и все они пробуют
пищу, прежде чем подадут ее на хозяйский стол. Ахмет-хан дрожит за свою
шкуру и потому никогда не пользуется дважды одним и тем же транспортом.
Если вчера он ехал на «джипе», то сегодня пересаживается на коня, а
назавтра разъезжает уже на бронетранспортере или вовсе идет пешком, как
все. Когда банда выступает, рядится в самые простые одежды, хотя обожает
роскошь и драгоценности. И держится он то в голове колонны, то в середине,
а то в хвосте и до последней минуты даже самым близким из своего окружения
не объявляет маршрута выступления...
Олим досадливо пристукнул ладонью по спинке стула.
— Всюду у него свои осведомители, доверенные люди. Есть и резервные
кишлаки с подземными ходами, где можно укрыть банду хоть в тысячу
сабель... Воображаешь? А в этот раз, когда его крепко прижали, уже висели
на хвосте, он приказал взорвать за собой гору. Сам с отрядом, конечно,
укрылся в ущелье, где его так просто не взять. Отрезал все подступы. Ну а
тех, кто не успел проскочить дорогу до взрыва, кто отстал, он даже не
вспомнит. Для него это мусор, дорожная пыль... Жаль, что эти обреченные
так и не поняли до конца, что их предали, бросили на произвол судьбы. У
одного из них, кстати, оказался гранатомет. Отбивался до последнего и
ранил моего друга, начальника пионерского лагеря Зарина. Напрасно
пострадал человек, совершенно напрасно. Ведь предупреждал же его: не ходи,
не твое это дело. Нет, не послушался...
«Ранен! Рафик Зарин ранен...» — горько вздохнул Хаятолла, живо
вспоминая пионерский лагерь под охраной сорбозов, с пулеметами в башнях по
всем четырем углам высоченного дувала.
— А если не лезть напролом и обойти завал другой дорогой, скажем, по
другому склону, — с жаром предложил Березин, не замечая при этом, как
напрягся, обрел силу его голос.
— Других дорог нет, — терпеливо, как маленькому, объяснил Олим. —
Горы. Кругом одни горы. А вертолету там сесть негде.
— Да-а...
Мужчины помолчали, должно быть, закончив разговор или собираясь с
мыслями.
«Как это нет? — заерзал Хаятолла. — Еще как есть. Неужели забыли? Или
не знают?»
— А джейраны? — наконец, не выдержав искушения, дал о себе знать
Хаятолла. От нетерпения и горячки зубы его стучали, нос трепетал, а пальцы
комкали край одеяла, которым накануне заботливо укутал его Олим.
— Что джейраны? — разом, будто по уговору, спросили мужчины.
— После банды были на горе джейраны? Ну, когда все утихло... Не
видели?
Олим пристальнее прежнего вгляделся в лицо мальчика, но было похоже,
что Хаятолла находился в ясном уме и не бредил.
— Может, кто и видел. Не знаю. Я не обращал внимания. Тогда было не
до животных, сам понимаешь. А почему тебя это интересует, Хаятолла?
— Где ходит джейран, пройдет и человек. А там джейранья тропа, почти
над пропастью. Раньше я по ней часто ходил.
— Вот как? Охотился?
— Просто смотрел. Красивые животные. Свободные. Они сами по себе, ими
никто не помыкает. А меня они совсем не боялись: привыкли. Когда Мухаммед
сказал мне про маму, я часто стал приходить на тропу. Я всех ненавидел и
хотел превратиться в джейрана...
— Какой Мухаммед? Не тот ли это несчастный чолук из твоего кишлака,
что взорвал мину? — Олим выглядел озадаченным. — Постой, постой, а где
проходит эта твоя тропа? Ты можешь ее показать?
Он сдвинул на край низкого столика тяжелую пиалу, которой была
прижата карта, разгладил сгибы, подсел на кровать к Хаятолле.
— Ну-ка, посмотрим, где это?
Мальчик с удивлением обозревал глянцевую, в некоторых местах
помеченную цветными карандашами карту, где множество тонких и толстых
линий переплетались между собой, будто паутина, и им постепенно овладела
растерянность.
— Осел я, баран безмозглый, забыл! — в сердцах ругая себя, наморщил
лоб Олим. — Откуда ты можешь знать карту?
Хаятолла вскочил на ноги.
— Я могу нарисовать, у меня память хорошая. Хотите? — Он поискал в
комнате подходящий предмет, увидел пистолетный шомпол, подхватил его
вместе с початой пачкой чая, коробкой сигарет и бруском пахучего мыла в
яркой обертке.
— Вот, это ущелье, — кладя на пол чай, принялся объяснять Хаятолла. —
Вот здесь он пробил тропу, видите, где шомпол. А тут, — мальчик поочередно
разместил по воображаемым склонам пачку сигарет и мыло, — тут и проходит
джейранья тропа. Сразу за валуном и начинается.
Мелкая испарина покрыла его лоб, к лицу прихлынула бледность, но
глаза Хаятоллы сияли возбуждением и гордостью, что вот наконец и он может
для чего-нибудь пригодиться, чем-то помочь... Однако, к его удивлению,
мужчины, ничего не разглядев в его чертеже на дощатом полу, остались
безучастны. Тогда Хаятолла принялся их тормошить.
— Да вот тут же, вот где проходит тропа, неужели не видите? —
Попеременно тыкал он пальцем то в мыльную обертку, то, захваченный
азартом, передвигал по полу шомпол. — Я по ней сам ходил, я не вру... Не
верите?
Олим легко поднял его с пола, перенес и уложил в постель, напрасно
пытаясь подоткнуть одеяло под охваченного ознобом возбуждения Хаятоллу.
— Дело не в том, пойми... — Олим был удручен не меньше Хаятоллы,
старательно подбирал слова, чтобы ненароком не обидеть мальчика. — Мы тебе
очень верим. Только без карты, настоящей карты, мы как слепые. Ведь горы
не для прогулок, душманы контролируют на подходах к своим норам все
ущелья, все перевалы. Уверен, по тропе можно пройти. Но еще никто из
сорбозов не бывал в лагере Ахмет-хана, а идти туда наугад — значит
напрасно терять людей. Теперь ты все понял?
Хаятолла снова дернулся, скулы его напряглись.
— Не надо карты. Я могу провести по тропе.
Мужчины переглянулись, и Хаятолла, угадывая их сомнение, воспрял
духом.
— Возьмите меня с собой. Умоляю: возьмите! — Упрямство и решимость
выражало его лицо, губы прыгали. — Без меня все равно вам не обойтись.
Олим грустно покачал головой.
— Я не могу тобой рисковать. Это взрослое дело, мальчик, и оставь его
нам. Твоя забота сейчас — учиться. А уж врагов мы как-нибудь одолеем и
сами.
Лучше бы он не произносил этих слов!.. Хаятолла враз как-то опал,
сник, еще больше насупился и негодующе отвернулся к стене. Ему, пуштуну,
не доверяли, оберегали, будто маленького. Позор!
Снова ласково, примирительно заговорил Березин:
— Я слышал, Хаятолла, ты хотел бы стать археологом или дорожным
мастером. Это правда?
Мальчик обиженно пожал плечами и не ответил. Лежал, вслушиваясь в
металлическое дребезжание вмонтированного вместо форточки кондиционера, и
кусал губы.
— Я мог бы тебе помочь, у меня немало друзей среди археологов. Есть и
знакомые дорожники. Да и в департаменте нашлась бы для тебя работа.
Хочешь?
— Я хочу... — медленно, будто через силу проговорил Хаятолла, —
видеть отца. Почему меня не пускают? Я хочу спросить у него: зачем он так
сделал? Скажи, Олим, зачем? И почему ты не хочешь взять меня с собой?
Олим и сам нервничал, хотя вовсю старался казаться спокойным, не
давал воли раздражению.
— С чего ты взял, будто я не хочу? Просто я обязан, пока ты остался
один, заботиться о тебе, опекать. Ты же знаешь, человеку нельзя оставаться
одному. И не надо упорствовать, иначе я могу рассердиться.
— А Зарин — он что, зря подставлял свою голову? — почти выкрикнул
Хаятолла.
— Значит, ты и это слышал? — Олим опустил руки, которыми все еще
безуспешно пытался укрыть мальчика потеплей. — Это нехорошо, скверно —
подслушивать взрослые разговоры. Я тобой недоволен.
— Ну Олим...
— Если что-нибудь можно сделать, если мне разрешат, я обещаю, что
возьму тебя на операцию. Договорились?
Хаятолла поспешно кивнул, опасаясь, как бы Олим не передумал, под
каким-нибудь предлогом не отказался от своих слов.
— Только ты потерпи. Такие дела сгоряча не решают. Ты меня слышишь?
Сегодня отдыхай, а к утру что-нибудь прояснится.
Липкой смолой для Хаятоллы тянулись остаток дня и долгая-предолгая
ночь в тесной комнате Олима, куда сквозь двойные стекла не проникали ни
звуки далеких выстрелов, ни ночные крики цикад... Вскоре после разговора,
почти насильно накормив Хаятоллу, мужчины ушли, оставив мальчика наедине с
его бесконечными, тягостными думами.
Уже перед рассветом Хаятоллу, так и не сомкнувшего глаз, прошиб
холодный пот. «Как же это я сразу не вспомнил? — отчаянно ругал он себя. —
Ведь тропа заминирована, я сам видел, как бандиты ставили мины, целых пять
штук. А без меня их никто не найдет...»
Еще медленней, еще невыносимей потянулись минуты. Порою Хаятолле
казалось, что все уже давно ушли расправляться с бандой, а его бросили,
чтобы не обременять себя лишней обузой. Ушли, совершенно не ведая, что их
ждет на тропе...
Мальчик бросился к двери, но она оказалась запертой, не поддавалась.
Он метнулся к окну. Однако оно тоже было запечатано наглухо, и стекла, за
которыми виделась пыль и несколько дохлых сухих насекомых, слегка звенели
от неустанной работы кондиционера, нагнетавшего в жилище Олима живительную
прохладу.
— Выпустите меня отсюда! — забарабанил Хаятолла по двери. —
Немедленно выпустите меня, или я разобью дверь.
Он по-кошачьи быстро прыгнул назад, к низенькому столику, подхватил
его за ножки, намереваясь вышибить им доски, но дверь сама, будто по
волшебству, распахнулась, и на пороге, высвеченный солнцем, предстал перед
ним Олим.
— Зачем ты оставил меня одного? Зачем? — с плачем бросился к нему
мальчик. — Я думал, вы все ушли...
— Немедленно вытри слезы и перестань хныкать! — не на шутку
рассердился Олим. — Тоже мне, пахлавон. Сердце у тебя в груди или глина?
Хаятолла чуть ли не до крови прикусил нижнюю губу, старательно
показывая, что слез больше нет и он не плачет.
— Вот и хорошо. Встречай-ка лучше гостя.
Олим уступил дорогу, и следом за ним в комнату вошел, скрипя
новенькими ремнями портупеи и кожей высоких ботинок на шнурках, военный,
чем-то неуловимо похожий на Олима. Хаятолла в изумлении открыл рот.
— Салам алейкум! Давай твою руку, герой, — поздоровался вошедший. —
Меня зовут Рашидом. Я командир оперативного батальона ХАД. Наслышан о
твоих подвигах. Молодец! Не страшно было?
Храбрясь перед взрослыми, испытывая жгучий стыд за невольные слезы,
Хаятолла покруче выпятил грудь, а губы сами собой произнесли:
— Страшно...
— Молодец, что не соврал, — хохотнул довольный Рашид. — Не страшно
одному бревну, так ведь оно — деревянное. Ну что, готов идти с нами? Не
испугаешься или будешь дрожать, как овечий хвост?
Хаятолла еще только собирался ответить, как Рашид его опередил,
весело рассмеялся:
— Ну, ну, будет, не сердись. Я и забыл, что ты пуштун. А пуштуны с
рождения ничего не боятся. Ведь верно?
Гордый, что с ним разговаривают, как со взрослым, что ему доверяют,
мальчик зачарованно, с любовью и благодарностью смотрел то на Олима, то на
Рашида. Теперь он разгадал, какое между ними двоими сходство: во-первых,
усы, одинаково черные, густые, во-вторых, голоса — добрые и правдивые. Уж
в чем-чем, а в голосах Хаятолла разбирался не хуже, чем в оружии, и это
умение еще ни разу его не подвело.
— Словом, так, — отрезал Рашид, меняясь на глазах. — Времени нельзя
терять ни минуты, и поэтому мы решили взять тебя с собой. Если промедлим,
Ахмет-хан сменит базу, и установить новое его место будет куда трудней.
Тебя, Хаятолла, предупреждаю: никаких глупостей, никакого баловства. С
этой минуты ты становишься сыном батальона и потому обязан беспрекословно
подчиняться мне как командиру. Ты все понял?
Хаятолла затаил дыхание, молча кивнул, готовый в доказательство
немедленно исполнить любое приказание командира. Рашид слегка качнулся на
носках своих добротных, оснащенных толстенной подошвой, солдатских
башмаков.
— Запомни: от меня не отставать ни на шаг. Когда выйдем на банду,
сидеть там, где укажу, и носа из укрытия не высовывать. С оружием тоже не
шутить, применять только в крайнем случае, при необходимости. Рафик Олим,
вручите бойцу оружие...
Олим с улыбкой и одобрением протянул Хаятолле пистолет и две запасные
обоймы. Мальчик тотчас узнал в нем тот самый, с которым еще недавно
пробирался в уездный городок Шибирган.
— Спасибо!
— Не надо благодарить, — остановил его Олим и торжественно произнес:
— Пусть оно служит тебе на пользу революции. Помни: и ты ее защищаешь. Да,
вот еще что... — Олим расстегнул ворот рубашки, снял с шеи подаренный
Хаятоллой амулет. — Возьми. Теперь он тебе нужнее...
— Да поможет нам аллах! — молитвенно провозгласил Рашид и первым
решительно вышел из комнаты.
Внизу, у дома, укрытый в густой тени деревьев губернаторского сада,
их ждал наготове «джип» с широкоскулым, каменнолицым шофером за рулем. Все
трое уселись, и машина, выныривая из нежной зелени листвы, помчалась в
батальон, вздымая вдоль узкой улочки нещадно летящую пыль.
За металлическими воротами, в которые вскоре уперся пышущий жаром
капот, тоже кипело движение и чувствовался общий азарт: под дощатым
навесом, кое-как защищавшим от солнца, гремели кости и слышался стук фишек
— сорбозы сражались в шеш-беш.
С появлением Рашида бойцы батальона ловко разобрались в две шеренги,
замерли по стойке «смирно» — носки взрозь, руки цепко обхватили оружие...
И никто из них, только что веселых, не усмехнулся, глядя на важно
вышагивающего рядом с командиром подростка с торчащим из-под рубашки
пистолетом, не сказал обидного слова.
Тут же, на площадке перед ослепительно белым зданием, украшенным
броским плакатом с витиеватой арабской вязью, ревел мотором и выбрасывал
синий удушливый дым обшарпанный бронетранспортер. Подсадив Хаятоллу, Рашид
в мгновение ока забрался в люк у башни с пулеметом и махнул водителю:
вперед!
Еще не веря, что его взяли на настоящую операцию, Хаятолла сидел
тихо, смиренно, как не сидел даже на уроках муллы, боялся и кашлянуть,
чтобы прочистить попавшую в горло пыль. Плечом он упирался в плечо Олима,
устало прикрывшего глаза, и блаженно улыбался чему-то, считая себя
человеком везучим и, безусловно, счастливым.
На бездорожье, куда вскоре свернул с накатанного шоссе их БТР,
тяжелую машину бросало из стороны в сторону: пыль, и без того густая,
теперь и вовсе лезла во все щели, погрузив железное нутро кузова в
полумрак. Но одиночества Хаятолла не ощущал: рядом, надвинув каски чуть не
на брови, покачивались и кланялись рытвинам бойцы батальона Рашида, и
мальчику было спокойно среди них, даже по-особому уютно и надежно. И то,
что они не проявляли нетерпения или страха, и в него самого вселяло
невиданную прежде уверенность, немалый восторг и безотчетное ликование. Он
уже представлял, как, прибыв на место, поведет батальон заповедной,
известной только ему джейраньей тропой, как укажет минерам, где запрятан
смертоносный груз, как...
«Мины! — вдруг осенило его. — Ведь я же ничего не сказал Рашиду о
минах!»
Он встрепенулся, привстал на ящик с гранатами, чтобы от него
докарабкаться к люку и предупредить командира. Однако Олим был начеку и
ухватил Хаятоллу за ногу, едва тот поднялся.
— Бандиты на тропе заложили взрывчатку! — горячо, стараясь
перекричать мощный рев двигателя, заговорил он в самое ухо Олима. — Я
только сейчас вспомнил про мины. Джейраны обходят их стороной, потому что
чуют, а другой кто наступит...
— Сиди и не дергайся, а тряхнет на колдобине — и свернешь себе шею, —
прижал его к сиденью Олим. — Это известный прием бандитов, будь уверен,
Рашид о нем знает. Потому бандиты и боятся Рашида, что командир он умелый,
недаром и назначили за его голову сто тысяч афгани.
Теперь Хаятолла окончательно успокоился и полностью отдался во власть
дороги, какой бы неудобной она ни была. И только жажда временами
напоминала о себе, но спросить воды Хаятолла постеснялся.
Под колесами тем временем что-то заскрежетало: видимо, БТР наполз
днищем на камень.
— Приехали! — прокричал с высоты башни Рашид. — Вылезай. Дальше
пешком.
Идущие следом машины тоже застопорили ход, из них один за другим
выскакивали бойцы, отряхивались от тяжелой лёссовой пыли, сплошь
покрывавшей их одежду и лица.
Предусмотрительно, еще в пути выслав большую часть бойцов в обход
горных склонов, а сам демонстрируя будто бы случайное появление машин на
виду у врага, Рашид не то чтобы не проявлял никаких признаков
беспокойства, но и, наоборот, был возбужден и весел. Словно проводя
обычное ученье, он дождался, когда все разобрались и построились, и
объвил:
— Задача остается прежней: банда должна быть ликвидирована или
захвачена в плен. Никто не должен уйти. Ясно всем? Минеры — вперед!
Хаятолла, веди.
Мальчик не без труда разглядел со столь далекого расстояния начало
звериной тропы у подножия, указал на нее командиру:
— Сразу за валуном — первая мина, — предупредил он. — Всего их пять.
— Ясно, — кивнул Рашид. — Нас наверняка уже заметили и приготовились,
ждут, — обернулся командир к Олиму. — Тем лучше. Сил у нас хватит. Не
справимся сами, шоурави придут на подмогу, они предупреждены и держат
связь. — Для контроля и собственной уверенности Рашид включил портативную
рацию, назвал пароль и получил ответный отзыв. — Все в порядке. Держаться
за валунами. Пошли!
Не дожидаясь, пока его подсте
...Закладка в соц.сетях
