Жанр: Электронное издание
@mojdomnakolyosah_v1986_rev00
...зом примостилось уютное
гнёздышко. Голубь не умел летать. Он только слушал, звуки тоненько
доносились с деревьев, когда шелестела листва, еле улавливались в порывах
ветра, в летней тёплой капели дождя и неистовым хором, громким и
повторяющимся, как ухо, возникали в серебристом колоколе граммофона.
Малыш слушал. Иногда под плавную мелодию пытался расправлять ещё
неокрепшие крылья. А однажды раздалась такая песня:
— Летите, голуби,летите!
И много-много голубей вдруг взвилось в небо. Они вылетала из окон, и
подъездов, и ворот, их выпускали прямо на улице подростки, и только этот
малыш обеспокоенно слушал мелодию, не зная, что ему делать.
— Летите, голуби, летите! — снова раздалось в граммофоне, и он, вдруг
вместе с другими юнцами неумело замахав крыльями, взлетел и упал на
ступеньки цирка.
Здесь я и нашла его.
Оп почувствовал себя в моей ладони, как в гнезде, а вскоре, на пипетку,
которой я закапывала ему корм, голубёнок стал смотреть как на клюв мамы. Шли
дни. На прозрачных крылышках уже росли маховые перья, но он по-прежнему
ловил капли из пипетки, не обращая внимания на рассыпанный рядом с ним корм.
Я постукивала пальцем, подражая клюву. А он ждал пипетку.
"Кого же взять в учителя? — думала я. — Грач? Он боевой и слишком
чёрный. Ворона любопытна". С особым вниманием я приглядывалась к птенцам. И
вот учитель найден: воробей, но не один, а целая стайка. Брошу корочку хлеба
или горсть зёрен, слетаются невелички. Схватит воробьиха зернышко и тотчас
отдаёт его желторотому сыну, толстому и пискливому, что скачет неустанно за
ней.
Вот я и посадила голубя подле зерна. Первое время воробьи боялись его.
Прыгают вокруг да около, а клевать боятся. Дня через два привыкли к соседу и
ну клевать! С ними голубёнок стал тоже поклёвывать. Так он научился кушать.
Когда же он оперился и повзрослел, заметила я в его поведении странность:
как услышит музыку, так начинает охорашиваться и кивать головкой.
"Музыкальный голубь", — называли его теперь все.
Подрастёт Гулька и обязательно станет работать с морским львом. Я уже
заранее вижу, как на большой мяч, расписанный художником под глобус, полетит
уверенно белый голубь, Гулька. Его вместе с земным шаром-мячом возьмёт на
нос морской лев и понесёт бережно по арене цирка. Когда же весь зрительный
зал зааплодирует и морской лев тоже вместе со всеми захлопает ластами, я
обращусь к нему с вопросом:
— Скажи, пожалуйста, кому же это ты аплодируешь? Себе?
— Нет, — мотнёт головой морской лев. — Нет, — и, нежно прикоснувшись
к голубю, сделает вид, что целует Гульку.
Конечно! Он целует белого голубя — Гульку, так уверенно сидящего на
Земном шаре.
ЧУЖАЯ ЛОШАДЬ
Когда-то очень давно, быть может, полтораста лет назад, были конные
цирки. Только лошади. Лошади — целая конюшня, умеющая, как стёклышки в
калейдоскопе, перестраиваться в разные мозаичные картинки: то шахматная
доска из чёрно-белых лошадей, то плавная линия золотистых скакунов. Лошадь и
наездница, лошадь и колесница, лошадь и жокей и просто сама лошадь на
вращающемся кругу, белая, словно из мрамора, живая скульптура. Конный цирк!
Это было, наверное, очень красиво. Да и теперь в любой программе цирка можно
встретить это удивительное, грациозное животное.
Я всегда испытываю чувство робости и быть может, вины перед этим
животным, потому что в нашей семье Дуровых оно всегда почему-то было не
главным, а скорее, подспорным для работы. Ведь все цирковые конюшни, где
теперь стоят слоны, ревут тигры или плещутся морские львы, начались с
лошади. И словно в подтверждение её прав, хозяйке положения в цирке --
лошади — отведены на конюшне специальные станки-стойла.
Я люблю, проходя мимо, следить, как совершают туалет лошадям. Каждой
по-своему: лошади, на которой работают жокеи, — короткая стрижка гривы,
лошади же, которая идёт в джигитовку, гриву расчёсывают и заплетают косички:
на гриве мелкие, а на хвосте потолще, чтобы потом волнистый водопад конских
волос стремительно проносился перед зрителем. Иногда я смотрю, как лошади
для верховой езды плотно затягивают ноги повязкой, и они тотчас напоминают
ноги балерины.
Лошадь верна и привязчива, как собака, только преисполнена собственного
достоинства: она всегда остается сама собой. Её умные глаза, слишком много
вбирая в себя, умеют говорить. Вот я вижу, как она озирается на меня, словно
вопрошая:
— Что тебе здесь, в конюшне, нужно? Кто ты? Друг?
— Да!
И этот разумный глаз говорит со мной долго-долго. Шерсть у неё
клочковатая, выжженное тавро кажется стёршимся — лошадь старая.
У неё очень добрый хозяин — второй Манжели. Второй потому, что его отец
начал родословную дрессировщиков лошадей. Второй Манжели не молод, и рядом с
ним его сын и внучка.
— Она давно у вас? — спрашиваю я Манжели, показывая на полюбившуюся
мне старую лошадь.
— Не она, а он. Мой замечательный Павлин. Он помнит меня таким, как
сейчас мой сын. Ему нельзя уже работать. Слишком стар Павлин, но я не могу
расстаться. Если бы я мог найти табун, чтобы выпустить его на волю, но это
несбыточно и невозможно. Кому нужна старая лошадь? Вы же знаете, что старое
в действующих цирках всё убирают и списывают.
— Списать же можно только вещи, а это живое существо, — изумилась я.
— Для бумаги неважно, главное, освободится место для другой, молодой,
здоровой, нужной для работы. Павлин же дорог мне. Если бы животным-артистам
полагались пенсии, то, поверьте мне, он получил бы самую высокую. 30 лет
рабочего стажа.
Вечером я из-за кулис смотрю "Бахчисарайскую легенду" — пантомима-балет
и лошади — и сразу нахожу Павлина. Преисполненный благородства, гордый в
своей стати (все его старческие недостатки прикрыты бутафорией: на крупе
попона, завитая грива, расчёсанный и вымытый хвост), белый Павлин,
склоненный на колено перед Марией, мне кажется прекрасным. Я любуюсь им и не
замечаю грозных, трагических событий, происходящих на арене; я думаю о
чудесном отношении дрессировщика к его состарившемуся четвероногому другу.
Лошадь пьёт яйца и ест провёрнутый через мясорубку овёс с тёртой
морковью. Павлину нечем пережёвывать пищу, и поэтому ему готовят то кашицы,
то пойло.
Добрые дрессировщики есть, я встречаю их в цирках — Анисимов,
Манжели — и по кавалькадам лошадей, идущих с вокзала, всегда узнаю об их
приезде. Впереди молодые, норовистые скакуны, а дальше с привалами идут
ветераны.
Мне дороги эти привалы на незнакомых улочках любого города. Здесь, в
похлопывании руки дрессировщика, как бы передающей спокойствие гулко
бьющемуся сердцу старой лошади, угадываешь всю его доброту и чуткость.
А впрочем, она проявляется во всём. Во всём, это значит: в неволе найти
частичку радости, помогающей забыть неволю, сделать клетку лесом, а бассейн
морем, найти для лошади в городе поле и речку и повести цирковую конюшню на
заре, пока город дремлет, купаться, чтобы вечером этот восторг, которым
наполнены глаза животного, был передан зрителям.
О, как хочется показывать только настоящее, доброе! Это в заставляет,
наверное, нас импровизировать, выдумывать, надеясь подарить нечаянную
радость своим четвероногим артистам.
После премьеры "Бахчисарайской легенды" цирковой двор в Туле напоминал
ипподром перед состязанием. Лошади, лошади, лошади одна за другой выходили
во двор, ведомые на поводу босоногими седоками-наездниками. Волнение
цокающих копыт передавалось любому существу. Проснулись мои морские львы,
ухал, вздыхал перед бассейном невыспавшийся морж, и разговаривал в своей
клетке грач.
Я вышла во двор. Мглисто, ещё не проклюнувшееся утро еле-еле выводило
чёткость силуэтов лошадей с седоками.
— Борис Павлович! — наугад прокричала я. — Доброе утро!
— Скорее, ещё ночь! — донеслось от самых ворот. — Не сердитесь, что
подняли ваших морских, ведь речка здесь рядом с цирком. Прошлые гастроли
были для моих такой радостью, два раза в неделю купанье. Вот и спешим успеть
до шести утра, пока не проснулся город.
Я слышу скрежет открывающихся тяжёлых железных ворот, и целая кавалькада
цирковых лошадей, словно в театре теней, проплывает на сумеречном фоне
искать свою частичку радости.
Я возвращаюсь к своим животным и думаю, думаю, чем же мне сегодня
доставить им радость. Даже городская река для моих морских животных
недоступна. Какая там вода? Быть может, опасная для их здоровья, да и лев
или морж, конечно, не лошадь, имеющая уздечку. Нет, я лучше сделаю им
морскую воду. Разведу морскую соль и из пожарного брандспойта устрою шторм,
где будут волны и брызги, мириады мельчайших брызг, из-за которых не станет
видно ни клетки, ни потолка, ни окна, сквозь которое уже забрезжило утро.
Я принимаюсь за работу. Глаза львов, миндалевидные, ясные, круглые,
удивлённые глаза моржа неотступно следуют за любым моим движением.
— Лошади купаются на речке, мы же в море у нашей печки, — приговариваю
я, включая подогрев воды.
Мне грустно оттого, что я так мало сегодня могу сделать для своих
питомцев, и я понемногу начинаю себя уговаривать, словно оправдываясь.
Иногда ведь поиски радости оборачиваются бедой. Вот было же, теперь уж не
помню, в каком цирке, в каком городе, повёл на купание конюшню Борис
Павлович Манжели, и вдруг беда. Река, запруженная металлоломом, подстерегла
красавца Павлина, разрезав точёную ногу до сухожилия. Белое лицо Манжели и
яркая кровь на белой ноге седого рысака Павлина. Я бросила тогда свой отсек
со львами и моржом и побежала за цирк в поисках травы. Где она, эта
неприметная цветущая шапочка жёлтых невзрачных цветов тысячелистника.
Народное средство! Так останавливали кровь на ранах. Скорее, скорее
помочь — твердила себе я тогда. И зажав в ладони не букет, а лекарство, я
побежала к Павлину. На ногу лошади были наложены резиновые жгуты, а кровь
всё шла и шла. Печальный глаз лошади с поникшими старческими ресницами
словно застыл.
— Борис Павлович, вот! — протянула я Манжели тысячелистник.
— Что это? Мне не до шуток. Как я виноват, вот уж действительно, не
зная броду... — он горестно махнул рукой и прижался лбом к ещё крутой шее
старой лошади.
— Тысячелистник надо заварить, и тотчас остановит кровь, — убеждала я
дрессировщика. — Попробуйте, ну, пожалуйста.
Не доверяя и волнуясь, Манжели осторожно накладывает перевязь на рану.
Идут секунды, трудные минуты ожидания, и струйка крови, превратившись в
пульсирующую капель, вдруг затихает. Потом приезжают ветеринары, меня хвалят
за сообразительность и ещё за то, что я помогла чужой лошади, а мне
становится от этого неловко и обидно. И только сам Борис Павлович, понимая
это, говорит:
— Почему чужая лошадь? Мы же под одним куполом цирка работаем! Спасибо,
дружок, за помощь, такой букет цветов мы с Павлином запомним навсегда.
Я улыбаюсь и говорю:
— А мои морские львы и морж хотят сделать Павлину подарок. Право, этот
подарок сейчас ему очень необходим. Морская соль в ванночках поможет
затянуть рану.
— Правильно! — заключает ветеринар.
Проходят дни, и вот снова в прожекторе, отливая голубизной, склоняется
белая лошадь перед артисткой, играющей роль Марии, моя лошадь, потому что
она тоже отдаёт свою жизнь цирковому манежу.
Я вспоминаю этот случай и начинаю волноваться. А вдруг сейчас здесь, в
Туле, произойдёт непредвиденное, и я не смогу сквозь заасфальтированные
дороги перед цирком найти росток простенького тысячелистника. Что тогда?
Тогда на помощь придут другие артисты, которых в цирке много-много. Я это
знаю и верю в друзей.
УСЫНОВЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Я молча сидела в кабинете директора цирка. Предстоял неприятный
разговор.
— Что вчера произошло в гостинице, быть может, вы объясните?
— Ничего!
— Ах, ничего! По-вашему, ничего. А вот дежурная мне позвонила и просила
вас немедленно выселить! Вы уже, кроме животных, стали заниматься, говорят,
насекомыми. Кого же вы успели занести?
— Извините меня, это белые маленькие мучные червячки. У меня просто
плохой ящик, нужно было сделать его из мелкой сетки. Они и расползлись по
комнате. Это очень удобный корм для птиц и обезьян.
— Да-да, конечно, но не просить же мне вашу обезьянку и птиц объяснять
каждому постояльцу гостиницы цирка, что черви — удобство. Вы соображаете,
что люди тоже хотят покоя и удобства. Вот поэтому я вынужден на дверях
проходной повесить объявление:
В связи с выездом артистки Дуровой
Минский цирк прекращает принимать
подарки в качестве животных и птиц.
Пожалуйста, работайте, живите, но для всех — вас в Минске нет. Станьте хоть
на время инкогнито. В противном случае вам придётся действительно покинуть
Минск. Кто вам положен по штату? Морские львы и моржи. А посмотришь со
стороны: чем морские львы и моржи обросли? Обезьянка, еноты, какие-то
индюки, куры, кошки, собаки, ворона. Ну сколько же можно, так мы до мух и
пауков дойдём, не говоря о червяках, которые полонили гостиницу. Вы даёте
мне слово, что перестанете быть этим, как его, Дедом Морозом. Даёте?!
— Да! — прошептала я и, понурив голову, простилась с директором. --
Да! Больше мне никто не нужен. Никто.
И в тот же день у меня снова появилось два незаконных члена семьи:
лисичка Дымка и щенок, которого я встретила на Комаровском рынке.
Среди рядов сновал маленький, беспечный и очень жалкий щенок. Он
приглядывался к каждому, заглядывал в лица, подбегал к сумкам, принюхиваясь,
а что же там есть вкусного, и наконец из всех людей выбрал меня и за мной
поплёлся. К моей сумке он тоже прильнул носом, и наконец я не выдержала,
схватила в варежку кусок сухой колбасы, разморозила его и протянула щенку.
Урча, он съел колбасу, уставился на меня чёрными глазами и забавной
мордочкой, где громоздилось одно стоячее ухо вверх, а другое ещё болталось
опущенным вниз, как флажок. "Забавный щенок", — подумала я и пошла к
троллейбусу. Щенок побрёл за мной. Я остановилась на остановке, вот уже мой
троллейбус, а щенок стоит рядом. Я решила подождать, вдруг хозяин очутится
где-то неподалёку и щенок, конечно, убежит к нему. Я стояла 10 — 15 — 20
минут, а хозяина нет. "Что же делать?" — подумала я. И пошла к цирку.
Щенок — за мной. А когда я вошла в цирк, я услышала за дверью, как он
жалобно заскулил. Я вовсе не рассчитывала брать в свой аттракцион собаку и
не желала дрессировать их, потому что их так много в цирке и столько их у
моего отца, а было ещё больше у дедушки. Что же делать? Потом дала же я
слово. Но щенок упрямо сидел передо мной. Пришлось взять его.
Взяла щенка, вымыла, оказался он неказистым и смешным, с
хвостом-крючком, но с очень задорным, весёлым характером. Как же его
назвать? Я ведь долго колебалась, решаясь сказать "нет", да и река, которую
мы переходили, называлась "Нарочь", так получилось "Нерочка".
Щенок попал в большое общество. Рядом копошились еноты Тяпа да Ляпа и
Мишка со своей нянькой Кисолью, а ещё подальше от него — очень похожее на
собачку существо с рыжим хвостом, с двумя стоящими очень красивыми чёрными
ушками и мордочкой острой и приятной. Но это существо, похожее на собаку,
увидев его, вдруг ощетинилось и стало тявкать. Но откуда же мог знать щенок,
что рядом в клетке сидел мой живой воротник — лисичка Дымка, подарок,
полученный утром до разговора с директором.
Где же мне их теперь прятать, чтобы она стали для всех невидимыми?
Дымку-лисицу в гостинице. Буду проходить с ней, надев её, как воротник.
Может быть, в тёмном холле у дежурной никто и не заметит, что воротник
живой.
Так я и сделала. Надев себе на шею Дымку, придерживая её за четыре лапы
и пряча щенка в сумке, я храбро двинулась в гостиницу.
— Ключ от моего номера, будьте любезны.
— Одну минутку! — дежурная сквозь очки взглянула на меня, и вдруг лицо
её просияло: — О, как мило. Просто великолепно. Гораздо интереснее с
головкой и лапами. Чудесный воротник! Какая выделка! Рыжая лисица, а
смотрится лучше моей чернобурки. Поглядите, как мне изуродовали зимнее
пальто.
— Извините меня, но я очень тороплюсь.
— Одну секунду, секундочку, я хочу сравнить. Я долго вас не задержу.
"Только этого мне не хватало", — пронеслось у меня в голове. Дальше
началось невообразимое. Дымка вздрогнула и моментально вцепилась в пальто
дежурной. Услышав победное тявканье лисицы, мгновенно откликнулся из сумки
щенок...
Потом опять разговор с директором.
— Так-с. У вас уже и пальто стало кусаться, а сумки рычат. Придётся,
кажется, вызвать комиссию и положить этим безобразиям конец.
Теперь я со страхом за разросшуюся свою звериную семью ждала комиссию.
За Дымку я не волновалась. Она была очень красива, а вот щенок...
Он стал расти, но по-прежнему оставался неказистым. Если бы заранее
знать о приезде грозной комиссии, то всё было бы по-другому; в моём
представлении рисовалась картина, как я преподнесу комиссии Нерочку и Дымку.
Я попрошу кого-нибудь из ребят на глазах у всей комиссии сделать мне
подарок. Ведь отказаться будет неловко, и тогда все примут щенка и лисицу
как должное.
Я приучала Нерочку исподволь к работе на манеже, делая из неё
традиционный дуровский номер — "Собака-математик", а милая рыжая Дымочка
так и вошла в программу как хитрый заместитель моржа.
Между львами и моржом есть пауза. Одна клетка уезжает с манежа, а другая
вкатывается. Вот тут-то и будет роль Дымке.
Выйдет ко мне клоун и скажет:
— Я морж!
— Ну какой же вы морж!
— Сухопутный! Хочу рыбы, не дадите? Не верите, ну и не надо! Попрошу
своего заместителя наловить! — Клоун вытащит из-за пазухи лисицу, нагнётся
к ней и будет делать вид что лисица ему шепчет, а Дымка в это время просто
ласково облизывает его шапку над ухом, потому что к полям прилеплен кусочек
конфеты.
— А, договорились! Если ты не поймаешь, то я буду ловить сам, а чтобы я
не замёрз, ты меня согреешь! Что ж, пойдём на Свислочь-реку! — И, надев
Дымку на плечи, клоун смешно зашагает к занавесу.
С Дымкой хорошо, гораздо проще, чем с неуклюжим щенком. Ничего ие
остаётся, как инсценировать подарок для комиссии.
Настал этот серьёзный момент. Комиссия принимает работу моих питомцев, и
вдруг в самый разгар представления с громким лаем перелетает через барьер
Нерочка, за ней падает мальчик и второй толстяк, перелезая через барьер,
начинает речь:
— Тётя Наташа, там нас долго охранники в цирк не пускали...
— Замолчи! Не знаешь, что говорить, так молчи. Я учил, как надо. Вот мы
вам от науки хотим сделать подарок. Сначала его должны были в космос
пустить. Но у него одно ухо лежачее. Он не подошёл, тогда мы решили его вам.
Я всё сказал! Ух, и дала же она нам, рвётся к вам, прямо не удержать. Во,
какие мозоли натёр! — показал он мне свои покрасневшие ладони.
Комиссия всё поняла, наблюдая торжественных ребят и довольную, что снова
рядом со своей хозяйкой, собаку.
"Подарок" разрешили взять, и только режиссёр, недовольно покачивая
головой, запальчиво проговорил:
— Для дома, не для цирка. Иначе я не согласен. Все животные как на
подбор, и вдруг чертополох какой-то — щенок без рода и племени.
— Нет, нет, он породистый, он — собака, — заступились ребята за
Нерочку.
— Какая порода? — переспросил режиссёр.
Тут вмешалась я, припомнив Комаровский рынок, откуда пришла Нерочка,
ответила:
— Комаровская гончая!
— Тут половина Комаровских рыночных, — пояснил смеясь директор
цирка. — Ладно, но это последнее, что разрешено Дуровой в моём цирке. Лучше
объясните ей, что думать надо головой, а не сердцем. Если она это поймёт, то
получится аттракцион, а не зооуголок или пункт по приёму бездомных кошек и
собак.
Директор был озабочен, но снисходителен и добр, простив мне в глубине
души огромный прирост населения моей не положенной по штату семьи. Он только
потребовал письменного доказательства, что больше никто не проникнет в стены
его цирка.
Чувствуя сама, что злоупотреблять директорской добротой нельзя — ведь и
так он разрешил, чтобы мой живой воротник — лисица Дымка и непородистая
гончая с Комаровского рынка обрели узаконенное существование в стенах
цирка, — я написала:
"Усыновление животных и птиц прекращаю!
Честное слово!"
КАКИЕ БЕРЕГА МНЕ ПРИШЛОСЬ УВИДЕТЬ,
ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ СВОЙ АТТРАКЦИОН
Я стою на берегу Свислочи. Невдалеке виднеется небольшой мост, а за ним
уже одетые в цемент откосы превращают реку в величавое видение, чем-то
схожее в разливе с берегами Невы. Минск, Волгоград, Ленинград,
Севастополь — они разные, эти города, но есть в них то, что роднит и
связывает навсегда.
Я стою на берегу Свислочи и думаю об этом. Передо мной цирк, а через
реку детский парк. Я пишу для детей книги. Вот они в парке, мои искренние и
чуткие читатели. Гляжу на них: ведь здесь, в цирке, я не случайно нахожусь,
мне хочется создать для них аттракцион и рассказать о труде и напряжении, о
вдохновении и терзаниях, вложенных в эту работу. Аттракцион называется
"Морские львы и морж".
Глазами слежу за течением. Реке когда-то уже довелось познакомиться с
морскими львами, она здесь приняла их в свои воды. Это было в 1941 году.
Враг подступал к Минску. Рвались бомбы. Город с каждым часом всё больше
походил на разъярённый костёр. Под любой крышей свивала себе гнездо трагедия
гибели. Была война.
В цирке старый дрессировщик Исидор Брок с болью и со слезами расставался
со своей работой. Он не хотел видеть львов бездыханными и, зная, что нельзя
их спасти, решил доверить морских львов реке Свислочь.
...Зелёная заводь, серо-голубой отблеск у гранита — течёт Свислочь, а я
не отрываю глаз от её вод. Где они, эти львы? Их тайна принадлежит Свислочи.
Но моя мечта будет осуществлена на её берегу в храме циркового искусства --
Минском цирке.
Спустя десять лет я вернулась в искусство дрессировки. Я знала, что это
случится. Меня влекло к дому-цирку, где я родилась, но хотелось ещё раз
подумать и всё взвесить, ввести то новое, чего ещё не было на манеже.
Я отправилась в Севастополь на биологическую станцию им.Ковалевского.
Мелодия, дети, город — всего три слова в записной книжке.
Мы приехали в Севастополь в раннюю нору его умывания. Влажные зебры
переходов строго следили за каждым шагом, мне же хотелось, нарушая все
правила движения переходов, бороздить улицы как попало, слишком не верилось,
что это явь, что город, возродившийся из пепла, белый, как постамент, щедрый
и строгий в ансамбле, так молод своими постройками и так мудр своим
героическим сердцем.
Хотелось скорее увидеть Севастополь, понять его и постичь. Он глубок в
своей душевности, заимствованной берегами у тёплого Чёрного моря. Я
задумчиво гляжу на море. Оно спокойно дышит, изредка поеживаясь от
сползающего тумана. Светает, и чайки с неистовством разрывают последнюю
неясность очертаний. Море вспыхивает и, быстро вбирая в себя солнце,
становится сапфиром, вправленным в гранит у причала, где я стою.
На Севастополь по командировке положено всего три дня. Невольно
вспоминаю лесничего с Алтая. Он говорил: "Судить о лесе, хорош ли он, нужно
не по дебрям таёжным да великанам деревьям, а по их поросли. Вечен корень,
дающий крепкие новые побеги".
Да, я пишу для детей. Сегодня во Дворце пионеров я увижу их. Но пока я
хочу побывать в море, подсмотреть его живые тайны. Мне не требуются маска и
акваланг, всё это заменит путеводитель биологической станции
им.Ковалевского.
Станция! Самая настоящая, с сутолокой ожидающих, только не посадки в
вагоны, а осмотра аквариума, станция, откуда отправляются учёные изучать
жизнь моря. У Чёрного моря свои законы, и, чтобы справедливо править им,
нужно знать, как дышит рыба в воде и что ей море готовит в обед и в ужин,
какие миграции, или по-нашему, по-человечески, какие заплывы, совершают
рыбы. Здесь много открыли ребусов, сочинённых природой, открыли для того,
чтобы обитатели моря радовались жизни, которую им старается продлить
человек. Но пока осмотр аквариума. Диковинные рыбы, пышные и колючие их
имена: акула, катран, камбала-калкан, глосса, ёрш, осётр, скорпион, ошибень,
пикша.
Пусть аквариумная, но своя жизнь, со своим укладом и даже, если хотите,
трагедиями. В центральном аквариуме плавал старый осётр. Изумлял размерами
публику, радовал служащих, которые с гордостью говорили: "наш старожил", и
встречал проточную воду, как когда-то волны. Но вот захворал старожил. Стали
сдавать жабры, и почувствовал это юнец угорь, что обитал напротив в стенном
аквариуме. Чем уж так досадил ему старый осётр? Тем ли, что солнце сразу
проникало в его бассейн, гораздо больший, чем у угря, или просто со скуки?
Ведь здесь, в Крыму, он был лишь экспонатом, не имеющим особого значения для
промысла, да и море, где он появился на свет, Саргассово, было далеко и
теперь для аквариумного угря недостижимо. Только, извиваясь, ловко он
миновал все преграды и, попав к осётру, змеино двинулся, красуясь своим
гибким телом, навстречу. Старожил уступил ему место, он привык встречать
новичков. Но вдруг угорь метнулся и, вмиг присосавшись к больным жабрам
осётра, заставил старожила забить
...Закладка в соц.сетях
