Жанр: Электронное издание
realfeel
...- В том-то и ужас...
- Вы часто навещаете жену? - спросил Арсеньев.
- По-разному. Стараюсь чаще, но не всегда получается. В последний раз я
был у неё всего три дня назад, она чувствовала себя неплохо, не то чтобы стала
идти на поправку, но была сравнительно спокойной, с адекватными реакциями.
- Кто, кроме вас, к ней ходит?
- Никто. О том, где она, и вообще о её болезни знают только пять человек:
я, наши дети, начальник моей службы безопасности и Виктория Кравцова. Она уже не
в счет. Вот, собственно, все. Пока все. Я хочу, чтобы вы разобрались в ситуации.
- Вы забыли назвать ещё одного человека, - напомнил Арсеньев.
- Кого же?
- Лисову Светлану Анатольевну.
- Ах, ну да, конечно, - Рязанцев поморщился, - это само собой. Светка
довольно часто навещает Галю. Я же объяснял, они очень близкие подруги. Когда
Галя заболела, Светка сидела с ней сутками, кормила с ложечки, даже читала ей
вслух.
- "Джен Эйр"? - быстро спросила Маша.
- Ну я не знаю, - рассердился Рязанцев, - какая разница? Или вы опять
шутите? В таком случае, извините, но это не смешно.
- Евгений Николаевич, я не шучу. Тут вообще ничего смешного нет и быть не
может. Все очень печально, однако...
- Скажите, как Галина Дмитриевна относится к воде? - перебив её, внезапно
выпалил Арсеньев.
Рязанцев ошалело уставился на него.
- При чем здесь вода? Послушайте, вы оба можете выражаться яснее? Я не в
состоянии отвечать на вопросы, сути которых не понимаю.
- Но вы уже ответили, Евгений Николаевич, - вздохнул Арсеньев.
- То есть? - Рязанцев потряс головой и потянулся за очередной сигаретой.
- Погодите. Я чуть позже объясню. Только сначала, с вашего позволения,
задам ещё пару непонятных вопросов.
- Валяйте, - Рязанцев безнадежно махнул рукой.
- Вы знаете, почему году в шестьдесят четвертом семья вашей жены поменяла
квартиру, переехала в другой район, и Галина Дмитриевна, которой было тогда
около двенадцати, перешла в другую школу?
- Впервые слышу! - Рязанцев раздраженно повысил голос. - Какое отношение
это имеет...
- Мы же договорились, Евгений Николаевич, - мягко напомнил Арсеньев, -
если я правильно понял, вы не знаете, что произошло с Галиной Дмитриевной, когда
ей было двенадцать лет?
- Погодите, погодите. Там какая-то мрачная история, кажется, погибла
девочка, её одноклассница, Лена, Люда, Лида... - он прикрыл глаза и защелкал
пальцами.
- Люба, - подсказал Арсеньев.
- Да, кажется, но я не понимаю, к чему вы...
- Вам об этом кто рассказывал? Жена?
- Нет. Теща.
- Вы точно помните?
- О да, тещу свою покойную я никогда не забуду, - он усмехнулся, - каждое
её слово врезалось в память навечно, так сказать, отпечатано в мозгу каленым
железом.
- Ну если каленым железом, я бы хотел услышать подробности. Что именно вам
рассказала теща про девочку Любу? Когда, почему и при каких обстоятельствах она
вам это рассказывала?
- Обстоятельства были самые неприятные. Это связано с первой попыткой
самоубийства. Галя наглоталась таблеток. Впрочем, тут вам лучше поговорить с
врачом. Я как тогда ничего не понял, так до сих пор не понимаю. Три раза она
пыталась покончить с собой. Сначала таблетки, потом петля, потом окно на десятом
этаже. После таблеток, то есть после первой попытки, её мать рассказала мне
историю про погибшую одноклассницу.
- Можно немного подробней? - попросил Арсеньев.
- Да что подробней? Какая-то девочка утонула у Гали на глазах. Кстати, а
вы откуда знаете, как её звали?
- От Светланы Анатольевны. Она считает, что ваша жена убила свою подругу
девочку Любу. Нарочно утопила.
- Что? - Рязанцев засмеялся. - Послушайте, ну вы же взрослый человек, и у
нас серьезный разговор. Светка не могла вам сказать такую глупость, я даже не
желаю это обсуждать, - он фыркнул и потянулся за очередной сигаретой. - так вот,
после первой Галиной попытки самоубийства теща, разумеется, во всем обвинила
меня. И знаете, в чем конкретно я был виноват? - он сделал торжественную паузу и
с кривой улыбкой произнес:
- В том, что уговорил Галю съездить на море. Вы понимаете эту логику? Я
нет. До сих пор не понимаю.
- Я не случайно спросил вас, боится ли Галина Дмитриевна воды, - напомнил
Арсеньев.
- Да совершенно не боится, чушь это. Все дело в эгоизме тещи и в том, что
она всю жизнь пыталась меня уязвить, сделать назло, настраивала Галю против
меня. Каждый раз, когда возникала возможность съездить на море всем вместе, теща
срочно заболевала, и Галя оставалась в Москве. Но в тот раз я настоял на своем.
Вы представить не можете, сколько потребовалось сил и времени, чтобы убедить
Галю отправиться всей семьей в Ниццу, на Лазурный берег. Мой друг, Джозеф Хоган,
которого вы, Маша, хорошо знаете, пригласил меня с семьей погостить на его
вилле. Отказаться значило обидеть Джозефа. Он не хотел слушать никаких
возражений. Это было правда замечательно. Только представьте: начало июня,
Лазурный берег. Но с Галей с самого начала творилось нечто ужасное. Она вообще
не выходила на улицу, сидела в комнате с закрытыми окнами и задернутыми шторами
и вела себя совершенно невыносимо. На третий вечер мы собирались пойти ужинать с
Джозефом. Он заказал столик в лучшем ресторане на набережной, у самого моря. И
можете себе представить, посреди ужина Галя вскочила и убежала, ничего не
объясняя. Разумеется, вечер был испорчен. А ночью она заявила, что ей надо
срочно лететь в Москву, будто бы она что-то там почувствовала, из ресторана
побежала звонить матери, и оказалось, что мать заболела. Знаете, я уже так
устал, что не возражал, отвез её утром в аэропорт и остался с детьми ещё на
неделю, - он закрыл глаза и принялся массировать виски. - Сколько мне пришлось
пережить, какой это был ужас.
- А вам не пришло в голову, что Галина Дмитриевна действительно страдает
водобоязнью? - осторожно спросила Маша.
- Ерунда, - он раздраженно махнул рукой, - она бы мне сказала. И потом, её
ведь обследовали врачи, и ни о какой водобоязни речи не было. Все фантазии
покойной тещи, и хватит об этом. Когда мы вернулись, я узнал, что Галя пыталась
покончить с собой, выпила таблеток десять снотворного. К счастью, с ней рядом
была Света. Она вовремя почуяла неладное и сделала все, что нужно.
- Вызвала "скорую"?
- А? Нет, она справилась сама.
- Как это?
- Промыла Гале желудок, и все. Если сделать это сразу, то ничего
страшного. Нет, вы поймите, я очень известный человек, тогда шла предвыборная
кампания, и если бы стало известно, что моя жена пыталась покончить с собой...
- Да-да, это понятно, - кивнула Маша, - скажите, Галина Дмитриевна как-то
потом объяснила свой поступок?
- Нет. Она все отрицала. То есть она сказала, что ничего не помнит, ей
казалось, будто она просто приняла перед сном несколько таблеток валерьянки. А
вообще, знаете, все, что касается Галиной болезни, вам может рассказать её
лечащий врач. Мне тяжело это вспоминать, учитывая мое состояние...
- Погодите, получается, что единственным свидетелем первой попытки была
Лисова? - перебил его Арсеньев. - А вторая попытка? Вы сказали, это была петля?
- Ну да, примерно через полгода после случая с таблетками она пыталась
повеситься здесь, на чердаке.
- Кто же ей помешал на этот раз? - спросил Арсеньев. - Опять Светлана
Анатольевна?
- Да. Откуда вы знаете?
- Я просто предположил. Можно немного подробней? Как это произошло?
- Мы переезжали в этот дом, я с детьми оставался в московской квартире,
Галя со Светой отправились сюда разбирать вещи, наводить порядок. На чердаке
стояли коробки с книгами, ещё не распакованные. Ночью Гале якобы понадобилась
какая-то книга, она отправилась на чердак. Света забеспокоилась, поднялась к ней
и увидела, что она стоит на табуретке и пытается привязать веревку к крюку, на
котором висит лампочка.
- Опять Галина Дмитриевна все отрицала? - спросила Маша, и по лицу её
скользнула грустная улыбка. - Она, вероятно, сказала, что хотела просто вкрутить
лампочку?
- А веревка была от ящика с книгами, - задумчиво добавил Арсеньев.
- Да, все именно так, - раздраженно крикнул Рязанцев, - я не понимаю, куда
вы клоните?
- Пока никуда, - пожала плечами Маша, - мы просто слушаем вас и задаем
вопросы, когда что-то неясно. Расскажите, пожалуйста, о третьей попытке. Там
вроде было окно?
- Она пыталась выброситься, и опять рядом оказалась Лисова, которая её
спасла, и опять ваша жена все отрицала?
- Нет! - рявкнул Рязанцев. - Я снял её с подоконника, я спас её, и она
ничего не отрицала.
- Все натуральное: и борода, и бакенбарды. У меня волосы на лице растут со
страшной скоростью. Вернусь в Москву, сбрею, - Всеволод Сергеевич Кумарин
наклонился и поднял с земли Христофора, посадил его к себе на ладонь. - Вы даже
спасибо не сказали, - заметил он и почесал котенка за ухом.
- Спасибо, - усмехнулся Григорьев, - это было мило и остроумно. Я оценил
вашу заботу. А борода вам идет. Бакенбарды - это, конечно, чересчур, а бороду,
может, стоит сохранить.
- В ваших советах не нуждаюсь, - проворчал Кумарин, - у нас очень мало
времени. Эта наша встреча - глупость, бессмысленный риск, и чем скорей мы
разойдемся, тем лучше для нас обоих.
- Да, я понимаю, - смиренно кивнул Григорьев, - но зачем же было самому
беспокоиться, рисковать? Есть же люди...
- Затем, что на этот раз все чрезвычайно серьезно, - перебил Кумарин, -
чем меньше будет привлечено людей, тем лучше. Цепочка должна быть короткой,
самой короткой. Я, вы, ваша дочь. Все.
- При чем здесь моя дочь? Вы обещали, что никогда её не тронете, -
Григорьев взял у него Христофора и пустил на травку.
- Да, обещал, - Кумарин снял несколько белых шерстинок со своего серого
летнего пальто, - но сейчас нет другого выхода ни у меня, ни у вас. И у нее,
кстати, тоже. Для того чтобы решить проблему, надо совсем немного, надо только
доказать, что покойный Бриттен был Колокол. Я нарочно сообщил вам заранее, чтобы
у вас было время подумать.
- Это невозможно. Никто не поверит. Бриттен не имел доступа к секретной
информации. Ни к стратегической, ни к агентурной, ни к какой, - Григорьев достал
сигареты.
- Не вздумайте здесь курить, - прошипел Кумарин и вырвал у него пачку. -
Вы что, с ума сошли? Здесь запрещено, это привлечет внимание.
- Хорошо, не буду.
Никогда ещё Андрей Евгеньевич не видел его в таком состоянии. За
семнадцать лет они встречались всего дважды. Кумарин вернулся в Москву из
Вашингтона в восемьдесят четвертом, когда стало ясно, что Григорьев сбежал к
американцам. После такого скандала он не мог оставаться на посту резидента. На
некоторое время ему пришлось уйти на преподавательскую работу, он читал лекции в
Академии КГБ. Потом, после смерти Андропова, стал потихоньку расправлять крылья.
В кадровой чехарде поменял несколько руководящих должностей, возглавлял какие-то
комиссии, комитеты, подкомитеты, немного поиграл в публичную политику, к
девяносто второму легко просочился в финансовые структуры и окончательно
растворился там. Международный институт гуманитарных инициатив, который он
возглавил в девяносто пятом, был пустой формальностью, потому что на самом деле
Кумарин руководил Управлением Глубокого Погружения.
Первый раз после побега они встретились в июне девяносто первого, в
Египте. Григорьев купил недельный тур по Нилу на теплоходе для себя и Маши. Во
время поездки на джипах в пустыню к бедуинам они познакомились с милейшим
пожилым поляком, профессором, который преподавал философию в Варшавском
университете. Его приятную профессорскую внешность несколько портило лиловое
родимое пятно на скуле размером с небольшую сливу. Узнав в нем Всеволода
Сергеевича, Григорьев испытал легкий шок, но вскоре успокоился. Даже если кто-то
из группы следил за ними, вряд ли можно было найти в этом случайном знакомстве
нечто подозрительное. К тому же оба перед прямым контактом хорошо проверились и
убедились, что никаких "хвостов" рядом нет.
После ужина в просторной, увешанной пыльными пестрыми коврами палатке Маша
вместе с остальными туристами увлеченно разучивала бедуинские танцы, Григорьев
тихо беседовал с польским профессором в уголке. Они сидели очень близко, голова
к голове, и говорить приходилось на ухо, поскольку звучала громкая музыка.
Повод был действительно важный. В конце июля планировалась встреча на
высшем уровне. Президент США Джордж Буш и президент СССР Михаил Горбачев должны
были подписать Договор о взаимном сокращении стратегических вооружений. С обеих
сторон велась лихорадочная подготовка, заседали комиссии, подкомиссии, рабочие
комитеты, готовились горы аналитических справок и прочих документов. С обеих
сторон в силовых структурах были люди, для которых подписание договора стало бы
глобальным, оскорбительным поражением.
Кумарин был заинтересован в успехе переговоров прежде всего потому, что
хотел добить и уничтожить старую советскую номенклатуру, верхушку КГБ, МИДа,
Министерства обороны, всех этих инфантильных маразматиков, генералов, членов
Политбюро, которые никак не могли наиграться в свою ядерную "Зарницу". Это был
редкий случай, когда его интересы полностью совпадали с интересами Билла
Макмерфи, который, в свою очередь, тоже устал от таких же маразматиков в ЦРУ.
Оставалось только помочь друг другу.
Сидя на пестрых циновках в уголке бедуинской палатки, посреди ночной
пустыни, под треньканье арабской музыки, двое пожилых благообразных туристов,
двое случайных знакомых, по документам один американец, другой поляк, почти
неслышно шептались по-английски, улыбались, хмурились. Разговор их длился всего
минут тридцать.
Когда танцы кончились и пора было рассаживаться по джипам, экскурсоводараб
крикнул, что перед дорогой советует разойтись на несколько минут - леди в
одну сторону, джентльмены в другую.
Кумарин и Григорьев перелезли через пологий зыбучий холм, отошли от
остальных метров на двадцать.
- Правда, если договор будет подписан, они взбесятся и пустят в Москву
танки, им терять нечего, - задумчиво произнес Кумарин, поливая песок звонкой
струйкой, - а, как вы думаете?
- Вот тут они себя и прикончат, - ответил Григорьев, пуская свою струйку
значительно выше и дальше.
- Почему? - недоверчиво нахмурился Кумарин и стал застегивать ширинку. -
Танки-то пока у них, армия их, это главное.
- Главное не это, - покачал головой Григорьев и поморщился, пытаясь
справиться с застрявшей молнией, - главное - умение драться и рисковать. А они
воспитаны в страхе, они умеют интриговать, строить козни, льстить, лгать,
добивать лежачего. Для открытой драки они слишком изнежены и трусливы. Если они
решатся на серьезную заваруху с танками, то сами же первые испугаются до смерти,
- Григорьев застегнул, наконец, штаны и посмотрел в черное небо, усыпанное
гигантскими выпуклыми звездами. - Да, все забываю спросить, что у вас с лицом?
- Ссадина, - объяснил Кумарин. - Нырял без маски, ободрался о кораллы.
Доктор в отеле замазал какой-то лиловой гадостью. Получилось очень похоже на
родимое пятно. Отличная "особая примета", сразу бросается в глаза. Ваша дочь,
например, запомнит меня как польского профессора с большим родимым пятном на
скуле. Если вообще запомнит.
- Папа, ты где? - донесся тревожный крик Маши. - С тобой все в порядке?
- Да, дорогая, сейчас иду!
- Красивая у вас выросла девочка, - заметил Кумарин чуть слышно, порусски.
- Никогда её не трогайте, - ответил Григорьев ещё тише, тоже по-русски.
- Не буду, - Кумарин улыбнулся, сверкнув в темноте зубами, - даю вам
честное слово, не буду.
Через пять минут они расселись по джипам и расстались ещё на семь лет.
31 июля 1991 года президент США Джордж Буш и президент СССР Михаил
Горбачев подписали Договор о сокращении стратегических вооружений, согласно
которому в обеих странах арсеналы ракет большой дальности должны были
уменьшиться на одну треть.
19 августа 1991 года произошел знаменитый августовский путч. В Москву
вошли танки. У главы путчистов тряслись руки, когда он произносил свою
эпохальную речь перед телекамерами. Через два дня все было кончено. Остались
только кадры хроники, разговоры, анекдоты, воспоминания, в основном приятные,
поскольку с 19 по 22 августа в Москве было интересно, как никогда.
Один путчист повесился, другой застрелился, остальные затихли в ужасе, но
потом успокоились, встряхнулись и стали жить дальше.
В течение следующих семи лет Григорьев и Кумарин общались исключительно
через связников, обменивались информацией по своим тайным наработанным каналам.
Встреча произошла в сентябре 1998-го. Она была короче и прозаичнее
предыдущей. В Нью-Йорке стояла страшная жара. Андрей Евгеньевич отправился на
неделю отдохнуть на Гавайи, на этот раз один, без Маши. Кумарин просто однажды
оказался в соседнем шезлонге на пляже.
Их разговор длился не более десяти минут и касался последствий
августовского экономического кризиса.
Григорьев назвал Кумарину имена нескольких крупных чиновников, которые, по
его сведениям, успели перекачать крупные суммы на свои счета в американские
банки. Он знал это потому, что каждого чиновника фиксировало ЦРУ, и Макмерфи,
составляя справки для своего руководства, иногда консультировался с Григорьевым,
уточнял детали биографий, просил дополнить психологические портреты, начертить
схему прошлых номенклатурных связей, дать прогноз возможных будущих взлетов и
падений этих людей.
- Да, а как поживает ваша дочь? - спросил на прощание Кумарин.
- Спасибо, отлично, - натянуто улыбнулся Григорьев.
На сем они расстались. Дальше опять были связники, и вот теперь Проспект
парк, лужайка, скамейка и паника в глазах Кумарина.
Глава 33
В половине первого ночи Рязанцев отпустил, наконец, своих гостей, но не
потому, что пожалел их, а просто сам устал и не мог больше говорить из-за
зевоты, сводившей челюсти.
- Я разбужу шофера, он отвезет вас домой, - любезно предложил он Маше, - а
если хотите, можете остаться здесь. На третьем этаже полно свободных комнат. Я
разбужу Светку, она вам даст чистое белье и все, что нужно.
- Не надо никого будить, я на машине, - сказал Арсеньев.
- Да, спасибо, лучше меня Александр Юрьевич отвезет, - поспешно заявила
Маша.
Рязанцев проводил их до ворот, поеживаясь от влажного ветра, попросил
отправиться в больницу прямо завтра утром и обещал позвонить, предупредить
врача.
Маша забралась на заднее сидение, сразу скинула туфли, потянулась и
произнесла сквозь зевоту:
- Мне казалось, мы просидим у него до утра.
- Вы можете поспать, - Арсеньев выдвинул сиденье, опустил спинку.
- Правда, я подремлю немножко, если не возражаете.
- Спите на здоровье. Только скажите, куда ехать.
Маша назвала адрес и, помолчав, спросила:
- А вы в машине курите?
- Вообще-то да.
- Конечно, это же ваша машина.
- Да уж ладно, я потерплю.
- Ненавижу табачный дым. Но если очень сильно захочется, можете открыть
окно. Я тоже потерплю.
- Не буду, не буду я курить, спите спокойно, - принужденно засмеялся
Арсеньев.
- Спасибо, - Маша потянулась и зевнула, - это очень любезно с вашей
стороны. Я особенно ненавижу спать в дыму.
Они оба замолчали, и пока ехали до ворот закрытого поселка, не произнесли
ни слова. Арсеньев старался не смотреть в зеркало, чтобы не встретиться глазами
с Машей. В салоне было темно, он чувствовал её запах, свежий и легкий, слышал,
как она там возится, устраиваясь поудобней, и у него горели уши. Ему хотелось,
чтобы она поскорей заговорила. Сам он первым почему-то не мог заговорить, слова
вылетели из головы. Молчание с ней наедине в темной машине было каким-то
странным, от него пересыхало во рту и сердце билось чуть быстрей.
Но она так и не заговорила. Она уснула. Саня сначала просто не увидел её в
зеркале, а потом, обернувшись, обнаружил, что она улеглась на сиденье, поджала
коленки, положила руки под щеку и свернулась калачиком.
Саня перевел дыхание, он боялся, что не выдержит и ляпнет какую-нибудь
глупость, отвесит пошлейший пудовый комплимент или спросит, с кем она беседовала
по телефону, - а собственно, почему это должно его интересовать? Какое ему дело?
Он съехал на обочину, вышел, достал из багажника плед и маленькую подушку,
которые всегда возил с собой на всякий случай. Когда он накрыл Машу и осторожно
подсунул ей подушку под голову, она не проснулась, только пробормотала чуть
слышно: "Thank you very much!"
Арсеньев поправил одеяло и, распрямившись, больно стукнулся затылком о
раму дверцы, но даже не охнул, наоборот, повторил про себя её слова: "Thank you
very much!" Боль привела его в чувство. Мгновение назад он чуть не поцеловал её,
спящую. Аккуратно прикрыв дверцу, он постоял у машины, выкурил сигарету,
успокоился.
Прямо перед ним был указатель поворота на Волоколамку. Оттуда рукой подать
до Лыковской улицы, до рекламного щита, под которым стояли две бесхозные
несчастные проститутки.
В кармане у него лежал конверт с фотографиями одной из них, в красном
трикотажном платье, с длинными обесцвеченными патлами. Той, которую подобрал
"Фольксваген-гольф". Потом её выловили из озера Бездонка.
Фотографии были очень четкие, качественные, цветные. Все видно -
накрашенные губы, царапины на ноздрях, следы от пластыря. Гера Масюнин снимал
лицо целиком и отдельные детали с небольшим увеличением.
Конечно, это другой округ, это совсем другая история, и никакого отношения
к убийству Бриттена и Кравцовой несчастная проститутка не имеет, но для того
чтобы окончательно убедиться, чтобы потом не кусать локти, как это получилось с
пистолетом "ИЖ-77", лучше все-таки попытаться хоть немного прояснить картину.
Если бы сейчас у Сани в машине не спала Маша, он непременно сделал бы
небольшой крюк, посмотрел, стоит ли на прежнем месте подруга утонувшей
проститутки.
- А может, и не стоит. А может, и не подруга, - пробормотал он, затаптывая
окурок и усаживаясь в машину. - Я просто посмотрю, я слегка приторможу и даже не
буду останавливаться. Маша спит очень крепко. Она ничего не заметит. Это ведь
совсем небольшой крюк. Сейчас ночь, дороги свободны.
Проститутку он увидел и узнал сразу. Она стояла на том же месте, под
рекламным щитом, в полном одиночестве, что при её профессии было почти
невероятно.
- Ну дает! - удивился Арсеньев и оглянулся на Машу.
Она спала очень спокойно и крепко. Соблазн оказался слишком велик. Он
съехал на обочину и остановился.
Проститутка направилась к машине, сунула голову в окно, но тут же заметила
милицейскую форму и с матерным возгласом отпрянула назад.
- Погоди, не бойся, надо поговорить, - крикнул Арсеньев, ещё раз испуганно
взглянул на Машу, но она даже не шелохнулась.
Он выскочил из машины и кинулся за проституткой. Высоченные шпильки не
дали ей удрать далеко, она попыталась исчезнуть в темных кустах, на мгновение
Саня потерял её из виду, но тут из темноты, совсем близко, послышался стон и
жалобный матерный комментарий по поводу сломанного каблука и ушибленной ноги.
Слабые фонарные отблески не позволяли разглядеть её лицо. Саня увидел
только силуэт. Она сидела на траве и бормотала:
- Мусор, мусор, уйди, прошу как человека, блин, ну что я тебе сделала,
мусор?
Саня присел на корточки с ней рядом, дождался паузы и тихо спросил:
- Подруга твоя где?
- Какая подруга? Ну какая на хрен подруга? Я тут одна, я ваще, блин, на
трассе не работаю, я голосовала просто, мне ехать надо в больницу, ты понял,
блин? Вон, из-за тебя каблук сломала, туфли пятьдесят баксов, ты мне новые
купишь или кто?
- А тебе не объясняли, что опасно девушке одной ночью голосовать на
трассе? - вкрадчиво спросил Саня. - Видишь, ты каблук сломала, а подружке твоей,
блондинке крашеной с длинными волосами, в красном трикотажном платье, повезло
меньше. Ее из озера выловили. Знаешь, тут недалеко, в Серебряном Бору есть озеро
Бездонка? Оттуда её и выловили вчера на рассвете. Помнишь, её ещё "Фольксвагенгольф"
подобрал, черный или цвета мокрого асфальта, и увез в сторону Серебряного
Бора?
Девушка затихла и уставилась на Арсеньева. В темноте было видно, как
блестят её шальные глаза.
- Ага, конечно, - она шмыгнула носом и нервно захихикала, - ври больше.
Может, там какую и выловили из Бездонки, но только не Катьку.
"Сейчас она заявит, что видела свою подругу Катьку два часа назад или
сегодня днем, - подумал Арсеньев, - и тогда я спокойно вернусь в машину, отвезу
домой американку Машу, а Гере скажу, что пить надо меньше".
Девушка между тем успела снять вторую туфлю, встала на ноги, отряхнулась.
Арсеньев тоже поднялся.
- Чтоб ты знал, мусор, Катьку нормальный мужчинка снял, культурный, на
двое суток снял. Ты понял? Так что с Катькой все нормально, и ты мне тут лапшу
на уши не вешай, и ваще, блин, линял бы ты отсюда по-хорошему, ща пацаны
подъедут, а ты, вроде как один, а, мусор? - она говорила вполне спокойно и даже
рассудительно, но голос слегка дрожал. А главное, она не пыталась убежать,
словно ждала продолжения разговора.
- Так когда ты в последний раз видела Катьку? - уточнил Арсеньев.
- Я ж грю, вчера или позавчера, ну че ты привязался? Не помню. Ее снял
мужчинка культурный, она с ним уехала, и все. Катька умная, она лишь бы с кем не
поедет. Если б их там двое было, тогда да.
- Там - это в "Фольксвагене"?
- Ну да, я ж грю, ты глухой, что ли? Обычно такие девки орут, пытаются
убежать, а если видят, что деться некуда, начинают истерить, канючить,
предлагать себя в качестве взятки, чтобы отпустили, пугать своими сутенерами,
знакомой братвой, которая противным козлам-мусорам все кишки выпустит, или
рассказывают, что дома двое деток малолетних, мама парализованная. Эта лишь
пугнула мифическими "пацанами", но как-то совсем неохотно, неубедительно, по
инерции. Могла запросто удрать, Арсеньев не держал её, однако стояла.
Саня успел привыкнуть к темноте, и его поразило выражение, застывшее на её
размалеванном отечном лице: абсолютное мертвое безразличие. Словно ей все равно
и ничего не страшно. Словно она уже умерла, стала неуязвима и смотрит на себя,
на черную ночную трассу, на проезжающие машины, на разных мужчинок и пацанов в
этих машинах, на него, майора милиции, отк
...Закладка в соц.сетях
