Жанр: Электронное издание
Полина ДАШКОВА. ЭФИРНОЕ ВРЕМЯ
...кие добрые, как я другие на моем
месте вообще не стал бы с тобой базарить.
- Я нормально разговариваю, - буркнул Вова и отвел взгляд.
- Ладно, проехали, - Петр Петрович махнул рукой, вытащил из
внутреннего "кармана пачку стодолларовых купюр, перетянутых резинкой, -
на, считай. По выполнении получишь столько же.
- Ну конечно! Мы так не договарива-юь!
- Считай. Ровно пять. Деньги ты взял, значит мы уже договорились.
Вова подумал, что сейчас надо бы сделать красивый жест, вернуть
пачку, не трогать, не стягивать красную резиночку. Тогда заказчик
обязательно заплатит больше. Он просто пытается сбить цену. Нормальный
торг, базар, и вести себя надо как подобает деловому серьезному
человеку. Клим ведь говорил, не хватайся сразу за деньги, если взял
сумму, которую предложили в начале разговора, значит, она тебя
устраивает, значит, ты бедный. То, что предлагают вначале, - только
стартовая цена, на ней нельзя останавливаться.
Головой Вова понимал, что аванс лучше вернуть сию минуту, но душа
его ныла, болела, сопротивлялась. Пальцы как будто одеревенели,
вцепились в толстенькую пачку купюр намертво, как зубы английского
бульдога в кость. Никакими тисками не расцепишь.
- Как можно говорить о цене, когда я еще не знаю, кого вы
заказываете, какая там охрана. Может, вы хотите, чтобы мой специалист
министра внутренних дел завалил или вообще президента!
- Ты взял аванс, малыш, - усмехнулся Петр Петрович, глядя на
оцепеневшую руку Вовика, на побелевшие от напряжения костяшки пальцев, -
ты спрячь деньги-то, спрячь. А то увидит кто-нибудь.
- Я не взял. Я только пересчитать хотел. Забирайте назад. На хрена
мне ваши бабки, если я еще не знаю уровень заказа? - Вова решительно
протянул руку, - Забирайте! Ничего я у вас не брал!
- Ладно, не суетись под клиентом. Уровень нормальный, не высокий,
но и не низкий. Средний. Охрана есть, конечно, однако успокойся. Не
президент и не министр. И хватит ваньку валять. Времени мало.
- Вот и я о том же. Хватит. Вы так и не сказали, от кого ко мне
пришли.
- Рекомендовал тебя Владик Мыло. Доволен?
- Другое дело, - кивнул Вова. Владик Мыльников был единственным из
троих бывших партнеров по автосервису, с которым сохранились у Вовы
приличные отношения. Владик был родом из Сургута, когда их маленький
бизнес рухнул и Мыльникову стало не на что снимать квартиру в Москве, он
месяц жил у Вовы. Сейчас работал в большом автосервисе у Кольцевой
дороги, часто ездил в свой Сургут к родителям.
- Теперь слушай внимательно. Клиента зовут Мальцев Дмитрий
Bk`dhlhpnbhw. Машины две, черный джип "черокки" и вишневый седан. Чаще
ездит на джипе. Запомни номер. Охрана серьезная. Обычно двое,
телохранитель и шофер. Работает в Министерстве финансов.
- Кем?
- Заместителем министра.
Вова тихо присвистнул и покачал головой:
- И вы собирались такую шишку за десять кусков завалить?
- Не десять. Больше, - улыбнулся Петр Петрович.
- Сколько?
- Пятнадцать. Пять ты получил, остальное по исполнении. Кстати, еще
один совет. Ты все-таки сначала о работе думай, за которую собираешься
деньги получить, а потом уж о самих деньгах. И слушай внимательно, чтоб
потом не жаловался на плохую память. Клиент мужик крепкий, хоть и
пожилой. Бывает в Министерстве, в Госдуме, в клубе "СТ" у метро
"Новослободская".
- Домашний адрес есть?
- Нет. Знаю, что живет где-то за городом. В московской квартире
ночует редко. Есть номер сотового. Вот фотография, - он достал из
кармана конверт, в котором лежало несколько снимков, цветных и чернобелых.
Крупный мужчина лет пятидесяти с тяжелым умным лицом, с седым
бобриком волос, был заснят нечетко, то в профиль, то в полный рост,
издали. И только на одном снимке физиономия заместителя министра Дмитрия
Владимировича Мальцева запечатлелась крупно и ясно. Снимок был сделан с
телеэкрана. Напротив Мальцева за маленьким круглым столом сидела
женщина. И хотя она вышла расплывчато, Вова узнал ее моментально.
- Чего же снимки такие паршивые? - спросил он язвительно.
- Извини, дружок, других нет.
- Если он такая известная личность, должны быть снимки в журналах,
в газетах. Неужели нельзя было достать нормальные? Делаете такой
серьезный заказ, а толком подготовиться не можете. Да за такую работу и
пятнадцать маловато. Двадцать!
Петр Петрович только поморщился в ответ, презрительно покачал
головой. Цифра двадцать повисла в воздухе. Сибиряк давал понять, что
больше никакого разговора о деньгах не будет.
- Информации вполне достаточно. А что касается газет и журналов -
Мальцев не дает интервью, от журналистов прячется. Он теневая фигура,
если ты, конечно, понимаешь, что это такое.
- Я-то понимаю, - обиделся Вова, - не вчера родился, но только как
же он прячется от журналистов, если вот с Елизаветой Беляевой беседует?
- Это было один раз. Только к ней он согласился прийти. Больше ни к
кому.
В спальне горел ночник. Михаил Генрихович лежал, закрыв глаза, с
книгой на животе. Лиза вошла на цыпочках.
- Я не сплю, - прошептал он, - какая-то ужасная ночь. Во дворе
подростки орут, мусорная машина грохочет, за стеной скандалят соседи, и
все время кто-то звонит и молчит, каждые полчаса. Чаю хочешь?
- Хочу.
Он встал, накинул халат, сладко зевнул. Прикрыв рот ладонью.
- У Надюши кулинарный азарт. Испекла кекс с корицей. Между прочим,
получилось неплохо. Мы там оставили тебе кусочек, правда маленький,
потому что действительно очень вкусно.
- Миша, ты знаешь, что сегодня спас мне жизнь? - спросила она,
ставя чашки на стол.
- Что, начальство резало горло?
- Нет, в самом прямом смысле. Я ехала с погашенными фарами, а
поперек улицы стоял рефрижератор без аварийных огней. Когда ты позвонил,
до него оставалось не более десяти метров. А скорость у меня была
семьдесят.
- С ума сошла? - Он вытянул из пачки сигарету, хотя почти не курил
в последнее время. - Нет, ты серьезно?
- Совершенно серьезно. Если бы ты не позвонил, меня бы не было. Я
потом долго приходила в себя, сидела в машине, боялась ехать. Потому и
вернулась так поздно.
"В последний раз вру. Все. В последний раз..."
Прежде чем закурить, он встал, достал из морозилки заледеневшую
бутылку водки, плеснул себе грамм двадцать, залпом выпил, кинул в рот
соленый крекер, сел и закурил.
- Где это произошло?
- На выезде с Шереметьевской улицы. Там вообще нехороший
перекресток.
Вскипел чайник, Лиза бросила пакетики в чашки, залила кипятком.
- Ну, где же Надюшин кекс? Есть хочу ужасно.
Кекс действительно был вкусным.
- О чем же ты так глубоко задумалась, Лиза, что не включила фары?
Что, переживала из-за гибели Бутейко? Из-за этого ты не глядела на
дорогу? Кстати, вечером звонил следователь, хотел с тобой пообщаться. Я
дал ему номер твоего сотового, но он просил, чтобы ты позвонила ему сама
завтра утром. Вот, я записал. Бородин Илья Никитич. Он хотел поговорить
с тобой именно о Бутейко. Голос вполне интеллигентный.
- Да? Я обязательно позвоню. Там ведь так и не нашли убийцу, хотя
подробностей я не знаю.
- Лизанька, ты мне не нравишься, - покачал головой Михаил
Генрихович, - ты какая-то сегодня странная. А главное, я теперь буду
каждый раз вздрагивать ночью, дергать тебя звонками. Вдруг ты опять
забудешь включить фары и задумаешься за рулем? Ты уж, будь добра,
объясни, что случилось? Почему ты так неосторожно ехала?
Она хлебнула чаю, закурила и, кашлянув, произнесла:
- Миша, у меня действительно большие неприятности. Меня
шантажируют.
Она рассказала ему подробно все, что произошло в Канаде. Он слушал
молча, низко опустив голову. Она не видела его лица, и ей было страшно.
- Кассета у меня в сумке. Я еще ее не видела. Возможно, я поступаю
неправильно и мне следовало бы избавить тебя от этого зрелища. Но я
боюсь ошибиться. Я ничего не помню. Возможно, там заснята другая
женщина. Ведь я не разглядывала фотографии. Я их порвала.
- Как к тебе попала кассета? - спросил он после долгой паузы, все
еще не поднимая глаз.
- Красавченко дал мне ее в аэропорту, во Франкфурте.
- Ну что ж, давай смотреть кино. Благо, дети спят.
После нескольких первых кадров она решилась взглянуть на мужа. Лицо
Михаила Генриховича, подсвеченное мерцающим экранным светом, показалось
ей страшно бледным, но спокойным.
- Беда в том, что ты слишком стереотипна, Лиза, - произнес он, не
отрывая глаз от экрана, - здесь нет ни одного крупного плана. Общий
облик, конечно, твой.
- Так это я или не я? - Лиза невольно усмехнулась, потому что
вопрос получился совершенно идиотский. И вдруг вскочила с дивана, нажала
паузу на пульте. Изображение застыло. - В моем гостиничном номере у
кровати была совсем другая спинка. Высокая, круглая, из темного дерева.
И постельное белье другое. Но главное, если снимать из этой точки, в
кадр обязательно должно было попасть окно, а за окном башни собора
Святой Екатерины. Здесь все затемнено. Смазано. Можно не разглядеть
спинку кровати. Поменять белье, но окно и вид из окна никуда не денешь.
А то, что я не выходила из номера, - это совершенно точно. Я не
дюймовочка, чтобы он мог незаметно вынести меня, а потом отнести назад.
На каждом этаже дежурные, внизу охрана.
- Окно можно закрыть, опустить жалюзи, задернуть шторы.
- Но здесь вообще его нет. Голая белая стена. Да, в гостинице были
такие же стены...
- Дело не в этом, - покачал головой Михаил Генрихович, взял у нее
пульт и выключил магнитофон. - У дамочки на пленке свежий маникюр, яркокрасные
ногти на ногах и на руках. У тебя аллергия на ацетон. Ты никогда
не красила ногти. Никогда в жизни.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
От пылающего дома во все стороны летели искры и крупные головешки.
Константин Васильевич перенес дочь в беседку, под крышу, оставил с ней
Семена, а сам отправился за помощью. Пламя могло перекинуться на
соседние постройки. Соня открыла глаза и сначала увидела горящий дом,
потом красное обожженное лицо Семена.
Уже рассвело, в деревне отчаянно лаяли и выли собаки.
- Ох, не предупредил я Константина Васильевича, чтобы он для тебя
обувку прихватил, - покачал головой Семен, глядя на ее босые ноги.
- Какую обувку? О чем ты?
- Он к моему свояку пошел, за возком. У свояка старшая, Аннушка,
как раз с тебя росточком. Ох, и хороша ты, Софья Константиновна,
настоящий чертенок, а не барышня, одни глазищи торчат. Как чувствуешь
себя? Головка не болит?
- Нет. Только холодно.
- Неужто? Я так весь взмок, жаром-то несет, ничего себе, костерок.
Грейся, - он усмехнулся и весело подмигнул, - главное, живы остались, а
остальное как-нибудь сладится. Я помню, ты махонькая была, пятый годок
пошел. Утащила коробок спичек, склянку со спиртом. У Елены Михайловны из
швейной корзинки взяла три наперстка. Хотела плюшевому медведю банки
ставить. Ну и конечно, медведь твой затлел, задымил. Ох, слез было,
Константин Васильич все думал, как тебя наказать, но так ничего и не
придумал. Ты S, весь вечер проплакала, медведя жалела. Елена Михайловна
потом его заштопала, заплатки поставила. Ну, чего ты, Сонюшка? Ты ж у
нас барышня крепкая, утри слезки.
- Что ты, я не плачу, - Соня растерла по щекам черную копоть, - я
совершенно не плачу. Просто дым глаза ест.
- Смотри-ка, тетрадочка твоя, - Семен взял со стола и подал ей ее
дневник, - хоть какое, да имущество.
Толстая тетрадь в синем клеенчатом переплете, дневник, который она
случайно оставила вечером на столе в беседке, действительно оказалась
единственным уцелевшим имуществом. Вместе с Соней тетрадь отправилась
сначала в Москву, к тетке, потом в Одессу, оттуда на французском
переполненном пароходе в Константинополь.
Стоял мрачный, ледяной февраль 1918 года. На Черном море был
сильный шторм. Качаясь, словно пьяный, уходил за горизонт одесский порт.
Уплывал берег, который еще три месяца назад был Россией - ни у кого на
судне не возникало того острого мучительного чувства окончательной
утраты, которое может нормального человека просто свести с ума.
Пережитые опасности, сиюминутные хлопоты, поиски пропитания,
необходимость все время что-то доставать, менять прятать, беречь от
воров, с кем-то договариваться - все это давало счастливую возможность
не думать о будущем. Будущее сосредоточилось для бездомных русских людей
в куске хлеба и свиного сала, в спальном месте и теплом одеяле. Они были
счастливы хотя бы тем, что плывут по штормовому морю на французском
судне и пока живы, не погибли от голода и холода, не успели заразиться
тифом, не получили пулю в лоб или пролетарский штык под ребра. А что же
завтра ? На завтра осталось еще немного хлеба, французы обещали с утра
бесплатно разливать красное вино. А послезавтра? А через год? Ну, через
год, разумеется, кончится на Родине этот красный кошмар, и можно будет
вернуться домой.
Константину Васильевичу чудом удалось получить для Сони койку в
каюте второго класса. Пароход был переполнен, от качки многих мутило. На
вторую ночь, когда море немного утихло, у Сони начались схватки.
- Несмотря ни на что, ты доносила его до положенного срока, -
спокойно сказал Константин Васильевич, - я за свою жизнь принял больше
сотни родов. Ребенок подвижный и крупный. Мы справимся.
Нашелся спирт, нашлись чистые простыни, с кухни принесли теплую
воду, каюту освободили от посторонних. Явился француз, судовой врач,
предложил помощь. Эти роды стали событием, которое каким-то чудесным
образом сплотило всех на корабле. Предыдущее судно, отплывшее на сутки
p`m|xe, потерпело крушение, утонуло в ледяных волнах, и никто не спасся.
Все знали, что по радио получено сообщение о следующем, более сильном
шторме. Он должен был начаться к вечеру. Многие сделали ставку на
ребенка: если все будет хорошо, пароход благополучно доплывет до
Константинополя.
Роды длились десять часов. Когда первые, по-настоящему большие и
страшные волны принялись вздымать судно и швырять его. словно рыбацкую
лодочку, раздался басистый, сердитый крик новорожденного мальчика.
"Сейчас ночь, Мишенька наконец уснул. Папа еще не вернулся из
больницы. Я нашла эту тетрадь и, не знаю зачем, решила продолжить свой
дневник, - писала Соня в Париже летом 19 20 года, - вряд ли у меня будут
силы для подробных записей. Мы здесь уже полтора года, и давно пришли в
себя после всех ужасов бегства. Я поступила в актерскую школу. Учеба,
репетиции, съемки отнимают почти все мое время. Я ничего не хочу и не
могу вспоминать. И все-таки у меня стоит перед глазами этот странный,
светящийся камень.
Мы закопали его у беседки, со стороны рощи, в двух метрах от самого
толстого и старого дуба. Папа сказал, что нельзя медлить. Купец сегодня
же вернется и перевернет весь дом.
Я уложила брошь в серебряную шкатулку, в ту самую, в которой Миша
принес ее мне. Бриллиант светился в сумерках, и я впервые заметила, как
он странно и страшно красив. Раньше мне казалось, что драгоценные камни
ничем не отличаются от простого стекла. Я всегда была равнодушна к
драгоценностям. Мертвая красота, которая не возбуждает в человеке ничего
доброго. Только злобу, зависть и жадность. А тут, над маленькой глубокой
ямой, мне почудилось, будто мы хороним дорогое существо. Я в последний
раз взглянула на брошь. Лепестки дрожали, камень пылал, впитывая алый
огонь заходящего солнца. Потом был кошмар, сумасшедший купец со своими
разбойниками, пожар... Я забыла о камне и не думала о том, что все это
из-за него.
О чем еще я могла думать, когда дом, в котором я выросла, в котором
до меня выросло пять поколений Батуриных, сгорел дотла?
О чем я могла думать потом, когда кошмар продолжился, стал набирать
обороты, из обычных людей, никому не сделавших зла, мы превратились в
"классово-неполноценный элемент". А с "элементом" можно поступить как
угодно - убить, изнасиловать, истоптать сапогами, словно уличную грязь.
Оказалось, сгорел дотла не только наш дом, но и вся Россия.
Перед отъездом в Одессу, папа хотел съездить в Батурине, откопать
камень. Но на это уже не осталось времени, да и рискованно было убегать
с такой дорогой вещью. Из-за броши нас могли убить. Папа решил, что
потом, когда кончится красная смута, мы вернемся на пепелище и,
возможно, эта брошь поможет нам начать все заново. Неизвестно, какие
будут деньги, но брошь стоит столько, что если продать, то удастся жить
на это несколько лет.
Теперь я точно знаю, мы никогда не вернемся. Нам просто некуда
возвращаться. Там Совдеп, голод, красный террор, каторжные порядки,
бандитская власть. Недавно приехала из Берлина Наташа Данилова. Она
рассказала, что слышала от кого-то из вновь прибывших, будто Ирина Порье
вовсе не умерла осенью семнадцатого от апоплексического удара, а жива,
здорова, стала комиссаршей, красной чиновницей и занимается
распределением награбленного имущества.
Пала продолжает верить, что большевики долго не продержатся, каждое
утро читает газеты с такой жадностью, что больно на него смотреть.
Его, как всегда, спасает работа. Нам удивительно повезло. Год назад
на бульваре Сен-Мишель мы встретили того доктора, который вместе с папой
принимал у меня роды на французском судне. Этот месье Фраппе помог папе
обойти все препоны французской бюрократической машины и устроиться на
работу в муниципальный госпиталь, что для таких, как мы, эмигрантов, в
принципе невозможно. Теперь нам хватает на эту маленькую квартиру, на
еду и на няню для Мишеньки. Папа занят с утра до вечера, часто дежурит
ночами, мало спит, и ему не остается времени на страшную ностальгию,
которая ест души многих русских.
А я занята в своей студии. Никогда не думала, что захочу стать
`jrphqni. Но, оказывается, могу играть, мне обещают большое будущее,
причем не в театре, а в кинематографе. Пока приглашают на второстепенные
роли, но уже есть из чего выбирать.
Две недели назад к нам на репетицию явился американец по фамилии
Диккенс. Смешной огромный янки в белом костюме, при знакомстве сразу
предупреждает, что зовут его не Чарлз, а Дуглас и к великому английскому
писателю он не имеет никакого отношения.
На репетиции я плясала "цыганочку", потом била чечетку, потом спела
под гитару романс "Гори, гори, моя звезда". У янки потекли настоящие
крупные слезы. Теперь каждый вечер он заезжает за мной в своем открытом
черном автомобиле и протяжно сигналит у подъезда. Багровые розы,
огромные, пухлые, на фоне белоснежного костюма, навевают не самые
радостные воспоминания. Но хватит об этом. Все осталось там, в России.
Дуглас Диккенс - это не купец Болякин.
Сегодня, всего час назад, он предложил мне отправиться с ним в
Америку, в Голливуд. Оказывается, он очень богат и вкладывает деньги в
кино. Не знаю, получится ли что-нибудь путное. Я никогда не была
суеверной, но на этот раз боюсь сглазить. Однако, кажется, проснулся и
плачет Мишенька, а у меня так слипаются глаза, что буквы плывут".
- Чем ты так увлеклась? - Дмитрий Владимирович подошел так тихо,
что Варя вздрогнула,
Он взял у нее из рук книгу. На обложке была фотография американской
кинозвезды тридцатых годов Софи Порье.
- Никогда не думала, что она была русской, - сказала Варя, -
оказывается, ее звали Софья Константиновна Батурина, и псевдоним Порье
она взяла себе в память о своей первой любви. Здесь выдержки из ее
дневника, потрясающая любовь с каким-то несчастным старым графом,
которого отравила сумасшедшая жена. Совершенно реальные события
интереснее любого романа.
- Ну, во-первых, далеко не все события, описанные здесь, реальны.
Многое придумано, ведь проверить нельзя.
- Ну, если это и выдумки, все равно интересно. Книга валялась на
тумбочке у кровати, ты тоже ее читал, не мог оторваться. Между прочим,
если ты посмотришь внимательно, то заметишь, как мы с ней похожи. А она
считалась одной из самых красивых актрис довоенного кино. Гениально
танцевала чечетку и пела русские романсы. Ну, посмотри. - Варя
пролистала вкладку с иллюстрациями, показала несколько фотографий,
повертела головой, повторяя ракурсы, в которых была заснята Соня
Батурина.
- Да, действительно что-то есть, - кивнул Мальцев.
- Кстати, на портрете, который висит в гостиной, не она ли, не
Софья Батурина в юности? Она ведь описывает в своем дневнике, как граф
рисовал ее с брошкой у горла.
- Она. Паша увлекается старым голливудским кино, особенно фильмами
тридцатых. Вот и купил этот портрет, когда узнал, что на нем Софи Порье
в юности.
- А что, брошка, которую она зарыла в саду, действительно такая
дорогая? Интересно, нашел потом кто-нибудь эту серебряную шкатулку?
- Ладно, хватит, - Мальцев внезапно повысил голос, у него стали
неприятные злые глаза, - ты бы лучше к экзаменам готовилась, читала то,
что надо по программе.
За окном послышался звук мотора Мальцев взглянул на часы и
отправило вниз, в гостиную. Варя подбежала к окну и увидела, как
въезжает в ворота голубой седан Павла Владимировича.
Через несколько минут раздались шаги по лестнице. Прежде чем они
поднялись в кабинет и закрыли за собой дверь, Варя услышала обрывок
разговора. Дмитрий Владимирович был сильно раздражен и говорил на
повышенных тонах, почти кричал что случалось с ним редко.
- Он сказал, с чем это связано? Паша, сосредоточься, пожалуйста.
Возьми себя в руки. Он ведь не на экскурсию туда пришел, не ради
расширения общего кругозора.
- Митя, не кричи. Там вроде бы дело об убийстве тележурналиста, но
mhj`jhu подробностей я не знаю. Как ты понимаешь, оперативник профессору
Удальцову подробностей не докладывал, а Удальцов мне - тем более.
Существует тайна следствия.
- Хорошо, Павлик, тележурналист это хоть что-то. Это уже теплее. Я
попробую уточнить в прокуратуре... Вот что, позвони ему, пусть даст
оперативнику твой телефон, пусть скажет, что ты уже в Москве. Ну,
придумай какой-нибудь предлог.
Хлопнула дверь кабинета. Голоса затихли.
Беляева готова была приехать в следственный отдел прямо с утра. Она
сообщила, что у нее есть два часа свободного времени, с десяти до
двенадцати. Но Илья Никитич представил, сколько любопытных под разными
невинными предлогами станет заглядывать в его маленький кабинет, когда
по УВД пойдет слух, что у него сидит сама Елизавета Беляева. Вряд ли
удастся нормально побеседовать.
- Если не возражаете, я лучше подъеду к вам домой, прямо сейчас.
- Да, конечно. - Она подробно объяснила, как добираться.
Илья Никитич, ожидал, что попадет в роскошную квартиру, где комнат
не меньше пяти, а скорее всего, это будет двухэтажный пентхауз со
стеклянной оранжереей в одной из так называемых "лужковских" новостроек
для очень богатых людей.
Но оказалось, телезвезда живет в обычном сталинском доме, в
трехкомнатной квартире, без всяких оранжерей.
Без грима, в джинсах и свитере, Беляева выглядела, пожалуй, даже
привлекательней, чем на экране. Во всяком случае, так показалось Илье
Никитичу, который вообще не любил подкрашенных женских лиц.
- Чай? Кофе?
- Если чай в пакетиках, то лучше кофе.
- А если кофе растворимый, то лучше чай, - она улыбнулась, - я
сварю кофе потому что сама еще не завтракала. Честно говоря, я только
что встала и все никак не могу проснуться.
Илья Никитич заметил, что глаза у нее действительно сонные, даже
как будто воспаленные.
- Значит, убийцу Артема пока не нашли? - спросила она, стоя у плиты
и следя за пеной, поднимающейся в большой медной турке.
- Пока нет. Сколько лет вы были знакомы с Бутейко?
- Лет пять, не меньше, - она сняла турку с плиты, разлила кофе по
маленьким чашкам, села напротив, - вам, вероятно, уже сообщили, что у
нас с Артемом сложились очень скверные отношения.
- Да, мне говорили, и я видел несколько старых передач в записи.
- Какие именно передачи, если не секрет? - Она отхлебнула кофе,
поморщилась, потому что он был слишком горячий, встала, достала из
холодильника пачку грейпфрутового сока. - Вам налить?
- Да, немного. Спасибо.
Сок был ледяной. Она выпила залпом.
Илья Никитич понял, что она довольно сильно волнуется.
- Попробуйте кекс, - она кивнула на тарелку, на которой лежало
покупное печенье двух сортов и ломтики домашнего кекса, - это моя дочь
пекла. Получилось неплохо. Попробуйте.
Илья Никитич съел кусок.
- Сколько лет дочке?
- Недавно исполнилось двенадцать.
- Да, действительно у нее неплохо получилось, учитывая возраст.
Она улыбнулась и, кажется, немного успокоилась.
- Вы любите домашнюю выпечку?
- Очень люблю, - признался Илья Никитич, - скажите, Елизавета
Павловна, ваши отношения с Бутейко с самого начала не сложились? Или
были какие-то конкретные причины, из-за которых между вами возникла
вражда?
- Илья Никитич, вы так и не ответили, какие именно видели передачи.
Eqkh бы я знала, что вы успели просмотреть, мне было бы легче ответить
на ваш вопрос.
- Вы сначала расскажите в общих словах, что произошло, а о
передачах мы потом поговорим.
- Ну хорошо, - она еще раз улыбнулась, уже совсем спокойно и тепло,
- у вас, я вижу, есть профессиональные приемы ведения диалога. Мы
действительно терпеть не могли друг друга, - она вытащила сигарету из
пачки, стала вертеть в руках, - но это обычное дело на телевидении
...Закладка в соц.сетях
